*   *   *

О чём мы глючим
В кромешной пробке,
В желанной адской
Своей коробке?

Зависнув скопом
В асфальте, в топке -
Выносим жизни свои
За скобки...

Куда стоим мы?
За чем? Зачем?
Чем обернётся
Финал всех тем?

Пошто родились,
Росли, учились?
В любви женились,
В поту трудились?

Куда... не едем
И не стремимся?
Мечтой не грезим,
Душой не мчимся?

Будь ты хоть дважды -
Вальяжный, важный...
Или томимый
Духовной жаждой -

Куда вернёшься -
Пустой, ни с чем?
Зачем прорвёшься,
Коль стал
Никем?

Смешок холопский
Больной страны:

- Зато мы в пробке,
Как "там"... -
РАВНЫ!

Чудо-новости пришли -
На Руси царя нашли.
Долго мучились, искали -
И в финале...
Откопали.

Не еврей, не прохиндей -
Царских что ни есть кровей...
Этот Иоанн Шестой
Всем теперь - отец родной....

Парень взяток не берёт,
Олигархов не пасёт,
С детства мучеником стал,
За простой народ страдал.

То в тюрьме его гноили,
Потом шпагою пришили.
300 лет в земле сырой
Пролежал...
И стал святой.

В самый раз нам эти мощи
Для величия и мощи.
Чтоб явили миру диво.
 К выборам -
АЛЬТЕРНАТИВУ!

Я в Интернет, как на войну,
Иду сражаться за страну.
Твердят: - Страна твоя убита,
Давно всё предано, забыто,
Чужие здесь теперь живут,
И даже куры не клюют
Их деньги-грязь...Закрыто дело
И поле битвы опустело.

*   *   *

Но я с рассветом ухожу
Сражаться за свою страну...

Шинель, сума чрез плечо,
Плечо болит. И горячо
Ему от раскалённых слов,
В суму набитых до краёв.

Взрывоопасные, как мины -
Фольга, запал...За мандарины
Принять их можно, что висели
На детской новогодней ели,
Но лишь дотронуться захочешь -
Огнём опалит и отскочишь.

О нет, не трупно-ледяных -
Иду искать ещё живых,
Таких, как ты. Таких, как я -
Одна судьба, одна семья...
И в искупленье за вину
Тащу слова на ту войну.
И то ль на счастье, то ль на муку
Сума оттягивает руку.

*   *   *

Запал от сердца поджигаю,
И слово-мина улетает
В тоннель-поисковик. Спешу,
В кромешной тьме своих ищу.
Средь мЕрсов, джипов, вилл, витрин,
Среди  базаров и руин,
Средь мёртвых душ, бездушных тел
Зову того, кто уцелел.

Ищу раздавленных нуждой,
И неподъёмной суетой,
Враньём, оплёванной мечтой,
Бесстыдно-жалкой наготой
И беспросветной пустотой...

Ищу поверженных, больных,
Совсем бездвижных, но живых.
Не просят ни воды, ни хлеба,
В глазах распахнутых - лишь небо.

*   *   *

О Боже - что слова творят!
Взрывают плиты, мрак крушат,
Врачуют и животворят,
И запускают вновь сердца,
И раздвигают небеса.
И кто не хочет слышать - слышит,
И кто дышать не может - дышит!

Путаны зябнут на панели -
Вдруг их глаза поголубели.
Толстяк в элитном кабаке
Запел про кеды в рюкзаке...

Уже  сума скользит с плеча,
Легка, но так же горяча -
Лежит на дне, в путь гонит снова
Одно оставшееся слово.

*   *   *

Сеть лабиринтов, выход, вход -
Поисковик опять ведёт.
А наверху Москва кайфует -
Бузит, ворует и шикует.
Банкует, пьёт, палит, бомжует,
И балагурит, и жирует,

Слезам не верит,
Знай - пирует.

*   *   *

А я спешу - есть тайный ход
К стене Кремлёвской,
Где в поход
На смерть шли юные бойцы,
Их братья, деды и отцы -
Не за Тельца и драг металл,

Покровом снег их заметал
От вражьих птиц...
Не видно лиц.
И тихий голос приказал:

- Врага не пустим за порог.
Назад ни шагу!
С нами Бог.

