В этом южном курортном городке было много ничейных собак.
Они кормились при ресторанах, шашлычных, кафе. Здесь же неподалёку спали, затевали шумные драки и свадьбы, вытаптывая цветочные газоны. Щенились где-нибудь в закутке, среди пустых ящиков из-под пива.
Их гнали, били, на них устраивали облавы. Но собаки появлялись снова и по-прежнему бродили от столика к столику, заглядывая в глаза посетителям,
Они выставляли напоказ свой заискивающе-просящий взгляд так же бесстыдно, как нищий культю и лохмотья.
Их врагами были уборщицы, союзниками - дети.
- Мама, глянь, собачка!..
- Не смей руками, она Бог знает, где бегает. Может, вообще бешеная. Пошла! Кыш!
- Ой, не надо! Смотри, она служит...На, на!
Вот тут важно было не теряться, побыстрей вставать на задние лапы, да половчей, позабавней.
Чтобы маленький человечек захлопал в ладоши, чтобы мать улыбнулась снисходительно, чтоб с соседних столиков тоже обратили внимание, тоже позвали:
- Эй, шавка! На, служи!
И тогда только успевай глотать да хрустеть косточками, пока не появился официант.
Все местные ничейные собаки прекрасно умели служить. Некоторые крутились на задних лапах почище цирковых, хотя их никто специально не дрессировал.
Умение это вырабатывалось с детства, когда мать впервые приводила их к этим столикам, где царила своя собачья конкуренция.
Сумеешь лучше других привлечь внимание, позабавить, развлечь - твоё счастье. Не сумеешь - ходи голодный. Поэтому все ничейные собаки служили.
Все, кроме Валета.
Это был старый породистый пёс с длинной бурой шерстью, свалявшейся и местами потёртой, как заношенная шуба.
Он приходил обычно в одну и ту же шашлычную под навесом и всегда вечером. Ложился у ограды, где столики обслуживал официант Гиви, и дремал, положив на лапы большую медвежью голову.
Если его окликали, Валет вставал тяжело, не сразу. Шёл на зов будто нехотя и, остановившись перед столиком, безразлично ждал.
- Ну что же ты? Служи, - требовал посетитель, размахивая подцепленным на вилку кусок мяса.
Валет не двигался, только чуть отворачивал морду. А взгляд его становился отсутствующим, тусклым и вообще каким-то несобачьим.
Казалось, он хотел сказать: "Чего дурака-то валяешь? Давай, раз позвал, или я пойду..."
- Нет, ты служи! - с пьяным упорством настаивал посетитель, Ишь, лентяй!
- Нэ будэт он,- заявлял Гиви, с грохотом сметая на поднос грязную посуду, - Валэт нэ служит.
- Это ещё почему?
- Нэ служит - и всё.
Гиви сообщал это с каким-то злым удовлетворением. То была его маленькая месть тем, кто давал ему щедрые чаевые. А главное, самому себе, очень любящему их получать.
- Ну и пусть катится...
Посетитель демонстративно отворачивался от Валета, а кусок доставался Пуговке - разбитной вертлявой собачонке. Прозванной так то ли за пару круглых чёрных глаз, то ли за блестящий кончик носа с двумя дырочками-ноздрями.
А Валет снова ложился на прежнее место и смотрел, как подпрыгивает и крутит задом Пуговка, как мелькает в бешеном ритме её куцый хвост, каким лицемерно-благоговейным восторгом светятся глазки.
Ему нравилась Пуговка. Она чем-то напоминала подругу его юности Альму, такую же вертлявую и шуструю.
Когда Пуговка виртуозно проглатывала на лету очередной кусок шашлыка, Валет так отчётливо представлял его вкус, что пасть наполнялась слюной, а брюхо мучительно ныло от голода.
Но он не испытывал при этом ни зависти, ни злобы. И был совсем уж далёк от мысли осуждать Пуговку и других ничейных собак за то, что они служат.
Просто они умели это делать, а он - нет.
Он был Валетом, который не служит.
"Нэ служит, и всё", - как говорил официант Гиви. И - нет худа без добра - покровительствовал ему именно за этот недостаток.
К полуночи, проводив последнего посетителя и вполголоса ругнувшись ему вслед, Гиви допивал за стойкой початую бутылку "Цинандали" и подзывал Валета.
Он ставил перед Валетом до краёв полную миску. Остатки харчо, косточки с ошмётками жира и мяса, корки сыра - словом, настоящий пир.
Каким бы голодным ни был Валет, ел он всегда обстоятельно, неторопливо, и никогда не закапывал излишки впрок. В этом тоже было его отличие от других ничейных собак.
Откуда ни возьмись, появлялась Пуговка. Глаза её смотрели на Валета благоговейно и преданно; горячее гибкое тельце льнуло к нему, ласкалось, а кончик носа тем временем тянулся к миске.
Валет подвигался, освобождая ей место. Ему была приятна её близость и ласка, пусть даже не вполне искренняя.
