Этой изменённой строкой из знаменитого "Слова к товарищу Сталину"
можно обозначить смысл присланной Юстасом статьи о реальности...
Нет.
НЕИЗБЕЖНОСТИ Изании.
B БЕСЕДКЕ С: Юстасом и А.В.Давыдовым
Я от дедушки ушёл...
У этой судьбоносной сенсационной статьи было скучное название:
“К вопросу о перспективах возникновения корпоративных юрисдикций".
Юстас:
- Интересная статья.
Об обмене товарами напрямую при помощи телекоммуникаций.
"Происходящий в настоящее время качественный скачок в развитии телекоммуникаций, усиленный радикальным обновлением самих способов создания базовых видов продукции, ставит государство в сложное положение.
Суть проблемы состоит в том, что новые технологии делают возможным создание неподвластных государству корпоративных юрисдикций, в которые легко и корректно можно будет перенести предпринимательскую деятельность.
Дело в том, что достижения интернет и нано-технологий, так называемой “водородной энергетики” и генной инженерии делают производство предельно рассредоточенным, гибким и ориентированным на обособленного потребителя. А возможность установления прямых равноправных связей - практически свободной от пространственно-временных ограничений.
Этим создаётся вещественная основа для взаимодействия, организованного по сетевым принципам.
Что подразумевает прямую связь всех участвующих сторон между собой, их структурное равенство.
И, как следствие, замену институциональных иерархий ситуативными, возникающими “под задачу”.
Интернет-технологии позволяют организовать совместную работу большого количества людей на основе их прямых связей друг с другом, без обязательного участия посредников в виде громоздких иерархических структур.
И, снимая с коммуникаций почти все пространственно-временные ограничения, обеспечивает превосходство потребительских качеств электронных форм взаимодействия.
Другие же из упомянутых технологий, подкрепляя тенденцию “соединения всего со всем”, вместе с этим обеспечивают нарастание информационной составляющей в производстве всех без исключения товаров, работ и услуг.
Всё это в ближайшей перспективе резко сокращает потребность экономики в формальных, построенных на чиноначалии управленческих структурах.
Устанавливает господство электронных форм ведения бизнеса. И делает виртуальное пространство, а не чью-либо суверенную территорию, местом совершения экономических событий для очень многих видов таких явлений.
Кроме того, возможность установления прямых связей всех со всеми обезоруживает все системы контроля экономических отношений, опирающиеся на знание инструментов и средств.
И, прежде всего – государственные.
Причина этого кроется в том, что “связь всех со всеми” подразумевает беспрецедентно высокую множественность вариантов взаимодействия по любому конкретному поводу. А значит, и способов достижения желаемого.
Причём каждое появление нового участника сетевых взаимоотношений (изанина - Юлия) во много раз увеличивает число этих способов.
Поэтому возможность связи всех со всеми создаёт ситуацию, когда для любого действия всегда найдётся доселе неизвестная форма его реализации.
А контролировать неведомое невозможно.
То есть, становятся реальностью общедоступные и независимые электронные “площадки”, предоставляющие на договорной основе практически весь спектр сервисов, необходимых для ведения предпринимательской деятельности.
От платёжных систем, бухгалтерии, делопроизводства и средств коллегиальной работы до правовой и страховой защиты нарушенных прав своих участников.
Причём нет объективных ограничений на то, чтобы физически разместить вне какого бы то ни было государства средства, поддерживающие эти площадки.
Существующие же концепции механизмов налогообложения бессильны перед такой перспективой, поскольку все они основываются на том, что объект налогообложения должен быть привязан к какой-либо суверенной территории.
* * *
Корпоративные юрисдикции, конечно, столкнутся со сложностями.
Наиболее серьёзными из которых являются невозможность полностью перевести в электронные формы процесс создания, реализации и потребления материальных благ.
Неотработанность собственно корпоративных инструментов урегулирования имущественных споров.
А также технологий взаимной конвертации внутренних платёжных средств этих юрисдикций и общепризнанных валют.
(Этим и займётся Изания - Ю.И.)
В этой связи можно ожидать, что, по всей видимости, сложится следующая направленность действий сторон, заинтересованных в решении данных проблем.
Как представляется, усилия по выводу операций с вещественными ценностями из-под государственных юрисдикций будут в основном направлены на создание такого положения дел, когда затраты государства на контролирование таких операций превзойдут средства, зарабатываемые фискальной системой.
Для этого создатели кооперативных юрисдикций, прежде всего, обеспечат недоступность для государства деловой документации своих клиентов о проводимых ими операциях с материальными ценностями.
Ведь на самом деле налогами облагаются не сами операции, а отчётность о них.
Кроме того, данная услуга корпоративных юрисдикций наверняка будет дополнена предоставлением надежной “документации прикрытия”.
На тот случай, если клиенты столкнутся с физическим контролем операций с вещественными ценностями со стороны представителей государственных органов.
Ещё одним способом обессмысливания фискальных усилий государства, видимо, станет создание “дурной бесконечности” объектов контроля путём юридического дробления производства.
То есть предельное, вплоть до уровня “предпринимателя без образования юридического лица”, разнесение технологических процессов по формально независимым соисполнителям.
Следует заметить, что в силу беспрецедентной гибкости взаимоотношений, построенных по сетевым принципам, невозможно заранее предсказать все те ухищрения, которые будут постоянно придумываться для вывода операций с вещественными ценностями из-под государственных юрисдикций.
В принципе, передовые информационные технологии позволяют организовать такую систему торговли, в которой товары будут обмениваться друг на друга БЕЗ ПОСРЕДНИЧЕСТВА КАКОГО-ТО БЫ ТО НИ БЫЛО ОБЩЕГО ЭКВИВАЛЕНТА СТОИМОСТИ.
Появление же безденежной экономики современное государство не выдержит, поскольку деньги являются его ключевым инструментом.
Ко всему этому надо добавить и то, что корпоративные юрисдикции смогут предоставлять и привычные адвокатские, аудиторские и консалтинговые услуги, использование которых также эффективно снижает отчисления государству.
Таким образом, государство попадает в ситуацию вынужденной конкуренции с юрисдикциями иной породы, не имея перед ними каких-либо исключительных преимуществ.
Данными преимуществами располагают как раз корпоративные юрисдикции.
Это и более низкая себестоимость, и, что важно, малая цена “утилизации”.
То есть способность легко прекращать своё существование”.
(Александр Владиславович Давыдов – начальник отдела стратегического анализа и прогнозирования информационно-аналитического управления Аппарата Совета Федерации.)
* * *
Эта присланная Юстасом статья, на которую практически никто не откликнется, была для меня посланием с Небес.
Именинами сердца, подобно радуге. Которую Господь однажды перекинул через железнодорожное полотно в день моего дня ангела, когда спешила в храм на электричку.
И как в тот раз, хотелось плакать от восторга.
Изания, моё непризнанное дитя по имени Утопия – то ли есть, то ли нет – так, фантом, кукла, которую безумная мать исступлённо укачивает – вот она...
Живая, сильная и неуязвимая, из плоти и крови.
В пелёнках из скучных мудрёных слов неизвестного господина Давыдова.
Где каждое бьёт в точку, откликается в сердце.
И я наконец-то вижу её, мою Изанию, такой, как задумала, - от книжного младенчества, интернетовской подростковости и юности. Все надоевшие фантомные варианты проекта...
Вдруг ожившие, слившиеся с этим, как прикосновение волшебной палочки, как поцелуй принца.
“Неподвластные государству корпоративные юрисдикции”!
Заголовок, отразивший вполне реальный образ справедливой и всесильной воительницы будущего. Способной по велению свыше повернуть-таки колесо истории.
Снова и снова перечитываю этот распечатанный на двух страницах листок. Уже знаю текст наизусть, декламирую знакомым в редакции и незнакомым в электричке.
Борис вздыхает:
- Мы не доживём.
Приехавшие в гости на дачу Вика с Алёшей слушают вежливо, но равнодушно – может, не врубаются?
Рассказывают, в свою очередь, как отремонтировали сами кухню в московской квартире, о купленной в рассрочку стиральной машине...
Кого хочу убедить, что не чокнутая, – их или себя?
Если их, то, похоже, эффект обратный, всем плевать на “независимые корпоративные юрисдикции”.
Но я уже не одинока – со мной господин Давыдов.
Не просто какой-то псих из соседней палаты, а начальник отдела стратегического анализа и прогнозирования…
Потом приезжают Наташка со своим Димочкой – удачная получилась пара. И квартирку от бабули по наследству получили – в “Лесном”, и зарабатывают оба неплохо: он - в депо электриком, она – администратор в большом магазине.
Правда, работа практически без выходных, с утра допоздна и всё время на ногах. Наташа жалуется, что болят вены.
Я и им впариваю про “корпоративные юрисдикции” – Наташка вроде заинтересовалась, задаёт вопросы, кивает.
А может, из вежливости…
Бетянка Юлия...
Даже не знаю, сколько из них, кивающих, действительно “врубались”, загорались или просто делали вид. А сами мысленно крутили пальцем у виска в мой адрес...
Вспомнились звонки и походы в Думу – к лидерам оппозиции и их аппарату, в посольства, в Бурляевский “Золотой витязь” - где-то возле театра кукол.
По фирмам-однодневкам с “благими намерениями”. К ребятам из кружка Ричарда Косолапова. В офис Виталия Третьякова в районе Зоопарка...
Везде выслушивали, ахали-охали , обещали “кому-то показать, с кем-то проконсультироваться”.