*   *   *

Там голубые ели ждут,
Когда куранты бить начнут,
В снегу две розы расцветут,
И вечным трепетным огнём
Взметнётся слово над вождём:

- Мы не рабы! Бессилен враг.
Прости нас и живи в веках!

*   *   *

Темнеет.Кликнула "домой",
А дома - свой домашний бой.
Там - беспробудные дела,
Там хвори, дрязги, маята,
Там непотребные слова,
От шума кругом голова,
А я и так едва жива.
Мне бы навеки отдохнуть,
Не быть, не мыслить и уснуть...

Но кто-то силы вновь даёт,
С рассветом в бой труба зовёт,
Где рот, присыпанный землёй,
Шепнёт:
 - Сестрёнка, я живой...

*   *   *

Мы - не рабы.
Наступит срок -
Воскреснем, встанем.
С нами Бог!

                * * *

Примыкающая к тайнику комнатушка, похожая на дно колодца, теперь была моим домом. Только самое необходимое - крошечная ванная, допотопный немой робот, кое-что из гардероба и косметики, доставленное Гуром из города по моему заказу, столик, кресло и тахта. С утра до вечера я валялась на ней, обложенная книгами и словарями, и пыталась разобраться в странных историях, где люди говорили друг другу таинственные слова, похожие на молитву, убивали себя и других, сражались с ветряными мельницами, разыгрывали длинные нелепые спектакли вокруг самых элементарных желаний. Особенно связанных с женщиной.
          Я воспринимала только их музыку. Ее можно было просто слушать, не докапываясь до логики и здравого смысла. Беспокойство, которое она вызывала, не навязывалось извне, а было внутри меня, пока еще не понятное, но крайне занятное. Я слушала себя.
          Мне никто не мешал. Лишь иногда за дверью слышался раздирающий душу скрип (это вычитанное "раздирающий душу" мне понравилось), и появлялся мой робот, чтобы накормить меня, подобрать с пола книги и, унося полную пепельницу окурков, удалиться с "раздирающим душу" скрипом.
          Среди ночи я сквозь сон слышала шаги Гура. Вниз по лестнице и дальше по подземному коридору. Куда и зачем он ходил, я не знала. Выходить в коридор мне было строжайше запрещено, и Раздирающий Душу бдительно следил, чтобы я не нарушила этого запрета. Шаги Гура звучали чуть слышно, но почему-то каждый раз будили меня. Лишь потом я сообразила, что бессознательно ждала их в полусне.
          Под утро он возвращался. Попасть в тайник можно было только через мою комнату.
          Делая вид, что сплю, я наблюдала, как он крадется во тьме мимо моей тахты. Он прекрасно ориентировался в темноте, скользил меж стульев, которые я нарочно расставляла на его пути, с бесшумной грацией кошки. Как и в тот вечер, когда был Эрлом Стоуном. Почему он переменил имя и профессию? Что сейчас составляло его жизнь, помимо легальной внешней стороны? Эти вопросы занимали меня ничуть не меньше Земли-альфа. Меня интересовал Гур, а еще больше - мой интерес к Гуру.
          Я знала, что Рита была его девушкой, но ко мне он ни разу не приблизился. Я тоже не делала никаких попыток к сближению, а, напротив, каждый раз, когда он пробирался к тайнику мимо моей постели, инстинктивно настораживалась, словно мне грозила опасность.
          Тем более непонятно, потому что меня к нему тянуло. И не только как к источнику информации. Когда Гур был в библиотеке, я уже не могла спать, иногда не выдерживала и, наскоро одевшись, шла туда. Гур сидел на старом диване с книгой или в наушниках, закрыв глаза. Лицо его казалось пепельно-серым, а тени у глаз-голубоватыми -  то ли следы грима, то ли усталости. Углы рта, руки находились в блаженно-расслабленном состоянии покоя, только сомкнутые веки, обычно неподвижные, мелко дрожали, будто ветер гнал рябь по воде.
          Я осторожно садилась рядом и тоже надевала наушники, Пленка была старая, с дефектами, музыка то гремела, то совсем удалялась, и я слушала то ли Ингрид Кейн, то ли Риту, то ли Николь, которая сидела сейчас рядом с Гуром.
          Я сделала очень важное открытие насчет Риты и Гура.