Давно прошло время, когда он безумствовал из-за любви, дрался в кровь, а, завидев на улице свою Альму с соперником, неистово рвал цепь, испытывая при этом такую муку, будто был привязан этой цепью за самое сердце.
Измены нынешних подруг мало его трогали. А если он иногда и задавал их кавалерам трёпку, то лишь потому, что те задирались сами.
Чувства в нём вообще будто притупились, умерли. Остались лишь инстинкты, привычки да инерция прошлого.
Того прошлого, когда Валет ещё не был ничейным, имел хозяина и жил в будке во дворе, огороженным высоким забором, на калитке которого была прибита дощечка:
"Осторожно! Злая собака!"
Валет не умел углубляться в воспоминания, как это делают люди, но он и не умел ничего забывать. Прошлое продолжало жить в нём - сложный, путаный клубок запахов, красок, ассоциаций. Счастья, горечи, боли.
Временами оно давало о себе знать и ныло мучительно и долго.
Валета волновал запах новых ботинок, потому что напоминал о хозяине.
Пятеро щенков в корзине жмутся друг к другу, щурясь от внезапного яркого света. Огромная рука плывёт над ними, останавливается, приближается.
От неё пахнет кожей и сапожным клеем - резкий незнакомый запах.
Валет впивается в эту руку, на секунду чувствует на языке вкус крови и, получив тумака, визгливо лает. Впервые в жизни.
Оскалившись, он ждёт новой атаки, но человек смеётся:
- Этот подойдёт. Злой.
Валет не умел углубляться в воспоминания. Он помнил только запах, ставший с той поры запахом его хозяина.
"Осторожно! Злая собака!"
Валет в душе не был злым. Он изображал злость, потому что этого требовал хозяин. А, кроме того, самому Валету нравилось внушать страх - весьма распространённый способ самоутверждения хвастливой и глупой молодости.
Он даже придумал тогда своеобразную игру: затаивался в будке, подпуская "чужого" к самому крыльцу.
Потом несколькими прыжками настигал его и издавал такое грозное, оглушительное "гав!", что гость с воплем взлетал по каменным ступеням до самой двери, держась одной рукой за зад, а другой за сердце.
Валет же в победном упоении носился вокруг будки, захлёбывался лаем, покуда не появлялся хозяин и не загонял его в будку, одобрительно потрепав украдкой по загривку. Долго ещё после этого шерсть Валета хорошо пахла хозяином.
И медовый запах винограда "Изабелла" тоже тревожил каждую осень старого пса, потому что был связан с хозяйским домом, где Валет провёл свою юность.
На ночь Валета отвязывали. Это были лучшие мгновения его жизни.
Он бесшумно носился по саду среди мандариновых и гранатовых деревьев, и ощущение полной свободы после долгого сидения на цепи было восхитительным.
Каждая мышца наливалась силой, а тело становилось лёгким, почти невесомым.
Он чутко прислушивался, не различая, а скорее угадывая долгожданное появление Альмы в треске цикад, шелесте листьев и других ночных звуках.
Альма проскальзывала в щель под забором, которую хозяин уже несколько раз пробовал заравнивать землёй, но к утру обнаруживал снова.
Едва взглянув на Валета, будто и пришла-то она вовсе не к нему, Альма бежала мимо по тропинке сада, обнюхивая землю.
И каждый раз Валет недоумевал, обижался, злился. Почему она так себя ведёт?
Остаться ему, уйти или следовать за ней?
А Альма внезапно останавливалась на каком-нибудь лунном островке и замирала. Такая прекрасная и недоступная.
Её белая шерсть отливала серебром, хрупкая, изящная фигурка чётко выделялась на тёмном фоне травы.
Дав полюбоваться собой, Альма лениво поворачивала голову к Валету. Взгляд её по-прежнему казался сонным и равнодушным, но Валет уже различал в нём призывно-жёлтые искорки.
Это был сигнал.
Валет бросался к ней. Альма увёртывалась, грозно оскалив острые белые зубы, а то и больно тяпнув его за бок. Однако тут же останавливалась, и глаза её звали, обещали, поддразнивали.
Потом начиналась погоня.
Валет мчался за ней по саду, вытаптывая клумбы и грядки, не думая о том, что назавтра ему снова крепко влетит от хозяина. Забыв обо всём на свете, кроме такого желанного, мелькающего перед ним пушистого комочка с призывно-жёлтыми искрами глаз.
Потом Альма лежала рядом. Совсем другая, ласковая, покорная. Тепло и сонно дышала в ухо и засыпала, положив голову на его лапы. А Валет, боясь шевельнуться, одуревший от счастья, караулил до утра её сон.
Валет никогда не вспоминал, как и почему покинул хозяйский дом. Но и забывать он не умел. Чувство горечи и недоуменной обиды от расставания с хозяином продолжало жить в нём. Мучительно ныло и болело, как болит иногда у людей давным-давно ампутированная рука.