Жаловались на жуткую занятость и неразрешимые проблемы.
Не желая знать, что вот же он, заветный выход за старым холстом на стене– моя Изания!
Третьяков передал через секретаршу, что “очень интересно” и чтоб я позвонила через пару недель.
Через пару недель секретарша сообщила, что “извините, ничего не вышло”.
Что именно “не вышло” – не знаю до сих пор.
Теперь всякий раз переключаю его “Что делать?” на другую программу. А раньше смотрела.
Обидно, Вань…
Потом отважилась прорваться на приём к настоятелю нашего храма.
Отсидела после службы длинную очередь у его кельи, вручила несколько своих книжек и распечатку проекта Изания.
Вкратце рассказала, в чём суть.
Батюшка вроде бы заинтересовался , - да, хорошо бы нечто подобное организовать. А то уж и с церковного имущества, включая земли, хотят взимать налоги...
Он выглядел очень усталым, оно понятно – такая нагрузка, небось, ещё и не завтракал...
Мне стало стыдно. Я сама себя неважно чувствовала – может, магнитная буря...
Побыстрей распрощалась, в отчаянии попросив также передать книжки и проект известному “авторитету” - спонсору и жертвователю храма.
Оставила свои координаты…
Ушла с ощущением - что-то не то делаю.
Перед глазами стояло пепельно-серое лицо батюшки – всё-таки двигать колесо истории должны молодые и здоровые.
Но тут же вспомнились отцы-пустынники.
Немощные, но сильные духом…
Чем кончилось – не ведаю.
Наверное, так и пылятся мои творения в батюшкиной келье в ворохе папок, брошюр, писем и газетных вырезок…
Но сегодня на душе праздник, именины сердца.
Профессионал и чиновник Давыдов не только верит в нашу с Изанией реальность, но и побаивается её.
Предупреждает власти о возможных последствиях.
То-то, знай наших!
И всего делов-то – собрать базу данных о производителях и напрямую состыковать их с потребителями в закрытой системе...
А я сижу на даче с больным мужем, по-прежнему пашу на цветочной ниве, зарабатывая на “Дверь в потолке”.
Бегаю от ментов с вёдрами букетов. По вечерам строчУ эту самую “Дверь” и отвечаю “гостям”.
По-прежнему чокнутая соседка шастает с рулеткой вдоль нашего завалившегося забора, скандалит при встрече, беснуется по поводу каких-то украденных нами до революции соток, время от времени бомбардируя повестками в суд.
И алкаши шляются к мужу по поводу и без. Или он к ним удирает. А потом скорая...
Сама удивляюсь, откуда у меня берутся силы.
Спасибо, господин Давыдов...
Нет, всё равно надо что-то делать, а не ждать, пока, как сказал кто-то у нас на форуме, “дурик прозреет”...
Надо, Федя…
Июль, 2002 г.
Библиотека
- Информация о материале
- Юлия Иванова
- Категория: Рассказы
- Просмотров: 874
Автору рассказа «Веснушка» комсомолке Юлии Ивановой 20 лет. Это - ее первое выступление в печати. Ю. Иванова - студентка III курса факультета журналистики МГУ.
Почему ее прозвали веснушкой, эту тихую шестнадцатилетнюю девочку без единой веснушки? Пожалуй, этого никто не смог бы объяснить.
Внешность ее так непримечательна, что даже Лиля, мечтавшая прослыть в школе самой хорошенькой и видевшая во всех девочках своих соперниц, всюду водила ее с собой и спокойно знакомила со своими поклонниками. Плавала Веснушка «собачьим стилем», танцевала не лучше, чем плавала, и мать грустно вздыхала, видя, что даже в самых нарядных платьях дочь выглядит просто серым котенком. В школе Веснушка числилась «ученицей средних способностей» с неизменной пятеркой по прилежанию. Общественные поручения ей доверяли лишь самые легкие. Как - то поручили поливать цветы е классе, но и с этим она не справилась: умудрилась разбить горшок и поломать недавно привитое деревце лимона. Девочки стали было ругаться, потом махнули рукой: что с нее возьмешь - неудачница!
Казалось, у Веснушки есть все основания быть недовольной жизнью. Но наступило лето, первое Веснушкино дачное лето, оно открыло ей щедрый зеленый мир, полный запахов, красок, и Веснушка забыла все свои огорчения.
Она часто убегала с заросшего цепкими кустами ежевики участка прямо в лес, такой шумный, лохматый. Шла по петляющей тропинке, словно выбритой в колючей щетине лесной травы, перебиралась через речушку, поднималась по крутому обрыву, бродила вокруг старого, полусгнившего сруба, в котором всегда было сумрачно и удивительно тихо, только постанывали под ногами доски пола да деревья заглядывали в пустые квадратные окна. Вечером, когда солнце спускалось совсем близко к деревьям, их мохнатые папыначинали ловить его. Оно не давалось, скользило между стволами, но постепенно смирялось, и небо, вначале нежно - розовое, как щека девушки, потухало, бледнело. Тогда в мир незаметно прокрадывалась синева, густела, и по траве начинали скользить лимонные блики луны.
Нет, Веснушка вовсе не скучала одна. Но иногда она приходила и к волейбольной площадке, где собиралась молодежь. Это была шумная, озорная компания. Босоногие, загорелые мальчишки и девчонки слушались почему - то только одного строгого, неразговорчивого Юрку - комсорга. Про этого всегда аккуратного, подтянутого паренька рассказывали чудеса: будто он за девять лет учебы в школе не получил ни одной двойки, ни разу не остался на вечере после торжественной части и добровольно читал не только толстые медицинские книги (Юрка мечтал стать хирургом), но и Гегеля «для общего развития».
Его никогда на видели с девушкой; во время игры в фанты он решительно отказывался целоваться, заявляя, что «скорее луна упадет на землю, чем он сделает что - либо подобное».
За глаза над Юркой смеялись, называли сухарем, но по первому же его требованию послушно шли коллективно читать газеты или полоть картошку в соседнем колхозе, потому что никто не умел так мастерски погасить мяч, как Юрка, ни у кого копье не летело так далеко, никто, кроме Юрки, не рисковал играть в шахматы с второразрядником Костей, не умел так быстро отвечать на самые разнообразные вопросы.
Веснушке нравилось наблюдать за Юркой во время игры в волейбол. Темный завиток волос то и дело спадал ему на лоб, лицо становилось совсем ребячьим, только брови всегда были строго сдвинуты. Он никогда не оставался вечером на танцы, считая их «пустым, мещанским времяпрепровождением».
В конце июня наступили погожие дни и на лугу за рекой поспела земляника. На открытых полянах ягоды были небольшие, но необыкновенно сладкие, а в густой траве низин они еще только чуть розовели. Веснушка пришла туда с плетеной корзинкой, окрашенной изнутри ягодным соком, но вдруг забыла о землянике и начала собирать цветы, потом прилегла на траве.
«А вдруг я бы родилась слепая, - почему - то пришла ей в голову мысль, - и мне было бы все темно. Вот так...» Она закрыла глаза, но розовый солнечный свет проник сквозь веки. Веснушка прикрыла их ладонями, но тут ей стало не по себе, она испуганно открыла глаза и увидела ослепительное васильковое небо, венчики солнечноглазых ромашек.
Неожиданно что - то со свистом разрезало воздух и шлепнулось рядом на траву. Это было копье. Веснушка удивленно рассматривала обструганную палку с железным наконечником, и вдруг перед нею вырос Юрка. Он был бледен.
- Нашла где спать... Ведь я тебя чуть не убил.
Веснушка заметила на Юркином лице серьезную складочку между бровями.
- А ты, кажется. Веснушка, которая ничего не умеет?
Веснушка виновато опустила глаза.
- Все глупостями занимаешься, цветочки - ягодки собираешь? Скажи, почему ты всегда одна, никогда не подходишь к ребятам?
- У меня ничего не получается, а они смеются...
Юрка долго с любопытством разглядывал девушку, лотом решительно положил ей руку на плечо.
- Как твое настоящее имя?... Валя? Так BOT, Валя, отныне я сам беру над тобой шефство, чтобы ты стала полноценным человеком, а не размазней. Во - первых, сейчас же забудь про слово «не умею», а во - вторых, пойдем к нам...
На волейбольной площадке заседал литературный кружок. Юра делал доклад о Данте.
- Итак, Флоренция конца тринадцатого века - город нищеты и пышности, скупости и расточительности, звона золота и оружия, сладостных звуков скрипки и виолы. Город, из которого изгнан великий Данте, принадлежащий к побежденной партии «белых» гвельфов. Муки скитаний и, наконец, «Божественная комедия» - плод долгих раздумий этого противоречивого поэта, одиноким гигантом стоящего на грани двух эпох: жестокого средневековья и нового времени. Мрачна и богата его фантазия, живого среди мертвых, страдающего среди караемых...
«Ого, как умеет Юрка рассказывать!» - позавидовала Веснушка.
На щеках у Юрки выступили пятна от волнения, глаза блестели, но голос был ровный, чуть глуховатый, как из - под земли.
Веснушка представляла себе мучения грешников в аду так живо, что у нее по спине бегали мурашки.
Народу собралось много. В тени под деревом удобно расположился на газете какой - то старичок. Он внимательно слушал, приставив ладонь к уху...
Вот Юра кончил, выпил стакан воды.
- У кого будут вопросы?