          "Все время хотела его видеть, думала о нем, караулила..." ЛЮБОВЬ. Как на Земле-альфа. Рита была ВЛЮБЛЕНА в Гура. Это "их" слово, которое прежде было для меня лишь словесным обозначением чего-то непонятного, абсурдного, вдруг обернулось реальностью. Даже слишком реальностью. Мною.
          Рита. Бетянка до мозга костей. Ей было поручено следить за Гуром, стать его подружкой, и она выполняла этот приказ охотно, потому что Гур не был ей неприятен и она, наверное, согласилась бы на связь с ним и без инструкции. А потом альфазин, после чего ее отношение к Гуру стало похожим на болезнь. Любовь.
          Гур считал, что природа любви заключалась в стремлении "того" человека вырваться из оболочки своего замкнутого "я", ощутить единство с другим "я".
          Стремление к невозможному. Иллюзия, самообман. Глупо.
          Рита вряд ли сознавала, что с ней происходит, и еще меньше умела бороться со своими эмоциями. Она надоела Гуру, раскрыла слежку и была исключена из игры обеими сторонами.
          Пока она видела его ежедневно, ей еще как-то удавалось держаться, но вот она не видит Гура три недели. Последний отчет. Нестроение отличное, болезнь проходит, никаких нелепых желаний, никаких мыслей о Гуре.
          Через два дня она пришла ко мне просить о смерти.
          Ее лицо в то утро. Я подошла к зеркалу. Теперешняя Рита выглядела старше - то ли сказывалось подземное существование, то ли...
          Мне показалось, что лицо Риты-Николь стало приобретать черты Ингрид Кейн. Вокруг глаз по-прежнему ни единой морщинки, но взгляд... И несвойственная Рите линия губ, слишком напряженная,- я всегда, когда размышляла, стискивала губы так, что в углах образовывались ямки. И прическа. Видимо, я механически закалывала волосы, как когда-то в молодости.
          Рита была ВЛЮБЛЕНА в Гура и, оказавшись изолированной от него, почувствовала, что не хочет больше жить. Ситуация, аналогичная историям в их книгах. Но Рита была бетянкой. Почему она не сообщила отцу, не обратилась к врачам, когда приступы стали невыносимыми? Почему она, более того, скрыла их, стерла последний отчет, чтобы ей не помешали умереть? И с этой же целью сама состряпала необходимые для смерти документы, когда шла ко мне?
          Она не хотела избавиться от "болезни Гура" и связанных с ней страданий, предпочла умереть, страдая. Будто видела в них какой-то смысл, удовлетворение.
          Удовольствие в страданиях? Нелепость.
          Или же это так называемая "жертва собой", с чем я тоже часто встречалась в их книгах? Рита не могла долго обманывать ВП, давая неверные показания о ходе "болезни Гура", так же как пчела одного улья не может таскать мед в другой. Но, продолжая выполнять свой долг, она играла бы против Гура, и предпочла смерть, как поступали в подобных случаях на Земле-альфа.
          Я поймала себя на том, что испытываю от своего открытия гораздо большую радость, чем от всех открытий Ингрид Кейн, вместе взятых. Я впервые самостоятельно проанализировала факты и сделала выводы, пользуясь понятиями Земли-альфа, ранее мне недоступными.
          Жаль только, что я не могла поделиться своим открытием с Гуром. Рита была в него влюблена и из-за этого умерла. Но Рита была мною, Ингрид Кейн, которая двадцать пет назад болтала с Эрлом Стоуном на веранде и которая тоже умерла. Обе мы теперь стали Николь, которая была жива, но вместе с тем уже не была той Николь, которую знал Гур.
          Слишком много объяснений, которые отнюдь не входили в мои планы. Даже вариант: "Я преследовала тебя, потому что была влюблена" - не годился, так как не соответствовал действительности. Мой повышенный интерес к Гуру был в основном познавательным, хотя память Риты продолжала жить во мне. И память Ингрид Кейн, которая когда-то пожалела, что ей не двадцать.
          Но никаких безумств. Гур приходил теперь менее усталым, и мы вместе познавали Землю-альфа. Вначале он был учителем, но постепенно я нагнала его. Мы тогда были слишком поглощены Землей-альфа, чтобы заняться друг другом. Гур сказал, что со мной как бы открывает ее заново. Ее и того человека.