Случилось это уже в ту пору, когда счастливая, глупая молодость Валета прошла и наступила зрелость.
Он изменился. Не внешне - тело по-прежнему было гибким и сильным, клыки - белыми и острыми, а грозное глухое рычание так же способно было наводить страх.
Но всё это как бы потеряло былое значение, отодвинулось на второй план. И если раньше Валет всегда стремился к обществу, будь то любовь к Альме, возня с хозяйскими детьми или злая игра с "чужими", то теперь ему не только не было скучно наедине с собой, а напротив, он полюбил быть один.
Как хорошо было просто лежать на траве возле будки, греясь на солнце, и слушать, смотреть, вдумываться.
Взгляд его теперь подолгу задерживался на окружающих предметах. Валет наблюдал за ними, удивлялся им, пытаясь проникнуть в их смысл, предназначение.
Миска нужна для еды, будка - для защиты от дождя и холода, а он, Валет, - чтобы сторожить хозяйский дом.
Но для чего нужны муравьи, деревья? Для чего нужны кошки?
Дачники, зашедшие узнать насчёт комнаты, друзья или заказчики хозяина, школьные подруги хозяйской дочки - всё это были "чужие". Но у них не было никаких злых намерений, а потому лаять и кидаться на них было глупо.
Зрелость принесла с собой мудрость и доброту. Но не знал Валет, насколько эти его новые качества противопоказаны собаке, призванной оправдывать грозную надпись на заборе.
Валет чувствовал, что хозяин им последнее время недоволен. Всё реже подходит потрепать по загривку, даже не цокает, проходя мимо. Чувствовал, но не осознавал за собой никакой вины и от этого ещё больше страдал.
Однажды во двор зашла дачница с сыном. Пока мать болтала с хозяином, мальчик подбежал к Валету и протянул руку, чтобы его погладить.
Валет предостерегающе зарычал: он никогда не разрешал "чужим" прикасаться к себе.
Но маленький человечек как ни в чём не бывало обхватил руками его шею и прижал к себе.
Валет замер. Резкое движение головой в сторону вниз, всего одно движение до голых коленок - и наглец будет наказан по заслугам.
Валет скрипнул зубами, заворчал, но что-то на этот раз мешало ему выполнить свой долг. Разобраться в этом "что-то" Валет не смог - он просто сжался, напрягся внутренне, терпеливо снося эти неприятные, оскорбительные объятия. И оставался так, покуда не подоспела перепуганная мать, не оттащила сына, наподдав сгоряча.
- Будешь знать, как к собакам лезть, горе безмозглое! Жаль, она незлая, а то хорошо бы тяпнула, как следует!
Мать ещё долго кричала, человечий детёныш ревел. А хозяин стоял в стороне, курил и молчал, будто происходящее его вовсе не касалось.
Но когда "чужие" ушли, он подозвал Валета и больно, со злостью пнул в бок ногой.
Такое случилось впервые.
Валет не осуждал его: раз так поступил хозяин, значит, было за что.
Но вместе с тем Валет знал: если ситуация повторится, он всё равно не сможет укусить этого глупого человечьего детёныша с голыми коленками.
То, что не позволяло ему это сделать, было сильнее Валета, сильнее власти самого хозяина.
После этого случая хозяин и вовсе перестал замечать Валета. Быстро проходил мимо будки, а Валет каждый раз вскакивал, вилял хвостом, стараясь поймать его взгляд.
Сердце его металось, било в самое горло.
Но стихали шаги хозяина, и оно успокаивалось, подпрыгивая всё слабее, как брошенный мячик.
Закатывалось куда-то в угол и там ещё долго болело и ныло.
Но однажды хозяин всё-таки подошёл к нему и, совсем как раньше, потрепал по спине.
Валет обезумел от счастья. Угощение, большой кусок мяса, он проглотил, даже не почувствовав вкуса - все его ощущения тогда сводились к одному - счастью быть прощённым хозяином.
Счастье это ничуть не померкло, когда хозяин ушёл. Оно жило в нём даже тогда, когда появилась боль, и боролось с болью, покуда страшная, нестерпимая резь в брюхе не завладела Валетом целиком, превратив его самого в корчащийся, визжащий сгусток боли.
Валет умирал. Его рвало кровью, холодеющие лапы сводила судорога, воздух почти не попадал в забитую пеной пасть.
И когда Валет понял, что умирает, он сделал то, что должен был сделать согласно неписаному закону: собрав последние силы, пополз прочь со двора.
Кто-то заблаговременно снял с него ошейник, а дыра под забором, через которую, бывало, лазила к нему на свидание Альма, оказалась незасыпанной.
Была ночь. Он полз вверх вдоль каменных ступенек чужих дач, потом вдоль шоссе, ведущего к санаторию. Мимо одинокого дома старика абхазца, продающего курортникам молодое вино.