Никто не отозвался. И вдруг:
- У меня вопрос, молодой человек. - Старичок с трудом поднялся и подошел к докладчику. - Вот вы тут горячо, складно говорили о факторах, обусловивших создание «Божественной комедии», но почему - то ни разу не упомянули о прекрасной Беатриче, путеводной звезде поэта. А ведь поэма задумана как прославление ее памяти!
Юра растерянно возразил:
- Но ведь личность этой дамы не установлена! Скорее всего, она или миф, или плод фантазии автора...
- Нет, позвольте, юноша! Нам известно, что в 1283 году Беатриче прошла по улице в белоснежном платье и «в неизреченной своей милости» поклонилась Данте. Тогда он написал свой первый сонет и стал поэтом. А в «Новой жизни» он решает учиться, чтобы создать труд, достойный Беатриче, то есть свою будущую «Комедию». «Если будет воля того, кто дает жизнь всем, и век мой продлится еще на несколько лет, я надеюсь сказать о ней такое, что никем и никогда не было сказано», - процитировал старичок наизусть.
Юра с уважением посмотрел на него, но не сдался.
- Неужели вы серьезно верите, что промелькнувшая на улице женщина могла оказать решающее влияние на создание такого серьезного философского произведения, как «Божественная комедия»?
- А почему бы и нет?... «Когда любовью я дышу, то я внимателен; ей только надо мне подсказать слова, и я пишу» - это строчки из знаменитой поэмы Данте. И как прекрасно: любовь создает искусство, искусство питает любовь...
- Поразительное легкомыслие, а еще литературовед! - ворчал Юра, когда они вдвоем с Веснушкой возвращались домой. - Вот такие ученые и портят молодежь излишней романтикой, а потом удивляются, откуда берутся а комсомоле хлюпики и донкихоты...
«Он все время ругается, а мне нравится быть с ним рядом, - подумала Веснушка. - Почему?» Она не знала.
Прощаясь, Юра велел ей обязательно прийти сегодня на опыты по оживлению лягушек. И хотя в этом зрелище не было ничего привлекательного, Веснушка нетерпеливо ждала вечера. Почему? Она не знала. Так же, как не знала, зачем после его ухода очень долго стояла, прижавшись щекой к березе, и улыбалась, а потом ни с того ни с сего подумала, что имя «Юра» - это что - то круглое, золотистое, надоедливое, как пчела, и оно кружится рядом, потому что в воздухе слишком пахнет медом...
В воздухе пахло медом.
«Юра», - вспомнила Веснушка, просыпаясь и жмурясь от солнца. Поеживаясь от утренней свежести, она подбежала к окну. Совсем не для того, чтобы подкараулить, как «сухарь» пойдет за водой, просто взглянуть на голубей, с забавной важностью гуляющих по соседней крыше.
Но вот в кружеве придорожных акаций показалась белая тенниска... Веснушка сломя голову помчалась на кухню и, на ходу выплеснув воду из ведер, полетела с ними к воротам. Мать удивленно проводила ее глазами: что за необычайное трудолюбие?!
Да, Веснушка готова была целый день таскать воду из колодца. Наградой за это было одобрительное Юркино: «Работаешь?» Она шла за ним на волейбольную площадку и там, не обращая внимания на насмешки зрителей, усердно пыталась принимать трудные мячи. Юра учил ее плавать на спине - она послушно выполняла его советы и безропотно шла ко дну. Веснушка не засыпала, когда он читал вслух «Илиаду», мужественно ловила лягушек для его опытов, прямо руками прикасаясь к их холодной слизистой коже.
Домой она приходила усталая, вся в синяках и царапинах, гасила свет и, закутавшись в одеяло, садилась на подоконник. Ветер дул с реки. Он приносил с собой холодное дыхание белых лилий и горьковатый аромат черемуховых листьев. Где - то смеялись девушки. В крошечном мезонине Юркиной дачи долго не гас зеленоватый огонек настольной лампы. Веснушка представляла себе, как он сидит, склонившись над какой - нибудь толстой книгой; волосы падают ему на лоб, и он задумчиво отводит их рукой... Юрка будет искусным хирургом: у него длинные, тонкие пальцы...
В то памятное утро Веснушка целых полчаса не отходила от зеркала. Солнце запуталось в волосах, чуть рыжеватых и пушистых, и она расчесывала их вместе с солнечными лучами. В зеркале Веснушка пристально рассматривала свои глаза цвета сухой травы, нежный овал лица и смуглую кожу. «А косички мне явно не идут...»
Веснушка собрала волосы на затылке в пышный узел, заколола мамиными шпильками, достала из шкафа новое бледно - зеленое платье, долго завязывала бант у пояса.
- Ладная у тебя дочка растет, Анна Ивановна, - заметила молочница, глядя в окно. - Смотри, совсем невеста!
Веснушка прошла мимо молочницы легко, чуть покачиваясь и откинув назад голову. Она больше не сутулила плечи, и платье сзади не топорщилось, как обычно.
Долго спишь! - Юрка прилаживал к щиту кольцо для баскетбола. - Какой сон видела?
Он даже не заметил, что у Веснушки новое платье и другая прическа.
Да, она видела сон... Подводное царство, коралловые рощи и роскошные голубые дворцы. Русалки плели для принца качели из водорослей, а он улыбался только Веснушке, красивый, светловолосый (она равнодушно смотрела на темную голову Юрки).
- Какие - то тебе несоветские сны снятся: русалки, дворцы, принцы! Сразу видно, что в голове всякая ерунда...
Веснушка вздохнула и робко предложила совершить прогулку на велосипеде. Правда, она ненавидела эту резвую машину, на которой так трудно удержаться, но зато Юра добрел, заливая йодом Веснушкины ссадины...
- Вдоль дороги такие красивые тополя... - добавила она тихо.
- Запомни слова Базарова: природа не храм, а мастерская, и человек в ней - работник. А потом у тебя и так ноги исцарапаны, словно ты прошла по ковру из живых котов. Что - то у нас с тобой успехов не видно, но знай: я в тебя верю. Старайся!
Юра дал ей толстую «Химию», отметил карандашом главу:
- Выучи, а потом расскажешь мне. Пришел' Костя с коробкой шахмат под мышкой. Мальчики устроились прямо на траве, расставили фигуры, а Веснушка, сидя на скамье, машинально стала перечерчивать с книги на бумагу структурные формулы, похожие на причудливых пауков. Время от времени она посматривала на Юру, увлекшегося игрой: он сидел прямо у ног Веснушки, и ей было видно, как пестрая букашка ползала у него по волосам.
Сосредоточенная складочка между его бровями по - прежнему не исчезала, но глаза были хитрые - хитрые, озорные: видно, Юра придумал интересный ход...
Веснушка хотела крепко запомнить и эти глаза и эту складочку, чтобы потом вспоминать, вспоминать... Она перевернула листок бумаги, с минуту сжимала в пальцах карандаш, потом слабо наметила овал лица, лоб, решительную линию подбородка, губы. Нос получился неважно, но Веснушка уже перешла к глазам, она рисовала и рисовала, быстро работая то одним концом карандаша, то другим, где был прикреплен ластик.
И вдруг хитринки из Юркиных глаз попали на бумагу. Прямо на Веснушку смотрели такие живые, знакомые мальчишечьи глаза из - под серьезно сдвинутых бровей, что ей сделалось страшно. Листок выскользнул из ее рук и упал на доску.
- Ты что, заснула? - Юрка поднял листок, взглянул на Веснушку. - Это твоя работа?
Несколько секунд он внимательно рассматривал рисунок, потом молча протянул Косте. Тот изумленно свистнул:
- Здорово похоже... Нос подкачал, но глаза - то совсем твои. Ай да Веснушка!
Юрка встал и, не отводя глаз от своего портрета, взял девушку за руку. Лицо у него было торжественное.
- Вот что значат правильные методы воспитания... В тебе родился талант. Ты талантлива, понимаешь?
А Веснушка вдруг вырвала у него рисунок и побежала, не разбирая дороги, через кусты и коряги. Из ее волос падали мамины шпильки, пыльные ветки орешника цеплялись за плечи...
Веснушке показалось странным, что дома ничего не изменилось. По - прежнему пронзительно взвизгивала калитка, шелестели липы под окном, соседская девочка строила на полу дом из кубиков, и мама гремела на кухне кастрюлями, будто ничего не произошло. Только Веснушка перестала быть Веснушкой. Потрясенная, она сидела на кровати, прижав к щекам ладони. Талант... Стало быть, она сможет нарисовать молочно - синий туман над рекой, солнечные искры на омытых дождем листьях, цветочную клумбу, ласковые морщинки у маминых глаз - все, что ни пожелает!
Ей сейчас же захотелось нарисовать что - нибудь. Она попробовала запечатлеть соседскую девочку, сидевшую на полу, ее забавное сосредоточенное личико, крутолобое, с вытянутыми от напряжения губами...
Но на этот раз у Веснушки ничего не получилось: на рисунке было какое - то другое лицо, грустное и совсем не детское. Веснушка бросила карандаш. «Вот и все...» - с отчаянием проговорила она. Юра ошибся: ей оказалось под силу нарисовать только его портрет, потому что она очень хотела сохранить для себя эти строгие хитринки его глаз. И Веснушка спрятала рисунок в комод, на самое дно ящика...
Но взяться за карандаш ей все же пришлось: Юрка продолжал воспитывать.
- У тебя не должна кружиться голова, - важно заявил он на другой день. - Пойми, что талант в искусстве - это только пять процентов успеха, а в остальном дело решает труд. Ты должна все время практиковаться.