          Мы будто карабкались вдвоем на какую-то недоступную гору, связанные одной веревкой, тащили друг друга выше, выше, казалось, еще шаг - и вершина. Но она опять оставалась лишь ступенью, откуда начинается новая скала, еще круче. И мы снова лезли вверх, ощупью исследуя каждую впадину, каждый выступ. Нас гнало любопытство - что там, дальше?
          История человечества. Тысячелетия, века... У каждого века свои проблемы. У каждой страны, у каждого поколения. У каждого человека. Они были такими разными в своем сходстве. Каждый - целый мир, загадка.
          Мы поняли: чтобы до конца постичь все это, не хватит и тысячи жизней. И все-таки карабкались.
          Нищета, неравенство, физические страдания. У кого беспощадней и острей клыки, тот победитель. Душат друг друга, идут войной. Брат на брата, народ на народ...
          XX век. Здесь какой-то провал, заговор молчания. Будто не было в их истории этого таинственного века. Оставалось лишь догадываться о каких-то бурях и катаклизмах, в результате чего большая часть планеты, десятки стран и народов то ли вообще перестали существовать, то ли стали для "Свободного мира" таким же табу, как у нас Земля-альфа.
          "Свободный мир" - так они называют себя. Найдены новые дешевые способы получения энергии, всю неприятную и тяжелую работу отныне поручают машинам. Но человеку все хуже. Учащаются самоубийства, клиники переполнены душевнобольными, искусство все мрачнее и безнадежнее. Духовные страдания оказываются страшнее физических. Языки сливаются в один, но говорящие на нем не понимают друг друга и даже не пытаются понять. СТРАСТЬ, НЕНАВИСТЬ, ДРУЖБА, ЛЮБОВЬ, СОСТРАДАНИЕ-эти слова, прежде определяющие человеческие взаимоотношения, постепенно исчезают. В моде спокойствие и безразличие, культ отчуждения. Люди Земли-альфа словно подражают бетянам, а те, кому это не удается, прибегают к алкоголю и наркотикам, чтобы духовно и эмоционально отупеть, забыться в своем отчуждении. Бегство в себя от себя. Замкнутый круг. Тупик.
          Они мечтают об одиночестве и страдают от него. Потому что они другие, потому что им слишком многое дано. Но они не хотят этого многого. Они находят во Вселенной рай, где можно быть одиноким и самому по себе, не страдая. И бегут туда.
          На Землю-бета. На планету Спокойных.
          Все это представлялось нам величайшей нелепостью, какой-то ошибкой в конструкции нашего предка. Мы часто спорили, и я, увлекшись, начинала приводить аргументы, которые в устах Николь звучали совсем уж невероятно. Ловила на себе удивленно-пристальный взгляд Гура и спешила перевести разговор на другую тему, потому что разбираться в проблемах Земли-альфа на уровне девочки из ВП все равно не имело смысла.
          Эти паузы не нравились нам обоим, и вскоре Гур принял правила игры. Лицо его не менялось, даже если я цитировала изречения профессора Мичи, умершего восемьдесят лет назад. Моя личность занимала его гораздо меньше, чем наши регулярные беседы. Думаю, что если бы в тот период я даже призналась ему, что я Ингрид Кейн, ему было бы все равно.
          Но все же он первым взглянул на меня. Я что-то доказывала и вдруг заметила, что он на меня смотрит. Не как обычно, не видя, ожидая лишь завершения моей мысли, чтобы бросить ответную реплику, а, наоборот, не слыша.
          - Ты не слушаешь?
          - Тебе надо отдохнуть, Николь. Неважно выглядишь.
          - Чепуха, послушай...
          - Завтра я свободен. Как насчет морской прогулки? Тебе нужен свежий воздух. И хватит курить.
          Гур отнял у меня сигарету. Мой окурок чем-то заинтересовал его, он нацелил взгляд на пепельницу, полную таких же окурков.
          - Ты что?
          Гур поспешно поставил пепельницу на место.
          - До завтра.
          Когда затихли его шаги, пепельницей занялась я. Скорее всего я иначе, чем Рита, втыкала в нее окурки... Да мало ли что! Он обратил на меня внимание. Это было скорее плохо, чем хорошо.