Здесь тропинка обрывалась, и Валет теперь полз просто вверх, поминутно приваливаясь к земле, почти теряя сознание.
Слизывал с листьев холодные капли росы и снова полз.
Наконец, инстинкт приказал ему остановиться.
Тут не было людей, даже запаха их следов и жилища. Валет остался наедине со смертью.
Пошатываясь, он в последний раз поднялся на лапы и, вытянувшись струной, сделал стойку.
Порыв ветра донёс до него запах снега и неведомых трав.
Ветер дул сверху. Оттуда, где предки Валета стерегли когда-то отары овец, насмерть дрались с волками и, окровавленные, уходили искать живую траву.
Вновь инстинкт, на этот раз могучий инстинкт жизни, подсказал Валету, что эта трава где-то рядом, неподалёку. И приказал ползти к ней, хотя сил больше не было.
И он полз, покуда не ткнулся мордой в её мясистый колючий стебель и не ощутил на языке терпкую, обжигающую горечь.
Спустя несколько дней Валет вернулся. Ослабевший, кожа да кости, но здоровый.
Дыра под забором была заделана намертво. За калиткой хозяйского дома, где была прибита дощечка: "Осторожно! Злая собака!" - носился, гремя цепью, и лаял на Валета незнакомый лохматый щенок.
Валет сидел и ждал хозяина, - был час, когда тот обычно возвращался с работы. Услышав его шаги, вскочил и вильнул хвостом.
Но хозяин почему-то остановился, помедлил и быстро пошёл обратно.
Валет помчался за ним, почти догнал. Однако хозяин вдруг обернулся и, хватая с дороги камни, стал швырять их в Валета, визгливо крича что-то злое и бессвязное.
Какое у него было лицо!
Валету стало страшно - не из-за беспорядочно летящих в него камней, а именно из-за этого лица. Искажённого, злобного, жалкого, так не похожего на лицо хозяина.
Валет ничего не понял. Он только почувствовал, что в чём-то сейчас страшно провинился перед хозяином. Гораздо сильнее, чем в тот день, когда не покусал маленького человека с голыми коленками.
И что хозяин никогда ему не простит.
И что надо уйти отсюда. Совсем.
Так Валет стал ничейной собакой.
Теперь он жил сам по себе, никто не был ему нужен, так же как и он никому.
Он не страдал от одиночества, потому что не был человеком. Он просто жил.
* * *
Но суждено было Валету ещё однажды испытать мучительное и прекрасное чувство любви - он полюбил женщину.
Почему он выделил из всех дачниц всех сезонов именно её, он и сам не знал.
Она вроде бы ничем не отличалась от других: такая же дочерна загорелая, в выцветшем платье с тёмными пятнами на груди и бёдрах от мокрого купальника. С тусклыми от морской воды, незавитыми волосами до плеч, закрывающими пол-лица, и с белесым налётом соли на ногах.
Валету она понравилась сразу, как только вошла в шашлычную и, поискав глазами место, направилась к столику Гиви, шлёпая вьетнамками, которые держались на её ступнях как-то боком.
Ему нравилось, как она сидит, как пьёт в ожидании заказа лимонад медленными скучающими глотками. Нравился её запах - не запах духов или пудры, которых он терпеть не мог, а просто её запах.
Валет всё смотрел на неё, смотрел, как она ест. А она, по-своему истолковав его взгляд, поманила куском шашлыка.
- Валэт нэ служит, - сказал Гиви.
Не вызывающе, как обычно, а чтобы завязать знакомство.
Она ничего не ответила и, улыбнувшись не Гиви, а Валету, позвала:
- Иди ко мне. Иди, Валет...
Гиви обиженно удалился. А Валет осторожно взял кусок из её рук, вдохнул её запах и замер, потому что она погладила его шею и за ухом.
Дети зачастую пытались гладить Валета, но разве можно было сравнить их торопливые - как бы не увидела мать, - грубовато-фамильярные прикосновения с этим!
Её пальцы, лёгкие, почти невесомые, ласково перебирали его шерсть. Будто мягкий и тёплый ветер, тот, что дует с моря лишь однажды в году, предвещая наступление весны.
И тогда - Валет уже забыл, как это бывает, - сердце его дрогнуло и, сладко и жутко замирая, покатилось куда-то...
Она расплатилась, встала.
Валет поднял голову. Он хотел посмотреть, как она уходит.
Но женщина медлила. Шагнула к выходу, затем обернулась и по-женски неумело свистнула:
- Пойдём. Пойдём, Валет.
Они прошли вдвоём через шашлычную, затем по вечернему приморскому бульвару и по безлюдной тёмной улочке до самого дома, где она жила.
Она опять погладила его, благодарно и виновато, потому что дальше ему было нельзя.
Звякнула щеколда, стихли её шаги. А Валет всё стоял и по-собачьи улыбался про себя, покуда не исчезло, не стёрлось в нём ощущение её прикосновения.