И она нарисовала его руку, сильную, загорелую, с длинными, гибкими пальцами и крошечной родинкой на запястье, потом - брошенную на землю куртку, еще теплую от его тела, раскрытую книгу, которую он только что читал. Получилось...
С этого дня их видели постоянно вдвоем. Веснушка рисовала для Юрки покосившийся мост через речку, дерево над обрывом, опутанную паутиной ветку бузины. Как - то они наткнулись на настоящего художника, угрюмого, небритого, в высоких охотничьих сапогах и широкой куртке, вымазанной масляной краской. По настоянию Юры веснушка показала ему свои эскизы. Художник поворошил их толстыми пальцами.
- Зелено, незрело, но способности имеются. Работайте, быть может, выйдет толк...
Он посоветовал Веснушке писать акварелью и показал, как смешивать краски.
Она работала, и Юрка был рядом, немного притихший, растерянный. Его почему - то стало волновать то, над чем он раньше привык лишь иронизировать.
Раньше он никогда бы не поверил, что сможет, например, часами любоваться каплей росы на кленовом листе, а теперь, наблюдая, как Веснушка переносит ее на бумагу, он чувствовал, что это не просто лист и вода, а что - то утреннее, чистое, радостное.
Страшно было смотреть вниз с обрыва, и она рисовала не только обрыв, но и этот страх. Самые обычные вещи словно преломлялись в тихой желтизне Веснушкиных глаз, и незаметно для себя он все чаще и чаще стал наблюдать эти превращения, ее глаза, волосы, неправильный профиль, забавную несмелую улыбку детских, слабо очерченных губ. Она водила рукой по бумаге, и от этого движения приоткрывалась на шее светлая полоска кожи, защищенная платьем от загара.
И когда Юрка ясно осознал в себе желание коснуться губами этой нежной полоски, он с ужасом понял, куда его привели педагогические опыты.
«Глупости, ничего не произошло, - тут оке начал он убеждать себя. - Просто немного раскис. Вот скоро кончится лето, и все...»
Лето действительно кончалось. В низинах, заросших папоротником, стали попадаться дружные семейства опят, мальчишки тащили домой орехи за пазухой, на станции продавали первые яблоки.
Юра уверял, что ему на даче до смерти надоело, без конца говорил о школе, товарищах, и его злило, что Веснушка только грустно, не протестуя, кивала головой, словно и не подозревала о том, как ему не хотелось уезжать...
И вот он наступил, последний вечер на даче. Весь день Юрка помогал дома укладывать вещи, а когда встретил Веснушку у проселочной дороги, хозяйки уже гнали домой коров.
С самого утра было жарко, собиралась гроза, но солнечные лучи проникали сквозь тучи, и все вокруг казалось желтовато - коричневым, как через дымчатые очки. Пахло парным молоком и грибами.
Они молча шли рядом, не зная, о чем говорить, и не решаясь смотреть друг на друга. Веснушка чувствовала какое - то тупое отчаяние, словно с переездом в город они окажутся на разных полюсах земли. Она желала только одного - чтобы время остановилось.
Но небо быстро темнело, на дорогу легли синие тени. Веснушка съежилась.
- Что это, уже ночь? Юрка осмотрелся.
- Нет, сейчас будет гроза.
И словно в подтверждение его слов длинная золотая нить прошила небо, раскатисто грохнуло где - то рядом, и среди внезапно наступившей тишины крупные, тяжелые капли заскреблись в сухих листьях придорожной канавы.
Веснушка заторопилась.
- Бежим, я знаю, где спрятаться... Совсем мокрые, они добежали до старого сруба, но и там дождь проникал сквозь дырявую крышу. Юра накинул свою куртку на плечи Веснушке. Оба подошли к окну.
На лесной опушке, в стороне от других деревьев, выделялся огромный красавец дуб. Казалось, что молнии пронизывали его ветви, прямо над ним раскалывалось небо. Испуганно трепетали осины, а он стоял прямой, непокорный.
- Смотри. - Юра указал на дуб. - Совсем один, а такой смелый, гордый. Он словно хочет всю грозу принять на себя...
Веснушка промолчала.
Гроза прошла быстро. По небу молоком разлилась звездная пыль, и только далеко над лесом тускло вспыхивали зарницы. Было холодно, сыро, но уходить не хотелось. Веснушка задумчиво рисовала мелом дуб на стене, такой одинокий в своей гордости.
- Видишь, чего ты добилась, совсем другим человеком стала. - Юра, улыбаясь, разглядывал рисунок. - А представь себе, вдруг мы встретимся через десять лет... Я буду молодым известным хирургом, ты - знаменитой художницей. И вот где - нибудь на выставке...
- Я никогда не буду художницей, потому что без тебя не смогу нарисовать даже стакана, - перебила Веснушка. Голос у нее дрожал.
- Это тебе только так кажется...
- Нет, не кажется. - Веснушка горестно уронила руки на колени. - Таланта у меня нет... Я умею рисовать только тебя - твое лицо, руки. Дерево, на которое ты 'смотришь, тропинку, на которой ты стоишь. Без тебя я насовсем останусь Веснушкой. Не уезжай...
«Любовь создает искусство», - вспомнил Юра слова старика - литературоведа. Но через мгновение ему было уже не до формулировок: он видел, как вздрагивали под курткой узкие плечики Веснушки, прислонившейся к стене.
- Валя, Валечка, ну подожди, перестань, прости меня, пожалуйста... - Юрка не знал, за что он просил прощения. - Ну, хочешь, мы будем в Москве вместе ходить в кино?
Но поняв, что сказал совсем не то, он неловко обнял ее за шею и почувствовал доверчивую, живую теплоту девушки. Тогда, закрыв глаза, Юрка стал жадно целовать ее соленые от слез щеки...
Веснушка подняла голову. Нет, луна с неба не упала, она так же спокойно смотрит на побежденного комсорга десятого «Б», как, по - видимому, смотрела шестьсот пятьдесят лет назад на влюбленного Данте. Луна осталась прежней, только, кажется, чуть потеплела, медленно таяли ее края прозрачными льдинками и разбивались в воздухе на крошечные серебристо - пепельные брызги.
"Смена" №1 1958г.
- Информация о материале
- Администратор
- Категория: Верни Тайну!
- Просмотров: 216
* * *
В холле стояла миска пирогов с рыбой и мясом - для круглых (знатных) дураков. Волк проявил к ней интерес, но те жадничали.
-Кар-р! Делиться надо. А то Волк вас самих съест!
- Информация о материале
- Юлия Иванова
- Категория: Дверь в потолке. Часть II
- Просмотров: 576
- Информация о материале
- Юлия Иванова
- Категория: Дверь в потолке. Часть I
- Просмотров: 574
На фото: Стол переговоров на Потсдамской конференции. 1945г.
1953-й год
Потом умрёт Сталин.
Мне будет только пятнадцать, и “вождь” для меня, как и для большинства, означал “Ведущий”.
Не начальствующий, не управляющий, не руководящий, а именно Ведущий, что подразумевало некую цель, причём очень важную.
Может быть, самую важную - путь к оправданию всей жизни.
Вернее, разные пути, ведущие к этому общему для всех оправданию под названием “Светлое будущее”.
Непременно вверх, а значит, к общей вершине. И впереди он, Вождь. В сапогах, маршальской фуражке, с заложенной за воротник кителя рукой.
Негромкий голос с акцентом, дымок трубки, тигровый прищур всевидящего хищника.
Покат тропы, подкрадывающиеся к стаду волки, летящий вниз камень – он видел всё.
“Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе”.
Это было сущей правдой. Практически никогда мой внутренний компас совести не указывал иное направление – вразрез с поступью Вождя. Хотя, собственно, было-то годов мне всего ничего.
Идти за ним приходилось всё время в гору, как мне, так и всей стране.
Это было непросто, иногда тяжко, но всегда интересно – а что там, за поворотом?
Мы были первопроходцами.
Порой отлынивали, сбивались с тропы, подтягивая друг друга в общий строй. Иногда щелчком по носу.
А если кто-то начинал бузить, он оборачивался и смотрел на нарушителей в упор, с прищуром.
Тогда в этом месте начиналась какая-то возня, в результате чего этот бузивший, или бузившие, вдруг исчезали куда-то бесследно. Ряды смыкались, и движение продолжалось.
Никогда Вождь не был для меня Богом и не заменял Его.
Сталин был в Кремле, на земле, а Бог – повсюду.
И под землёй, куда зарывали покойников - оттуда Он забирал хороших к себе на небо. И в светлых облаках над неведомой вершиной, откуда Ему всё было видно. И куда нас вёл Вождь.
Окончательно всё решал Бог, в том числе и судьбу самого Вождя.
И, когда на первой странице букваря я увидала портреты мёртвого Ленина и тогда ещё живого Сталина, внутренний компас решительно отодвинул земных вождей на полстраницы ниже, освободив место для Вечного.
О Ком так замечательно написал ещё неизвестный мне тогда Державин:
Дух, всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто всё Собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем: “Бог!”
Собою из себя сияя,
Ты свет, откуда свет истек,
Создавый всё единым словом,
В твореньи простираешь новом,
Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек!
Я не просто верила, что Бог есть Я изначально это знала каким-то внутренним ведением. Но, поскольку часто слышала от взрослых обратное, нашла объяснение в том, что свергнутые цари, помещики, капиталисты и оставшиеся после них несознательные злющие старухи в тёмных платках завели себе такого же злого бога.