* * *
          Гур зашел за мной очень рано, и, пока я плелась за ним по загадочному коридору (успев заметить, что он продолжается без конца), пока мы поднимались по лестнице к люку, ведущему в кабинет (откуда я свалилась), а затем на лифте на крышу, я неудержимо зевала, хотя впервые за много дней меня вывели на волю развлекаться. Правда, под конвоем, но все же... Меня покачивало, будто после болезни, колени дрожали.
          В Столице уже наступила осень. Небо походило на мокрую простыню, через которую ветер сеял капли дождя. На черном лакированном корпусе гуровского аэрокара рыжими мазками прилипли кое-где мертвые листья. Я с наслаждением глотнула пряный сырой воздух, голова закружилась, но через секунду все встало на свои места. Крыши соседних домов, прилипшие к аэрокару листья и капли на стекле показались обостренно четкими, как на фотографии.
          Будто я снова глотнула альфазина.
          Преимущество молодости - способность организма мгновенно восстанавливать силы.
          Окна аэрокара были зашторены-для конспирации, и я не видела, куда мы летим. Но можно было догадаться, что к одному из рекомендованных в утренней сводке погоды пляжей, где "день обещает быть солнечным и теплым". Гур всю дорогу молчал, я дремала.
          Стоп. Дверца распахнулась, и я почти вывалилась из аэрокара на горячий песок. Трудно было поверить, что где-то осень и дождь, что еще час назад по корпусу аэрокара скатывались капли. Сейчас он был раскаленный, сухой, и в нем отражались дюны и море.
          Море плескалось в нескольких шагах, на его фоне подернутое утренней дымкой небо казалось тусклым, белесым. Солнце грело, но не жгло - то самое "бархатное" тепло, в которое погружаешься, как в ванну, которое размагничивает, усыпляет, ласково укачивая, подобно газу "вечного успокоения". Песок набился в туфли, под одежду, но вставать не хотелось.
          - Может, хотя бы переоденешься?
          Гур направлялся ко мне с купальником, наверное, с тем самым, в котором когда-то соблазняла его Рита. Он был уже босиком и в шортах, сутулый, угловатый и нескладный, как подросток, но в движении его тело становилось красивым, гибким и сильным, как у зверя из семейства кошачьих. Эрл Стоун...
          Он помог мне подняться, подал купальник и продолжал что-то говорить, спокойно глядя на меня. Я ждала, когда он отвернется, и уже собиралась попросить его об этом, как вдруг сообразила, что Николь была его подружкой и ему вовсе не обязательно отворачиваться в подобной ситуации. Я почувствовала, что краснею, и с досадой рванула молнию на платье, но Гур уже все понял.
          Его взгляд на мгновение вцепился в мое лицо, но он тут же отвернулся и, бросив мне купальник, ушел разбирать багажник. Фу, как глупо!
          Гур возился с разборной лодкой. Я подошла, уже в купальнике,-он не смотрел на меня. Я положила ему руку на голову- волосы были жесткими, горячими от солнца. По его взгляду тут же поняла, что лишь усугубила предыдущую ошибку. Во всяком случае, он знал, что я сделала это, чтобы ее исправить. Я убрала руку.
          Но когда лодка, наконец, была собрана, когда затрещал мотор и мы помчались к горизонту, чуть касаясь кормой воды, когда соленые брызги ударили в лицо, от ветра перехватило дыхание и нас швырнуло друг к другу - Гур уже не мог не обнять меня. Это было законом, ритуалом Земли-бета - он и она, обнявшись, мчатся по волнам в двухместной лодке. Сотни раз я каталась так в молодости, и Гур наверняка тоже, когда еще был Эрлом Стоуном. Обняться здесь было так же естественно, как в танце. Все же мы оба родились на Земле-бета.