Только тогда он вспомнил, что зверски голоден, и помчался в шашлычную, чтобы успеть закусить.
Так они подружились. Каждое утро Валет ждал женщину у калитки, вслушиваясь в звуки просыпающегося дома и безошибочно различая в них её пробуждение.
Скрип оконной рамы её комнаты, грохот рукомойника, её смех, запах яичницы, которую она наскоро жарила себе по утрам.
И, наконец, шлёпанье вьетнамок по ступенькам и по-хозяйски властное:
- Айда, Валет!
Они сбегали по тропинке к морю. Женщина одним движением выскальзывала из сарафана и с визгом кидалась в воду.
Плавала она плохо, но весело - кувыркаясь в воде и поднимая кучу брызг. Звала к себе и Валета, но он не любил купаться по утрам, когда ещё прохладно, и наблюдал за женщиной со снисходительностью взрослого.
Потом они отправлялись на базар покупать помидоры, сливы, виноград, орехи - всего понемногу, а в общем целую купальную шапочку.
Снова шли на море. Мыли фрукты в этой же шапочке. Опять она с визгом барахталась в воде, а Валет караулил на берегу выцветший сарафан и вьетнамки.
Когда жара становилась невыносимой, сам залезал в море. Проплывал метра два, молотя лапами по воде. Тут же выскакивал, шумно отряхиваясь, отфыркиваясь, с наслаждением разваливался рядом с ней на горячей гальке. Дремал и чувствовал себя совсем счастливым.
Прежде он никогда бы не рискнул появляться в жаркий полдень у моря, как и в любом другом людном месте, страшась мальчишек и взрослых, а с нею он не боялся ничего.
Он больше не был один и сам по себе, он как бы вновь обрел хозяина, вернее, хозяйку.
Но прежде Валет был предан хозяину просто потому, что это был хозяин. Хозяин, назначенный ему судьбой.
Теперь же он избрал хозяйку сам, по любви, что не так уж часто могут позволить себе собаки.
В его отношении к ней было нечто большее, нежели обычная слепая преданность.
Ведь жеенщина тоже была одинока, она нуждалась в его защите, и сознание этого наполняло сердце Валета гордостью и счастьем.
Они были неразлучны. На пляже, в кафе, в прогулках по городу он ревностно охранял её и, стоило ей подать знак, грозным рычанием отгонял непрошеного собеседника.
Как-то он зарычал даже на Гиви, сразу впав у того в немилость и лишившись ужина.
Но Валет всё равно был счастлив. Он оставался счастливым даже тогда, когда приехал мужчина и Валету была отведена второстепенная роль.
Валет был достаточно мудр, чтобы принять мужчину в её жизни как данность.
И на вокзале, когда она, в незнакомом шуршащем платье и высоких туфельках, обнимала мужчину, и Валет видел её раскрасневшееся, сияющее лицо, он искренне радовался вместе с ней, потому что любил женщину.
- Пошли, Валет, - позвала она, и он снова побежал за ней. Только уже не рядом, а сзади.
Отныне их было трое, но в жизни Валета мало что изменилось. Хотя женщина и делила теперь внимание между ним и мужчиной, явно отдавая преимущество последнему.
Однако мужчина всё равно недолюбливал Валета и ревновал к нему женщину. А Валет относился к мужчине дружески и готов был защищать его, хотя и не признавал в нём хозяина.
Однажды они опять пошли на вокзал кого-то встречать.
Приехала целая компания, в которой выделялся человек в скрипящих жёлтых сандалетах. Вернее, не он выделялся, а его выделяли.
Несли ему чемодан, услужливо подвигали стул, смеялись, что бы он ни сказал. А на пляже специально для него раздобыли где-то лежак.
Но он запротестовал, уступив лежак женщине. И все опять засмеялись, табуном пошли за ним в воду.
Её мужчина тоже ушёл со всеми, а она осталась с Валетом.
В эту минуту они, как и прежде, были только вдвоём. Женщина гладила его, и опять сердце Валета, сладко замирая, катилось куда-то.
Хотя он и знал, что сейчас её рука ласкает его машинально. Что это он вдвоём, а она одна, что ей грустно и плохо. И мучился, не зная, как помочь.
Вечером всей компанией отправились ужинать в шашлычную.
Гиви сдвинул три стола, мгновенно раздобыл откуда-то белоснежную скатерть, живописно расположил на ней бутылки, закуски, приборы.
Центром внимания по-прежнему был человек в скрипящих сандалетах. Даже испорченный музыкальный ящик, как только тот подошёл к нему и сунул в щелку пятак, вдруг ожил и, сипло кашляя, исполнил марш из оперы "Аида".
Человека в скрипящих сандалетах хотели усадить во главе стола, но он замахал руками и сел рядом с женщиной.
Это было место её мужчины, на спинке стула даже висел его пиджак, но мужчина незаметно убрал его и сел напротив.