Несправедливого, помогающего грабить, обманывать и мучить бедняков.
Это, конечно же, “не наш” бог. От него все беды, войны и несчастья, потому в него и не велят верить.
А наш, - добрый, всевидящий и невидимый, живёт на небе. За таинственной дверью в потолке, которая когда-либо откроется перед тем, кто никого не обижал. Защищал слабых, не крал и не обманывал.
Кто погиб за народное дело или умер под пытками, не выдав товарищей…
Кто строил города, прокладывал дороги, выращивал хлеб.
Писал хорошие добрые книги и сочинял песни.
Кстати, именно эти первые книги, фильмы и песни, тщательно отобранные школьной программой, как ни странно, поведали мне о “нашем Боге”.
И почти никогда так называемая “идеологическая пропаганда” не шла вразрез с показаниями внутреннего компаса. Глубинной шкалы ценностей того, что хорошо и что плохо.
Помню, как на уроке истории я возмутилась, почему расстреляли детей царя в Екатеринбурге – дети –то при чём?
Ответ учительницы, что их могли использовать когда-либо для восстановления монархии, объяснял, но не оправдывал.
Политическую борьбу тогда мой компас не вмещал – только систему ценностей, в которой не было места убийству детей во имя высшей целесообразности.
Сохранилась в школьном дневнике запись: “Смеётся на уроках дарвинизма”. Развеселила меня гипотеза нашего обезьяньего происхождения.
Твоё созданье я, Создатель! Твоей премудрости я тварь!
Источник жизни, благ податель, душа души моей и царь!
Твоей то правде нужно было, чтоб смертну бездну преходило
Моё бессмертно бытиё. Чтоб дух мой в смертность облачился,
И чтоб чрез смерть я возвратился, Отец! В бессмертие Твоё.
К чему я всё это? Да по поводу смерти вождя.
Даже мысли не было, что, может, не ходить на похороны – ну чего торопиться? Ведь сообщили – скоро тело набальзамируют, внесут в мавзолей.
И будет лежать века, как и Ильич, “вечно живой” - глядите себе на здоровье…
Нет, не “глядеть” я шла, когда рано утром, надев лыжный костюм, тёплые ботинки на шнуровке, только входящие в моду, и, сунув в карман пару бутербродов, решительно направилась к Дому Союзов. Ещё не зная, чем всё это кончится.
Вот теперь, спустя более полувека, вспоминаю, анализирую и понимаю – не глядеть.
Опять эти “должна” и “надо” гнали меня.
Но тогда я ничего и не собиралась анализировать – просто шла, куда все.
От нашего писательского дома на Лаврушенском до площади Свердлова всего-то полчаса ходьбы. Но оказалось - не тут-то было.
Словно вся Москва, и не только Москва, шла и ехала в тот день в одном направлении. Повсюду натыкаясь то на колонну грузовиков и автобусов, то на наряд милиции, пешей и конной, на везде жёсткое:
- Нет проходу!
Помню, как петляя и просачиваясь через какие-то дворы и переулки, добралась до Трубной. До той самой арки-убийцы, где уже тогда творилось неладное, раздавались визг и крики вперемежку с “раз-два – взяли!”.
Толпа напирала, рвалась туда, не зная, что ворота заперты.
Или ей уже было не до инстинкта самосохранения, гонимой тем самым “надо!”. Что всё более овладевало и мной.
Однако, всё же победила осторожность, или мой ангел-хранитель в лице двух мальчишек, поначалу тоже орущих: “взяли!” и увлекающих меня за собой.
Но затем, когда я приготовилась к очередному штурму, ребята вдруг протолкнули меня в узкий проход в толпе (народ расступился, чтобы выпустить растерзанную мамашу с истошно ревущим ребёнком).
И мы неожиданно оказались на тротуаре.
На мои разочарованные стенания и упрёки тот, что поменьше, румяный крепыш по имени Костя, процитировал задумчиво:
- Не, мы пойдём не таким путём.
- Не таким путём надо идти, - по-ленински согласился второй, Рустам.
Как потом выяснилось, из династии цирковых наездников, приехавших на гастроли, и брат мужа костиной тётки. Москвички и тоже циркачки.
Мы шли до вечера, кружа вокруг улицы Горького.
То приближаясь к цели, то отдаляясь. По крышам домов и гаражей, по чердакам и балконам. Под грузовиками и брюхами лошадей, по карнизам балконов.
Мы звонили в квартиры, чтобы нас пропустили на балкон пройти по карнизу к чердачной лестнице. И странно – нас пропускали. Молча кивнув, когда мы говорили: “к Сталину”.
Давно были съедены бутерброды и урюк, что был у ребят.
А о прочих естественных отправлениях мы и думать забыли – всё высушил и спалил всепожирающий огонь того мартовского дня.
Помню, как стояла на какой-то крыше. Внизу – протянутые руки Рустама:
– Прыгай, тут же невысоко!
Какое там “невысоко”!
Понимаю, что это – смерть, и всё же лечу вниз.
Стараюсь не приземлиться на сломанную два года назад ногу, сшибая Рустама.
-Корова, кто же так прыгает!
Но, слава Богу, оба живы, только болит бедро.
Потом обнаружу огромный синяк, но это чепуха.
А пока мы идём. Пароль: “Я живу на улице Горького, дом шесть”.
Милиция нам не верит.
Тогда начинаю плакать и врать о больной маме.
Совсем неподалёку медленно движутся делегации с венками.
- Стой, куда?!
Костя с Рустамом кидаются “на протырочку”, милиция – за ними.
И тогда я в суматохе ныряю под стоящую технику и врезаюсь в проходящую колонну. Прямо в грудь военного с траурной повязкой.
- Это ещё что?..
- Улица Горького, дом шесть, - продолжаю бормотать я сквозь слёзы, с ужасом сознавая, что мелю чушь.
И он всё понимает и, поморщившись, рывком разворачивает меня лицом к движению, крепко взяв под руку.
- Если что – ты со мной.
Киваю, глотая слёзы, со всех сторон стиснутая толпой молчаливых, смертельно уставших людей. То по сантиметру, то почти бегом продвигающихся куда-то. Потому что мне ничего не видно из-за слёз.
Запах хвои, рыдающая музыка, уже все кругом плачут, кому-то плохо.
- Товарищи, у кого-то был валидол?
Он лежит в венках и цветах. Уже не “с нами” и уже “не вечно живой”.
Принадлежащий иному измерению, вечности – это я понимаю как-то сразу и сразу успокаиваюсь.
Тоже смутно осознавая, что пришла не к нему, а к этой самой “вечности”.
Просить за него. Свидетельствовать о том, чего уже никогда не будет. Что ушло из нашей жизни вместе с ним.
Ушедшее было трудно и ужасно, но всё же прекрасно.
Они все пришли свидетельствовать – и фронтовики, и просто работяги.
И бабы из ближних и дальних деревень, и застывшие в своих куцых пальтишках студентки, и узбечка в цветастой безрукавке.
“У москвички две косички, у узбечки – двадцать пять”…
Этого уже никогда не будет. Кончается эпоха, которую мы прожили с ним.
Оборвалась ведущая вверх лестница, по которой мы поднимались за ним.
Сталинские пятилетки, приказы Верховного Главнокомандующего, победные салюты, “рапортуем товарищу Сталину, спасибо товарищу Сталину”…
“И сам товарищ Сталин в шинели боевой…”
Наверное, кто-то пришёл из любопытства. Кто-то – не пожелал идти, порадовался, выпил и закусил…
Но большинство явилось свидетельствовать.
О том же, о чём ходатайствуют по христианскому обряду провожающие усопшего в последний путь.
Или ничего, или только хорошее.
Нет, даже не о своей любви – народная любовь к правителю порой слепа и лукава. Привёл народ в кабак, к полному корыту, в чужие земли – вот тебе и любовь.
И так бывает.
Я потом долго размышляла, в чём же мы все свидетельствовали, но так и не нашла нужного слова. Просто плакали в неподдельном горе.
И бабьи навзрыд, и “скупые мужские слёзы” - они и были ходатайством.
И я вдоволь наревелась на чьём-то плече, и сразу стало легче. Потому что сделала это. Сделала, что была должна.
“Спасибо вам, что в дни великих бедствий о всех о нас вы думали в Кремле”, - вертелось в глупой моей голове.
- Проходите, товарищи, всем надо проститься…
“За то, что вы повсюду с нами вместе. За то, что вы живёте на земле”.
Уже не живёте. Жили.
Едва помню, как добралась до дому. Как мне там досталось на орехи – пронёсся слух о машинах, полных галош и трупов.
Как домашние ахали, увидав иссиня-чёрное пятно на бедре. Как стояла под горячим душем, уже ничего не чувствуя.
Спокойная за него и за нас, потому что мы не забудем.
Вечная память.
“За то, что вы жили на земле...”
* * *
РЕЧЬ ПАТРИАРХА АЛЕКСИЯ ПЕРЕД ПАНИХИДОЙ ПО И.В.СТАЛИНЕ, СКАЗАННАЯ
В ПАТРИАРШЕМ СОБОРЕ В ДЕНЬ ЕГО ПОХОРОН (9.03.1953 г.
Великого Вождя нашего народа, Иосифа Виссарионовича Сталина, не стало.
Упразднилась сила великая, нравственная, общественная.
Сила, в которой народ наш ощущал собственную силу. Которою он руководился в своих созидательных трудах и предприятиях. Которою он утешался в течение многих лет.