          Его ладонь легла мне на плечо, утвердилась там, потом я ощутила спиной всю его руку и почувствовала, как горячая волна кувыркнулась где-то во мне, ударила в голову и, опалив щеки, ушла. Знакомое ощущение, только, пожалуй, сильнее, чем прежде. Мне было не до анализа-меня обнимал Эрл Стоун. Я знала это и только это и опасалась одного - как бы он не убрал руку. И еще мне нужно было делать вид, что мне плевать на его руку, потому что она уже обнимала Николь тысячу раз. А ему нужно было делать вид, что он верит, что мне наплевать. Забавно. Мы оба играли и оба знали, что играем.
          Мы сидели так очень долго, не шевелясь, пока Гур, наконец, не выключил мотор. Лодка остановилась, и он убрал руку. Стало вдруг очень тихо. Пляжи с соснами и дюнами, люди и коттеджи остались за горизонтом. Мы были одни в море. Вокруг перекатывались белые барашки волн, лодку покачивало. Я вспомнила Унго, отель "Синее море". Тогда все было просто. И спокойно.
          Я подумала, что море совсем не синее. "Голубое небо", "Зеленый лес", "Красный закат"-так тоже просто и удобно. Все упрощать. Но закат на Земле-бета совсем не красный, а море не синее. Какое?
          Чтобы его описать, нужно чувство. Сам для себя ты все понимаешь, но если тебе нужно кому-то рассказать... Требуются особые слова, рожденные чувством. Чувством к другому.
          Бетяне этого лишены.
          Синее море.
          Я смотрела, как Гур плавает, плавно и ритмично закидывая руку, неслышно вспенивая воду ступнями. В воде он был естествен, как рыба, даже лицо становилось каким-то рыбьим.
          А я решила установить вышку, нажала на пять метров, и, стоя на площадке, которая медленно поднималась, видела обращенное ко мне лицо Гура - теперь он лежал на спине, раскинув руки.
          Он открыл глаза, и я постаралась не ударить в грязь лицом - когда-то Ингрид Кейн прыгала классно. Я выбрала один из самых сложных и эффектных прыжков, бесшумно вонзилась в воду и, не размыкая ладоней над головой, продолжала полет вниз, в темнеющую бездну. Глубже, глубже. Сейчас дыхание кончится. Предел. Рука Гура на моем плече. Нет. Вверх, быстрее!
          Еще одно открытие - я хотела жить. И на этот раз меня удерживало не только любопытство. Рука на плече? Было тысячу раз. Что же?
          Гур уже сидел на корме, склонив голову - точь-в-точь петух на насесте,- и по его взгляду я поняла: опять сделала что-то не то. Наверное, Рита не умела прыгать с вышки. Или боялась высоты? Все предусмотреть невозможно. Какого черта я с ним поехала?
          Но тем не менее позавтракали мы с аппетитом, я сама готовила сандвичи, уже не думая о том, так ли их делала Николь, потом мы снова до одури плавали и, наконец, в изнеможении распластались на корме, подставив животы солнцу. Я видела краем глаза его профиль, сомкнутые под темными очками веки и инстинктивно чувствовала, что он все время наблюдает за мной, ни на секунду не выпускает из виду, несмотря на закрытые глаза.
          Николь была его подружкой, и мы оба знали, что если не поцелуемся, это будет неестественно. Мы оба родились на Земле-бета, где в подобной ситуации так было всегда и, наверное, было прежде у Гура с Николь, когда они отправлялись до меня в морской вояж. До меня. Забавно.
          Мы оба ждали. И оба знали, что ждем. Наконец я не выдержала и, приподнявшись на локте, приложилась к его губам. Лучше бы я этого не делала. Правда, на поцелуй он ответил, чтобы соблюсти ритуал, но мы оба лишь играли в Гура и Николь. И знали, что играем.
          В общем, в этот день все было не так и не то. Но когда мы возвращались и рука Гура снова лежала у меня на плече (правда, я ее уже не чувствовала - плечо и спина затекли, так как я боялась шевельнуться), я жалела, что этот "день здоровья" уже кончился.