И пошло веселье! Звенели вилки и рюмки, хлопали пробки, теннисным мячиком взад-вперёд носился Гиви с шампурами. Истошно вопил, пожирая пятаки, музыкальный ящик, будто желал обрушить на гостей всю накопившуюся за простой энергию.
Валет лежал на своём месте и, как обычно, дремал, положив на лапы большую медвежью голову.
Он не видел, что человек в скрипящих сандалетах придвигается к женщине ближе и ближе, нашёптывая что-то, обнимает за плечи, а она, отстраняясь, недоуменно смотрит на своего мужчину.
Но тот, пряча глаза и громко, ненатурально хохоча, всё подкладывает "сандалетам" в тарелку горячие куски мяса.
Тогда женщина тоже начала смеяться, закричала, что хочет танцевать.
Человек в сандалетах послал её мужчину опустить в ящик очередной пятак. Тот послушно отправился, на автомат неожиданно снова забастовал.
Мужчина подошёл к человеку в сандалетах и стал почему-то извиняться. Но тот сердился и, держа женщину за руку, требовал музыки.
Ничего этого Валет не видел.
Он только услыхал вдруг сквозь дрёму, как женщина зовёт его, и что-то в её голосе заставило его мгновенно стряхнуть сон и броситься к ней.
Он сделал стойку и глухо заворчал, готовый по первому её знаку броситься на врага.
Но никакого врага не было. Женщина смеялась. Держа над головой шампур с кусками мяса, она приказала:
- Служи, Валет!
Вначале он решил, что это просто не очень смешная шутка, и отвернулся, потому что ему стало неловко за женщину.
Но та силой притянула его к себе за лапы и снова крикнула:
- Служи!
По её лицу он понял, что она и не думает шутить. Что ей действительно зачем-то надо, чтобы он служил.
Но ведь он не может, не умеет!
Валет потерянно огляделся.
Люди смотрели на него молча, с любопытством. Он умоляюще взглянул на Гиви.
- Нэ надо, Валэт нэ служит, - тихо сказал тот.
Но женщина, казалось, не слышала. Она больше не смеялась. Она ударила ладонью по столу, в глазах стояли слёзы.
- Служи!
Валет взвизгнул и, подпрыгнув, упёрся передними лапами в её колени. Но женщина оттолкнула его.
- Служи! Как следует!
Валет лёг брюхом на землю и заскулил. По его телу пробегала дрожь, сердце больно и гулко билось в самое горло.
Сейчас весь мир сосредоточился для него в поднятой руке и отчаянном, будто взывающем о помощи крике женщине:
- Служи, Валет!
И тогда он всем телом рванулся вверх к этой руке. Раз, другой, третий, пока ему не удалось, тяжело и неуклюже покачиваясь, продержаться на задних лапах несколько секунд.
Вокруг засмеялись и зааплодировали. А женщина швырнула в него шампуром, как палкой, и тоже засмеялась:
- Получай награду, Валет!
Вокруг стало очень тихо.
На Валета уже никто не обращал внимания. Все смотрели на её мужчину.
Все поняли, зачем и для кого она это сделала.
Все, кроме Валета. Он смотрел в лицо женщины, на котором застыло сейчас то же выражение, что и у хозяина, когда тот гнал Валета прочь на узкой улочке перед домом.
И, как и тогда, понял одно: надо уйти.
Он повернулся и побежал.
- Валет! - позвала женщина. И ещё раз: "Валет! Валет!"
Но он бежал всё быстрее, зная, что больше никогда не вернётся к ней и не будет о ней вспоминать.
Но запомнит навсегда её запах, как помнил он запах хозяина.
И медовый аромат винограда "Изабелла", связанный с хозяйским домом, на калитке которого была прибита дощечка:
"Осторожно! Злая собака!"
* * *
Рассказ впервые опубликован в конце 1968г. в журнале "Смена".
Сейчас от отмечает свой полувековой юбилей.
Из рецензий на рассказ:
* * *
Изумительная вещь. О гордости, о достоинстве. Сейчас так мало пишут и говорят об этом. Читается на одном дыхании. Сюжет выстроен неординарно. И чем-то Чехова напоминает, "Каштанку". Читаешь - и начинаешь разбираться в жизни братьев меньших. Удачи, вдохновения, успехов.
Галина Лоскутова
* * *
Вот это вещь! Прочитал на одном дыхании. "Валет не служит". Скорее, не прислуживается за кусок шашлыка. При желании, здесь можно и политическую подоплеку узреть... Простор для размышлений. Если так дальше пойдет, то скоро от нас, людей, и собаки отвернутся. Спасибо!