Нет области, куда бы не проникал глубокий взор великого Вождя.
Об его напряженных заботах и подвигах во время Великой Отечественной войны, давшими нам победу над сильным врагом и вообще над фашизмом; об его многогранных необъятных повседневных трудах по управлению, по руководству государственными делами - пространно и убедительно говорили и в печати, и, особенно, при последнем прощании сегодня, в день его похорон, его ближайшие соработники.
Его имя, как поборника мира во всем мире, и его славные деяния будут жить в веках.
Мы же, собравшись для молитвы о нем, не можем пройти молчанием его всегда благожелательного, участливого отношения к нашим церковным нуждам.
Ни один вопрос, с которым бы мы к нему ни обращались, не был им отвергнут. Он удовлетворял все наши просьбы. И много доброго и полезного, благодаря его высокому авторитету, сделано для нашей Церкви нашим Правительством.
Память о нем для нас незабвенна. И наша Русская Православная Церковь, оплакивая его уход от нас, провожает его в последний путь, "в путь всея земли", горячей молитвой.
В эти печальные для нас дни со всех сторон нашего Отечества от архиереев, духовенства и верующих, и из-за границы от Глав и представителей Церквей, как православных, так и инославных, я получаю множество телеграмм, в которых сообщается о молитвах о нем и выражается нам соболезнование по случаю этой печальной для нас утраты.
Мы молились о нем, когда пришла весть об его тяжкой болезни. И теперь, когда его не стало, мы молимся о мире его бессмертной души.
Молитва, преисполненная любви христианской, доходит до Бога.
Мы веруем, что и наша молитва о почившем будет услышана Господом.
И нашему возлюбленному и незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем Вечную Память".
(Журнал Московской Патриархии. 1953, №4. С.3)
1953-й год
Потом умрёт Сталин.
Мне будет только пятнадцать, и “вождь” для меня, как и для большинства, означал “Ведущий”.
Не начальствующий, не управляющий, не руководящий, а именно Ведущий, что подразумевало некую цель, причём очень важную.
Может быть, самую важную - путь к оправданию всей жизни.
Вернее, разные пути, ведущие к этому общему для всех оправданию под названием “Светлое будущее”.
Непременно вверх, а значит, к общей вершине. И впереди он, Вождь. В сапогах, маршальской фуражке, с заложенной за воротник кителя рукой.
Негромкий голос с акцентом, дымок трубки, тигровый прищур всевидящего хищника.
Покат тропы, подкрадывающиеся к стаду волки, летящий вниз камень – он видел всё.
“Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе”.
Это было сущей правдой. Практически никогда мой внутренний компас совести не указывал иное направление – вразрез с поступью Вождя. Хотя, собственно, было-то годов мне всего ничего.
Идти за ним приходилось всё время в гору, как мне, так и всей стране.
Это было непросто, иногда тяжко, но всегда интересно – а что там, за поворотом?
Мы были первопроходцами.
Порой отлынивали, сбивались с тропы, подтягивая друг друга в общий строй. Иногда щелчком по носу.
А если кто-то начинал бузить, он оборачивался и смотрел на нарушителей в упор, с прищуром.
Тогда в этом месте начиналась какая-то возня, в результате чего этот бузивший, или бузившие, вдруг исчезали куда-то бесследно. Ряды смыкались, и движение продолжалось.
Никогда Вождь не был для меня Богом и не заменял Его.
Сталин был в Кремле, на земле, а Бог – повсюду.
И под землёй, куда зарывали покойников - оттуда Он забирал хороших к себе на небо. И в светлых облаках над неведомой вершиной, откуда Ему всё было видно. И куда нас вёл Вождь.
Окончательно всё решал Бог, в том числе и судьбу самого Вождя.
И, когда на первой странице букваря я увидала портреты мёртвого Ленина и тогда ещё живого Сталина, внутренний компас решительно отодвинул земных вождей на полстраницы ниже, освободив место для Вечного.
О Ком так замечательно написал ещё неизвестный мне тогда Державин:
Дух, всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто всё Собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем: “Бог!”
Собою из себя сияя,
Ты свет, откуда свет истек,
Создавый всё единым словом,
В твореньи простираешь новом,
Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек!
Я не просто верила, что Бог есть Я изначально это знала каким-то внутренним ведением. Но, поскольку часто слышала от взрослых обратное, нашла объяснение в том, что свергнутые цари, помещики, капиталисты и оставшиеся после них несознательные злющие старухи в тёмных платках завели себе такого же злого бога.
Несправедливого, помогающего грабить, обманывать и мучить бедняков.
Это, конечно же, “не наш” бог. От него все беды, войны и несчастья, потому в него и не велят верить.
А наш, - добрый, всевидящий и невидимый, живёт на небе. За таинственной дверью в потолке, которая когда-либо откроется перед тем, кто никого не обижал. Защищал слабых, не крал и не обманывал.
Кто погиб за народное дело или умер под пытками, не выдав товарищей…
Кто строил города, прокладывал дороги, выращивал хлеб.
Писал хорошие добрые книги и сочинял песни.
Кстати, именно эти первые книги, фильмы и песни, тщательно отобранные школьной программой, как ни странно, поведали мне о “нашем Боге”.
И почти никогда так называемая “идеологическая пропаганда” не шла вразрез с показаниями внутреннего компаса. Глубинной шкалы ценностей того, что хорошо и что плохо.
Помню, как на уроке истории я возмутилась, почему расстреляли детей царя в Екатеринбурге – дети –то при чём?
Ответ учительницы, что их могли использовать когда-либо для восстановления монархии, объяснял, но не оправдывал.
Политическую борьбу тогда мой компас не вмещал – только систему ценностей, в которой не было места убийству детей во имя высшей целесообразности.
Сохранилась в школьном дневнике запись: “Смеётся на уроках дарвинизма”. Развеселила меня гипотеза нашего обезьяньего происхождения.
Твоё созданье я, Создатель! Твоей премудрости я тварь!
Источник жизни, благ податель, душа души моей и царь!
Твоей то правде нужно было, чтоб смертну бездну преходило
Моё бессмертно бытиё. Чтоб дух мой в смертность облачился,
И чтоб чрез смерть я возвратился, Отец! В бессмертие Твоё.
К чему я всё это? Да по поводу смерти вождя.
Даже мысли не было, что, может, не ходить на похороны – ну чего торопиться? Ведь сообщили – скоро тело набальзамируют, внесут в мавзолей.
И будет лежать века, как и Ильич, “вечно живой” - глядите себе на здоровье…
Нет, не “глядеть” я шла, когда рано утром, надев лыжный костюм, тёплые ботинки на шнуровке, только входящие в моду, и, сунув в карман пару бутербродов, решительно направилась к Дому Союзов. Ещё не зная, чем всё это кончится.
Вот теперь, спустя более полувека, вспоминаю, анализирую и понимаю – не глядеть.
Опять эти “должна” и “надо” гнали меня.
Но тогда я ничего и не собиралась анализировать – просто шла, куда все.
От нашего писательского дома на Лаврушенском до площади Свердлова всего-то полчаса ходьбы. Но оказалось - не тут-то было.
Словно вся Москва, и не только Москва, шла и ехала в тот день в одном направлении. Повсюду натыкаясь то на колонну грузовиков и автобусов, то на наряд милиции, пешей и конной, на везде жёсткое:
- Нет проходу!
Помню, как петляя и просачиваясь через какие-то дворы и переулки, добралась до Трубной. До той самой арки-убийцы, где уже тогда творилось неладное, раздавались визг и крики вперемежку с “раз-два – взяли!”.
Толпа напирала, рвалась туда, не зная, что ворота заперты.
Или ей уже было не до инстинкта самосохранения, гонимой тем самым “надо!”. Что всё более овладевало и мной.
Однако, всё же победила осторожность, или мой ангел-хранитель в лице двух мальчишек, поначалу тоже орущих: “взяли!” и увлекающих меня за собой.
Но затем, когда я приготовилась к очередному штурму, ребята вдруг протолкнули меня в узкий проход в толпе (народ расступился, чтобы выпустить растерзанную мамашу с истошно ревущим ребёнком).
И мы неожиданно оказались на тротуаре.
На мои разочарованные стенания и упрёки тот, что поменьше, румяный крепыш по имени Костя, процитировал задумчиво:
- Не, мы пойдём не таким путём.
- Не таким путём надо идти, - по-ленински согласился второй, Рустам.
Как потом выяснилось, из династии цирковых наездников, приехавших на гастроли, и брат мужа костиной тётки. Москвички и тоже циркачки.
Мы шли до вечера, кружа вокруг улицы Горького.
То приближаясь к цели, то отдаляясь. По крышам домов и гаражей, по чердакам и балконам. Под грузовиками и брюхами лошадей, по карнизам балконов.
Мы звонили в квартиры, чтобы нас пропустили на балкон пройти по карнизу к чердачной лестнице. И странно – нас пропускали. Молча кивнув, когда мы говорили: “к Сталину”.
Давно были съедены бутерброды и урюк, что был у ребят.
А о прочих естественных отправлениях мы и думать забыли – всё высушил и спалил всепожирающий огонь того мартовского дня.
Помню, как стояла на какой-то крыше. Внизу – протянутые руки Рустама:
– Прыгай, тут же невысоко!
Какое там “невысоко”!
Понимаю, что это – смерть, и всё же лечу вниз.
Стараюсь не приземлиться на сломанную два года назад ногу, сшибая Рустама.