 Георгий:
 - История человечества (как история и любого народа и отдельной личности – уже хотя бы в силу ожидающей её смерти) есть явление глубоко трагедийное.

       Юлия:
- Не совсем так.
 Для верующего сознания исторический процесс с неизбежными бурями и революциями – это скорее Оптимистическая трагедия.
 Потому что Спаситель победил смерть и благой Творец не может быть творцом “вечной смерти”.
 История – это своеобразный “отсев”, где каждый должен успеть. Если не осуществить предназначение, то хотя бы повернуться лицом к Свету.

 А всякие катаклизмы, войны и революции – нечто вроде “девятого вала”. Когда уровень зла достигает критической точки и всё сметает на своём пути.
 Они случаются чаще всего помимо нашей воли. Хотя совестливая элита может десятилетиями жаждать “очистительной бури” и призывать её.
 Но даже конструкторов и делателей революции она почти всегда заставала врасплох.
       Надо просто всегда быть к ней готовым и в решающий момент попытаться направить энергию толпы из разрушительного русла в созидательное.

       Однако любая власть рано или поздно становится “Вампирией”. Вместе с социумомом, когда вампиризм узаконен.
Нужна революция внутренняя – смена не власти, а шкалы ценностей в головах и сердцах.

       “Мечтателями” следует считать как раз не тех, кто хочет создать новое общество из числа добровольцев, принявших Высший Закон, а тех, кто планирует, “отменив дьявола”, скопом втащить в Светлое будущее весь “падший мир”.

       Кто-то сказал: “Величайшее достижение сатаны в том, что он заставил нас забыть о своём существовании”.
 Советская страна как раз пыталась жить не с позиции “Бога нет”, как традиционно считается, а будто “дьявола нет”.
 А он тут как тут.

*   *   *

       Юстас:
 - Повёрнутые на религии могут построить только “повёрнутое”.

       Юлия:
- Вы правы, если исходить из утверждения, что “мудрость века сего – безумие пред Богом”.
 Или: “Это недостаточно безумно, чтобы быть истиной”.

 А может, нам как раз и следует строить “повёрнутое”?
 Хорошее слово. В своё время и всякие там идеи самолётов-телевизоров казались “повёрнутыми”.
 Не говоря уж о перспективе “кухаркиных детей” в университетах.
 А ведь продержались худо-бедно аж семь десятилетий.

       Юстас:
 - Что изанину хорошо, то человеку плохо.

       Юлия:
 - В Изании три правила:
 “Не выходи со своей “дурью” на просторы Родины чудесной”.
 Не подпитывай Вампирию (иначе, зачем мы?).
 И не дискредитируй идею. “Грех” – твоё “прайвити”, вот и держи его в подполье.

 А о том, что аскеза – необходимое условие всякого восхождения, прочтите у классиков. По поводу “бремени страстей человеческих”.

       Юстас:
 - Не веруешь, значит глупый ещё, непродвинутый изанин?

       Юлия:
 - Вера - прежде всего “путь, истина и жизнь”.
 Духовная концепция Изании в том, что лишь во взаимосогласованности, взаимопомощи и взаимовостребованности возможен процесс животворения.

 А чей это Закон – Творца или природы – пусть каждый решает сам.

       Юстас:
 - Создать условия для более нравственного существования без какой-либо демонстрации религиозных атрибутов.

       Юлия:
 - По рукам. Любая “демонстрация” - фарисейство и с религиозной точки зрения.
 Но я бы слова “для более нравственного существования” заменила бы “для более духовного существования”.

       Юстас:
 - Кривопонимание. В основе любой религии лежит: “Я сам обманываться рад”.
Делая что-то большое и осмысленное, я – уже человек.
 Делая что-то маленькое с сиюминутным смыслом, я - животное.
 Быть вампиром носителю разума не позволяет не только совесть, но и элементарная скука гробить жизнь на примитивные цели.

       Юлия: - Вот тут-то и “загогулина”.
Поговорите с иным “носителем разума” про цель жизни – получите ответ, что это - “делать бабки, ловить кайф и трахаться”. А всё прочее – гробить жизнь.
 Большинству как раз не нравится ощущать себя “человеком”, делать что-то “большое”. Разве что в маниловских мечтах.
И не только обывателям, бабникам и алкашам, но и прочим “сынам мира сего”.
Даже так называемой “интеллигенции” - потому что “во многой мудрости много печали”.