Николай Иванович Кирсанов
* * *
Ваш рассказ меня очень тронул Юлия! Может быть раньше я посчитал бы, что это фантастика, но сейчас верю, что все это чистая правда. Собаки мне кажутся намного умнее, и лучше некоторых людей. А то что люди делают с ними это недостойно человека. Когда жил в Краснодаре, я видел брошенных собак на дачном поселке, которые каждый день встречали автобус на остановке, ожидая своих хозяев, и жалобно стонали так как никто к ним не приезжал. Хозяева давно про них забыли. Глупость и жестокость людей просто поражает. Наступит ли такое время, когда любое живое существо на Земле будет иметь такие же равные права как и человек? Чтобы никого нельзя было обижать и мучить. Но до этого еще очень далеко. Где то это уже есть возможно. Надо чтобы в школе учили детей быть добрее. Мне кажется в первую очередь надо учить детей не математике и физике, а человеческому отношению к природе, к растениям, к животным, к насекомым. Надо беречь любое живое существо.Так как Земля уже гибнет.
Илья Бек
* * *
Пронзительно-щемящий рассказ. Пока читала, испытала такую смесь эмоций - от радости за Валета до мурашек от людской низости, что чуть не расплакалась. Вам удалось, Юлия, передать все чувства и мысли пса - так замечательно написано! И показать, какими, извините, скотами бывают люди. Поневоле начнёшь с уважением относиться к собакам - насколько благороднее и честнее их сердца и души.
B ИЮЛЬСКОЙ БЕСЕДКЕ С: А. Дрёмовым, Виктором, Александром, Андреем и Юрием Сотниковым
Да, эмоции так и хлещут…
Дрёмов Александр: - Читайте внимательно историю России конца 19 - начала 20 века. Примерно год назад на Форуме была тема по вопросу о канонизации Николая. Так вот, у меня была фраза как две капли воды похожая на вашу. Слышали бы причисленные к лику святых, кого тянут к ним в компанию (Николая 2) – в гробах бы попереворачивались! Естественно, по конъюнктурным соображениям причислили. Но не в этом дело.
Господа, охаивающие Сталина и вместе с ним вычёркивающие славный период истории нашей страны, посмотрите, кто вы? С Белоруссии, с Израиля, Украины и других мелких стран (типа Бельгии, Голландии), история которых может уместиться на страницах издания типа Мурзилки.
Это в вас клокочет злоба. Любить вас (как тут советуют), никто не будет вместе с вашими новыми родинами. Здесь уже агностик давал мне оценку как православному (“Хорош православный”).
Склочничать с вами бесполезно. Вам с ваших голландских высот виднее. Историю России вам изучать ни к чему, читайте Мурзилки. Остаюсь при своём мнении. 2001-08-08
* * *
На линии огня
Виктор: - 1. Пусть мне объяснят, почему во время войны “плохой” Сталин навёл порядок в Чечне за три дня и без единого выстрела? (правда, эшелоны в Азию шли ещё сорок дней). А “хорошие” демократы не могут сделать это уже четвёртый год? Так кто крови не жалел и не жалеет?
2. Почему диктатор Сталин не боялся вооружённого народа? Почему у него не было особых проблем с оружием у населения? Знаю это не понаслышке, сам винтовку (отцовскую довоенную) сдал уже при Брежневе, после введения идиотского закона о регистрации оружия. И почему сейчас вооружены только бандиты, а честному человеку и защититься нечем? Разрешенье на охотничье ружьё – и то проблема. Или это делается специально? 2001-08-09
* * * Александр: - Изанья – абсолютная чушь. Вы, коммуняки недобитые, чувствуете свою духовно-моральную ущербность и поэтому забросили своего Маркса, который говорил: “Религия – опиум для народа”. И ринулись с грязными лапами к христианству.
Ну что ж, добро пожаловать! Библия зовёт ВСЕХ. Только руки вымойте. И не тяните с собой всякую грязь в образе деспотов типа “джугашвили”. Только чистосердечное раскаяние-покаяние смягчит вашу участь! 2001-08-06
Виктор: - Если Александр – пример истинного христианина, то я лишний раз порадуюсь, что я атеист. Из его сообщений христианская любовь так и брызжет!
А идея Изании привлекательная, но будет ли реализована… 2001-08-09
Александр: - Как и все бредовые утопии НЕТ! Что предлагается: отказаться от денег. Эффективность для экономики крайне низка – это давно доказано. В наше время иногда встречается нечто похожее – “ бартер”, и все экономисты в один голос говорят, что это плохо и от него надо избавляться по максимуму. 2001-08-14
Андрей: - Здрасьте! Никто и не предлагает заменить сегодняшнюю экономику бартером. Предлагается дополнить её. Экономисты, конечно, рады были бы от бартера избавиться. Государству всегда деньги удобнее. А вот для частных людей это была бы очевидная экономия, а для кого-то и способ жизни. Раз государственная система их, мягко говоря, “имеет” и более ничего делать для них не собирается. Почитайте хотя бы вступительные слова на сайте. А то вы видите большевиков там, где их нет. А насчёт бартера – вы соседу дрель тоже за деньги даёте? 2001-08-15
Юлия - Александру на “Изанья – абсолютная чушь!”: Точная цитата из Маркса: “Религия – это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, также как она – дух бездушных народов. Религия есть ОПИУМ НАРОДА”.