-Корова, кто же так прыгает!
Но, слава Богу, оба живы, только болит бедро.
Потом обнаружу огромный синяк, но это чепуха.
А пока мы идём. Пароль: “Я живу на улице Горького, дом шесть”.
Милиция нам не верит.
Тогда начинаю плакать и врать о больной маме.
Совсем неподалёку медленно движутся делегации с венками.
- Стой, куда?!
Костя с Рустамом кидаются “на протырочку”, милиция – за ними.
И тогда я в суматохе ныряю под стоящую технику и врезаюсь в проходящую колонну. Прямо в грудь военного с траурной повязкой.
- Это ещё что?..
- Улица Горького, дом шесть, - продолжаю бормотать я сквозь слёзы, с ужасом сознавая, что мелю чушь.
И он всё понимает и, поморщившись, рывком разворачивает меня лицом к движению, крепко взяв под руку.
- Если что – ты со мной.
Киваю, глотая слёзы, со всех сторон стиснутая толпой молчаливых, смертельно уставших людей. То по сантиметру, то почти бегом продвигающихся куда-то. Потому что мне ничего не видно из-за слёз.
Запах хвои, рыдающая музыка, уже все кругом плачут, кому-то плохо.
- Товарищи, у кого-то был валидол?
Он лежит в венках и цветах. Уже не “с нами” и уже “не вечно живой”.
Принадлежащий иному измерению, вечности – это я понимаю как-то сразу и сразу успокаиваюсь.
Тоже смутно осознавая, что пришла не к нему, а к этой самой “вечности”.
Просить за него. Свидетельствовать о том, чего уже никогда не будет. Что ушло из нашей жизни вместе с ним.
Ушедшее было трудно и ужасно, но всё же прекрасно.
Они все пришли свидетельствовать – и фронтовики, и просто работяги.
И бабы из ближних и дальних деревень, и застывшие в своих куцых пальтишках студентки, и узбечка в цветастой безрукавке.
“У москвички две косички, у узбечки – двадцать пять”…
Этого уже никогда не будет. Кончается эпоха, которую мы прожили с ним.
Оборвалась ведущая вверх лестница, по которой мы поднимались за ним.
Сталинские пятилетки, приказы Верховного Главнокомандующего, победные салюты, “рапортуем товарищу Сталину, спасибо товарищу Сталину”…
“И сам товарищ Сталин в шинели боевой…”
Наверное, кто-то пришёл из любопытства. Кто-то – не пожелал идти, порадовался, выпил и закусил…
Но большинство явилось свидетельствовать.
О том же, о чём ходатайствуют по христианскому обряду провожающие усопшего в последний путь.
Или ничего, или только хорошее.
Нет, даже не о своей любви – народная любовь к правителю порой слепа и лукава. Привёл народ в кабак, к полному корыту, в чужие земли – вот тебе и любовь.
И так бывает.
Я потом долго размышляла, в чём же мы все свидетельствовали, но так и не нашла нужного слова. Просто плакали в неподдельном горе.
И бабьи навзрыд, и “скупые мужские слёзы” - они и были ходатайством.
И я вдоволь наревелась на чьём-то плече, и сразу стало легче. Потому что сделала это. Сделала, что была должна.
“Спасибо вам, что в дни великих бедствий о всех о нас вы думали в Кремле”, - вертелось в глупой моей голове.
- Проходите, товарищи, всем надо проститься…
“За то, что вы повсюду с нами вместе. За то, что вы живёте на земле”.
Уже не живёте. Жили.
Едва помню, как добралась до дому. Как мне там досталось на орехи – пронёсся слух о машинах, полных галош и трупов.
Как домашние ахали, увидав иссиня-чёрное пятно на бедре. Как стояла под горячим душем, уже ничего не чувствуя.
Спокойная за него и за нас, потому что мы не забудем.
Вечная память.
“За то, что вы жили на земле...”
* * *
РЕЧЬ ПАТРИАРХА АЛЕКСИЯ ПЕРЕД ПАНИХИДОЙ ПО И.В.СТАЛИНЕ, СКАЗАННАЯ
В ПАТРИАРШЕМ СОБОРЕ В ДЕНЬ ЕГО ПОХОРОН (9.03.1953 г.
Великого Вождя нашего народа, Иосифа Виссарионовича Сталина, не стало.
Упразднилась сила великая, нравственная, общественная.
Сила, в которой народ наш ощущал собственную силу. Которою он руководился в своих созидательных трудах и предприятиях. Которою он утешался в течение многих лет.
Нет области, куда бы не проникал глубокий взор великого Вождя.
Об его напряженных заботах и подвигах во время Великой Отечественной войны, давшими нам победу над сильным врагом и вообще над фашизмом; об его многогранных необъятных повседневных трудах по управлению, по руководству государственными делами - пространно и убедительно говорили и в печати, и, особенно, при последнем прощании сегодня, в день его похорон, его ближайшие соработники.
Его имя, как поборника мира во всем мире, и его славные деяния будут жить в веках.
Мы же, собравшись для молитвы о нем, не можем пройти молчанием его всегда благожелательного, участливого отношения к нашим церковным нуждам.
Ни один вопрос, с которым бы мы к нему ни обращались, не был им отвергнут. Он удовлетворял все наши просьбы. И много доброго и полезного, благодаря его высокому авторитету, сделано для нашей Церкви нашим Правительством.
Память о нем для нас незабвенна. И наша Русская Православная Церковь, оплакивая его уход от нас, провожает его в последний путь, "в путь всея земли", горячей молитвой.
В эти печальные для нас дни со всех сторон нашего Отечества от архиереев, духовенства и верующих, и из-за границы от Глав и представителей Церквей, как православных, так и инославных, я получаю множество телеграмм, в которых сообщается о молитвах о нем и выражается нам соболезнование по случаю этой печальной для нас утраты.
Мы молились о нем, когда пришла весть об его тяжкой болезни. И теперь, когда его не стало, мы молимся о мире его бессмертной души.
Молитва, преисполненная любви христианской, доходит до Бога.
Мы веруем, что и наша молитва о почившем будет услышана Господом.
И нашему возлюбленному и незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем Вечную Память".
(Журнал Московской Патриархии. 1953, №4. С.3)
- Информация о материале
- Юлия Иванова
- Категория: Дверь в потолке. Часть I
- Просмотров: 619
На фото: Та самая дача, построенная пленными немцами для маршала рыбалко,
а потом купленная отчимом. Сейчас там проживает Иосиф Кобзон.
(первая половина пятидесятых)
Вполне вероятно, что эту мою детскую вселенскую скорбь прочла в дневнике мама, потому что спрятала телескоп, а меня повела к психиатру.
Тот, видимо, порекомендует “амуротерапию”.
Мама, для начала, возьмёт меня с собой в Коктебель и станет знакомить с мужской половиной отдыхающих всех возрастов.
Мне станет ещё скучнее и я вообще возненавижу курорты.
Пока через несколько лет не научусь играть в преферанс. То есть буду всегда “при деле”.
Запомнится какой-то художник, нарисовавший мой портрет - дочерна загорелую хмурую девочку с косичками, и подаривший его мне.
Ещё - профессор Асмус, с которым мы нашли общую звёздную тему - к неудовольствию мамы. Он попросил меня приглядеться к одной из звёзд ковша “Большой медведицы” – не вижу ли я что-нибудь особенное?
Я сказала, что это звезда - двойная.
Асмус сообщил, что сие дано видеть не просто дальнозорким людям, но вообще людям с особым, мистическим зрением.
Совсем недавно я прочла в газете:
“У одной из звёзд “Большой медведицы” есть одна уникальная особенность. Но заметить её удаётся лишь подавляющему меньшинству. Чтобы увидеть замечательную особенность этой звезды, надо иметь одно-единственное качество – идеальное зрение.
Первыми такую несправедливость заметили ещё древнеегипетские жрецы. И сделали поразительные выводы. В одной из их культовых книг пишется, что “избранные, способные ЭТО видеть, лучше других отличают ложь и правду, друга и врага, верный шаг от опасного. Удача приходит к ним в двойном числе, а из двух неудач судьба оставляет им лишь одну”.
Впоследствии про эту удивительную звезду упоминали такие знаменитости , как Нострадамус, Генбек Хамзи, Карлос Кастанеда, Их исследования подтвердили и дополнили выводы древнеегипетских жрецов. Со всей определённостью было установлено, что у людей, видящих эту особенность, выше сопротивляемость к болезням, особенно вирусным. Лучше развита интуиция и память, значительно устойчивей психика, меньше вредных привычек. Выше у них и сексуальные возможности”.
Последнее, впрочем, я по-прежнему игнорировала.
Но мама не сдавалась, отведя треть нашего огромного дачного участка под волейбол, крокет и прочую молодёжную тусовку.
Народ начал собираться со всей Баковки, с окрестных деревень и даже из Переделкино.
Я же у забора на “земляничной поляне” буду возлежать на разостланном одеяле, листая какого-нибудь Гегеля или Шопенгауэра (идеалисты мне будут всё ближе).
Вокруг будет чудесно пахнуть земляникой, которую можно срывать прямо губами.
И буду лишь лениво откидывать ребятам подкатившийся волейбольный мяч, чтобы не помяли ягоды.
Наконец, отчим заявит, что ему эти вопли и стуки мешают творить очередную нетленку. Спорткомплекс прикажет долго жить, а публика переместится за забор на чей-то заброшенный участок с сараем.