       И опять же тут вопрос о яйце и курице.
 Что первично – я хочу делать что-то “большое и осмысленное”, потому что я – человек, или “я делаю что-то большое и осмысленное”, потому что хочу стать человеком?

       И вообще – с какой стати у “рождённого обезьяной” может возникнуть потребность стать человеком?
 А хаос зачем-то возмечтает о гармонии?
 Если говорить о стихийных тенденциях, то они как раз противоположны – распад и деградация. Массовый выброс китов на берег.

       Юстас:
- Смысл в том, чтобы остаться “в доброй памяти людей”.

       Юлия:
 - Скажу о своём мироощущении.
 Ну плевать мне было, когда не верила в личное бессмертие, - останусь в чьей-то памяти или нет.
 Старалась “дурить” изо всех сил, чтобы успеть пожить “на полную катушку”.
 Но неведомая сила внутри яростно этому противилась.
Так что всю молодость я боролась не с соблазнами, как другие, а с собственным отвращением к ним. С невозможностью куролесить, “как все”.
Очень остро чувствовала протест против рабства у низменной животной изнанки.

       Потом устала с этим “неведомым” бороться, постепенно попав в какое-то иное жёсткое измерение. Когда совершенно невозможно сделать шаг в сторону и вместе с тем – головокружительное ощущение свободы.

       Я ещё продолжала недоумевать, что это за неведомый тиран надо мной чудит. А потом получила удивительный ответ: “ты сама”.

       Любимое латинское изречение у столь нелюбимого вами моего героя Егорки Златова: “Не ищи себя извне”.
 Так вот - было упоительное ощущение именно какой-то внутренней бездны даров и возможностей.
Чем больше я погружалась в себя в этих исканиях и “высоких размышлениях”, убегая от суеты, бытовухи и дури, тем явственней верила, что смерти нет.
 Просто всё ныне видимое когда-либо соскользнёт с меня вместе с ненужной уже кожей, а главное – останется.
 Останется моё подлинное новорождённое “Я”, вылупившись, как бабочка из кокона.

       Юстас:
 - Ваш воспалённый ум во всём видит какое-то таинство.

       Юлия:
 - А где критерий – у меня “воспалённый” или у вас - “замороженный”?
 Нет такого критерия.

       Юстас:
 - Не про то ли таинство говорил местный Человек, которое возможно только в церкви?

       Юлия:
 - Не про то. Именно поэтому я задумала построить Изанию для тех, кто пока вне церковной ограды.
 Но кому с нами по пути.
Потому что у нас часто общие “путь, истина и жизнь”.
       2000-10-17

*   *   *

       Идеалистка:
 - Да, написала я, что там, где живу, мир спокойный и благополучный, и, кажется, сглазила.
Но ведь, казалось, что вот-вот установится прочный мир, который, как я понимаю, нужен всем...
       Я надеюсь, вы не обиделись, что я просила не цитировать меня в газете.
 Ну просто, во-первых, перед читателями неудобно: они работают с утра до ночи, мечтая о материальном благополучии для детей и внуков, а у меня это благополучие есть (хоть тоже работа с утра до ночи). А ещё недовольна.
 Подумают, с жиру бесится.
И перед местом, где я живу, неудобно: мне дали здесь всё, что нужно для жизни, а я их критикую...
       2000-10-12

       Юлия:
 - По поводу “цитирования” всё понимаю, потому ничего конкретного о вас никогда не сообщаю. И уж, тем более, не обижаюсь.
 Да и вообще неизвестно, кому теперь завидовать. Тем, кто выбирает “пепси”, или кто полагает, что “лишь в России интересно, поскольку пропасть на краю”.

       Газета “Завтра” - разная, ищущая. Отражает порой совершенно противоположные точки зрения.
 Но я ей благодарна за поддержку, хоть я ей не всегда “своя”.

       Пока что со своей Изанией, особенно с духовной стороной вопроса, остаюсь “кошкой, гуляющей сама по себе”.

       Кстати, о духовной стороне, а именно, по поводу организации “Практического гуманизма” (“Советская Россия”).
“Не протягивайте руку помощи недостойному” - вот их лозунг.
 Так мы и Катюшу Маслову, и половину героев Достоевского в “недостойные” запишем.
 Это – фарисейство, противное христианству.