Хитрая мама пожертвует мне патефон и всех об этом оповестит. Но поскольку приносить его и уносить я обязана буду лично, придётся из человеколюбия волей-неволей самой присутствовать на этой импровизированной танцплощадке.
В сарае без окон было почти темно, народ всё время менялся. Кто тебя пригласил на танго и тискает, понять невозможно.
Но что-то притягивающее в этом всё-таки было, и я всё неохотнее уходила в одиннадцать домой, и стопка пластинок становилась всё тяжелее.
Откуда-то появились Пётр Лещенко, Козин и Вертинский, к которому я сразу “прикипела”.
Однажды родители вывели нас с сестрой Надей “в свет” - на дачу Ореста Мальцева в Переделкине.
Был чей-то день рождения. Мне дали бокал шампанского, из которого я сразу от обилия знаменитостей порядочно отхлебнула.
А потом за пианино сел импозантный сутуловатый джентльмен (к нему подходило именно это определение) и запел:
- Самой нежной любви наступает конец,
Бесконечной тоски обрывается пряжа…
Я ещё не знала, что это – песня Вертинского.
И что так “хватать за душу” может только Александр Аркадьевич Галич. С которым мы через много лет будем играть в преферанс. Я
Я буду знать наизусть и распевать все его диссидентские песни, из-за чего нас с мужем не пустят в загранку.
Также он будет моим руководителем на семинарах молодых сценаристов.
Но тогда он пел “Дорогую пропажу”. И я вдруг с ужасом поняла, что плачу. Не просто какие-то там “скупые слезинки”, а по-настоящему, в три ручья.
Не знаю, заметил ли кто-нибудь мой позор. Александр Аркадьевич впоследствии вспоминал только про “двух прелестных девчонок”, которых сразу же увели спать.
А это я попросилась домой, всегда спасаясь бегством от слишком сильных эмоций.
Потом мы с “Никульками” (дочки-близняшки Льва Никулина), взмыленные, растерзанные, прорвёмся в ЦДЛ на концерт Вертинского.
И снова, как только он, похожий на старого журавля, взмахнёт руками-крыльями и затянет по-журавлиному печально:
Над розовым морем вставала лу-уна,
Во льду зеленела бутылка вина...
- я опять почувствую предательский ком в горле. Хоть на этот раз мужественно выпью чашу до дна и с мокрыми щеками досижу до конца концерта.
Я так и не привыкну к “восторгам” и “сердечным волнениям”, вызывающим у меня бурное отторжение типа аллергии, тахикардии. А иногда и состояния, близкого к рвоте.
Скоро наши танцы в сарае кончатся – какая-то местная шпана заберётся в соседнюю дачу, которую снимал сам Михаил Ильич Ромм. Будет скандал, облава и милиция.
Теперь на заброшенном участке будут тренироваться в прыжках в высоту лишь два спортивных мальчика, один из которых тоже проявит интерес к Шопенгауэру.
Идеалиста Артура мы будем одолевать плечом к плечу, страницу за страницей, сидя на ступенях криминального сарая и время от времени переставая что-либо соображать.
Потом наступит осень. Мальчик победит в каких-то соревнованиях.
Я захочу поздравить, но так и не найду номера телефона, записанного на оторванном уголке томика Шопенгауэра.
Подкатегории
Дремучие двери
Роман-мистерия Юлии Ивановой "Дpемучие двеpи" стал сенсацией в литеpатуpном миpе еще в pукописном ваpианте, пpивлекая пpежде всего нетpадиционным осмыслением с pелигиозно-духовных позиций - pоли Иосифа Сталина в отечественной и миpовой истоpии.
Не был ли Иосиф Гpозный, "тиpан всех вpемен и наpодов", напpавляющим и спасительным "жезлом железным" в pуке Твоpца? Адвокат Иосифа, его Ангел-Хранитель, собирает свидетельства, готовясь защищать "тирана всех времён и народов" на Высшем Суде. Сюда, в Преддверие, попадает и Иоанна, ценой собственной жизни спасающая от киллеров Лидера, противостоящего Новому Мировому Порядку грядущего Антихриста. Здесь, на грани жизни и смерти, она получает шанс вернуться в прошлое, повторив путь от детства до седин, переоценить не только личную судьбу, но и постичь глубину трагедии своей страны, совершивший величайший в истории человечества прорыв из тисков цивилизации потребления, а ныне вновь задыхающейся в мире, "знающем цену всему, но не видящем ни в чём ценности"...
Книга Юлии Ивановой пpивлечет не только интеpесующихся личностью Сталина, одной из самых таинственных в миpовой истоpии, не только любителей остpых сюжетных повоpотов, любовных коллизий и мистики - все это сеть в pомане. Но написан он пpежде всего для тех, кто, как и геpои книги, напpяженно ищет Истину, пытаясь выбpаться из лабиpинта "дpемучих двеpей" бессмысленного суетного бытия.
Скачать роман в формате электронной книги fb2: Том I Том II
Дверь в потолке. Часть I
Книга "Дверь в потолке" - история жизни русской советской писательницы Юлии Ивановой, а также – обсуждение ее романа-мистерии "Дремучие двери" в Интернете.
Авторские монологи чередуются с диалогами между участниками Форума о книге "Дремучие двери", уже изданной в бумажном варианте и размещенной на сайте, а так же о союзе взаимопомощи "Изания" и путях его создания
О себе автор пишет, выворачивая душу наизнанку. Роман охватывает всю жизнь героини от рождения до момента сдачи рукописи в печать. Юлия Иванова ничего не утаивает от читателя. Это: "ошибки молодости", увлечение "светской советской жизнью", вещизмом, антиквариатом, азартными играми, проблемы с близкими, сотрудниками по работе и соседями, метания в поисках Истины, бегство из Москвы и труд на земле, хождение по мукам с мистерией "Дремучие двери" к политическим и общественным деятелям. И так далее…
Единственное, что по-прежнему остается табу для Юлии, - это "государственные тайны", связанные с определенной стороной ее деятельности. А также интимная жизнь известных людей, с которыми ее сталкивала судьба.
Личность героини резко противостоит окружающему миру. Причина этого – страх не реализоваться, не исполнить Предназначения. В результате родилась пронзительная по искренности книга о поиске смысла жизни, Павке Корчагине в юбке, который жертвует собой ради других.
Дверь в потолке. Часть II
Книга "Дверь в потолке" - история жизни русской советской писательницы Юлии Ивановой, а также – обсуждение ее романа-мистерии "Дремучие двери" в Интернете.
Авторские монологи чередуются с диалогами между участниками Форума о книге "Дремучие двери", уже изданной в бумажном варианте и размещенной на сайте, а так же о союзе взаимопомощи "Изания" и путях его создания
О себе автор пишет, выворачивая душу наизнанку. Роман охватывает всю жизнь героини от рождения до момента сдачи рукописи в печать. Юлия Иванова ничего не утаивает от читателя. Это: "ошибки молодости", увлечение "светской советской жизнью", вещизмом, антиквариатом, азартными играми, проблемы с близкими, сотрудниками по работе и соседями, метания в поисках Истины, бегство из Москвы и труд на земле, хождение по мукам с мистерией "Дремучие двери" к политическим и общественным деятелям. И так далее…
Единственное, что по-прежнему остается табу для Юлии, - это "государственные тайны", связанные с определенной стороной ее деятельности. А также интимная жизнь известных людей, с которыми ее сталкивала судьба.
Личность героини резко противостоит окружающему миру. Причина этого – страх не реализоваться, не исполнить Предназначения. В результате родилась пронзительная по искренности книга о поиске смысла жизни, Павке Корчагине в юбке, который жертвует собой ради других.
Последний эксперимент
Экстренный выпуск!
Сенсационное сообщение из Космического центра! Наконец-то удалось установить связь со звездолетом "Ахиллес-087", который уже считался погибшим. Капитан корабля Барри Ф. Кеннан сообщил, что экипаж находится на неизвестной планете, не только пригодной для жизни, но и как две капли воды похожей на нашу Землю. И что они там прекрасно себя чувствуют.
А МОЖЕТ, ВПРАВДУ НАЙДЕН РАЙ?
Скачать повесть в формате электронной книги fb2
Скачать архив аудиокниги
Верни Тайну!
* * *
Получена срочная депеша:
«Тревога! Украдена наша Тайна!»
Не какая-нибудь там сверхсекретная и недоступная – но близкая каждому сердцу – даже дети её знали, хранили,
и с ней наша страна всегда побеждала врагов.
Однако предателю Плохишу удалось похитить святыню и продать за бочку варенья и корзину печенья в сказочное царство Тьмы, где злые силы спрятали Её за семью печатями.
Теперь всей стране грозит опасность.
Тайну надо найти и вернуть. Но как?
Ведь царство Тьмы находится в сказочном измерении.
На Куличках у того самого, кого и поминать нельзя.
Отважный Мальчиш-Кибальчиш разведал, что высоко в горах есть таинственные Лунные часы, отсчитывающие минуты ночного мрака. Когда они бьют, образуется пролом во времени, через который можно попасть в подземное царство.
Сам погибший Мальчиш бессилен – его время давно кончилось. Но...
Слышите звук трубы?
Это его боевая Дудка-Побудка зовёт добровольцев спуститься в подземелье и вернуть нашу Тайну.
Волшебная Дудка пробуждает в человеке чувство дороги, не давая остановиться и порасти мхом. Но и она поможет в пути лишь несколько раз.
Торопитесь – пролом во времени закрывается!..