Как видите, совсем другой смысл. Сознательно искажённый теми, кто “пути к Богу с черного хода” (определение коммунизма Н. Бердяевым) предпочитает откровенное “служение другому господину” (Маммоне).
Сталин рассказывал, как Святой Франциск учил жить без собственности. Один монах спросил его: “Можно ли мне иметь хотя бы мою Библию?”. Тот ответил: “Сегодня у тебя “своя Библия”. А завтра ты уже прикажешь: “Принеси-ка мне мою Библию”. А теперь вопрос на засыпку – кто автор нижеследующей богоугодной цитаты?
“Со времён ужасной французской революции совершенно новый дьявольский дух вселился в значительную часть человечества. И безбожие столь бесстыдно и надменно поднимает свою наглую голову, что приходится думать об исполнении в настоящее время пророчеств Писания.
Это уже не равнодушие и холодность к Господу: нет, это открытая явная вражда. И вместо всяких сект и партий мы имеем теперь только две: христиан и противников Христа... Мы видим среди них лжепророков, и даны им уста, говорящие гордо и богохульно... Они странствуют по Германии и хотят украдкой всюду проникнуть, проповедуя свои сатанинские учения на рынках и перенося дьявольское знамя из одного города в другой , увлекая за собой бедную молодёжь, чтобы ввергнуть её в глубочайшую бездну ада и смерти”.
Автора, вы, само собой, не разгадали. А он – ближайший соратник ненавистного вам Маркса, сам Ф.Энгельс (“Шеллинг - философ во Христе или Преображение мирской мудрости в мудрость божественную”).
Получается, не всё так просто, любезный Александр. Народник-террорист Желябов коммунистом не был, но его речь на процессе тоже весьма примечательна: " Крещён в Православие, но Православие отрицаю, хотя сущность учения Христа признаю. Эта сущность учения среди моих нравственных побуждений занимает почётное место.
Я верю в истинность и справедливость этого учения и торжественно признаю, что вера без дел мертва есть. И что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за право угнетённых и слабых. А если нужно, то за них пострадать: такова моя вера".
Когда мы говорим о “духовно-моральной ущербности” Иуды и ему подобных, выражаясь вашими словами, то отсюда отнюдь не вытекает “ущербность” Христианского учения.
А идея привлекательная, но будет ли реализована?
Александр: "Как и все бредовые утопии: НЕТ!"
Юлия: - Помните? - “Мудрость века сего – безумие пред Богом”.
Сотников Юрий: - Как, по-вашему, сам Сталин отнёсся бы к роману?
Юлия: - Первым делом вождь, разумеется, приказал бы изъять все главы, относящиеся к нему лично – этого вторжения он никому не позволял, даже Булгакову. Ну а прочее взвесил бы по принципу: “на чью мельницу льётся водичка”. Что-то вычеркнул бы красным, где-то написал на полях своё “ха-ха-ха!”. Но примерно половину книги разрешил бы издать.
Однако истинное его отношение к мистерии я бы никогда не узнала. Потому что вождь говорил всегда не то, что думает, а то, что надо сказать.
Если по милости Божьей я не попаду в ад, то обязательно разыщу Иосифа в той жизни, попрошу прочесть мои “Двери” (ведь рукописи не горят!), и высказать своё мнение. Это действительно очень интересно, так что спасибо за вопрос.
Ну а в том, что сам вождь не окажется в аду, у меня никаких сомнений нет. 2001-08-22
Юстас: - Когда мне было от роду шесть лет, я фантазировал о некоем обществе, уже не помню, то ли путешественников, то ли борцов с несправедливостью, это неважно.
Важно и запомнилось с тех пор, что члены общества должны были ходить в спортивного стиля костюмах синего цвета и непременно с лампасиками. Ну, понятное дело, 6 лет. Желание значимости, желание быть чем-то.
(Однако не устами ли младенца глаголет истина? – Юлия).
Юстас: - Потребность в форме присуща тем, кто как личность сам себе своего устава не придумал и пользует чужой, тем обезличивая себя.
(Например, монахи, да? Кстати, всякое внешнее выпячивание через одежду и прочие знаки отличия – как раз для “внешних”. И вообще это – очень интересный вопрос. В Изании одинаковая форма совсем не для всех её членов, а для тех, кто хочет сознательно проигнорировать социальные и прочие внешние знаки отличия, подчеркнув внутреннее единство. Кстати, не случайно во многих сообществах по духу, в воспитательных и учебных заведениях существует специальная форма. – Юлия).
Юстас: - Поэтому, в данном случае, навязывание формы одежды союзу личностей, на который претендует Изания, передаёт её суть так: “Союз обезличенных личностей”. Символично.
(Скорее, иначе: Союз разных личностей, а не разных упаковок. - Юлия).
Юстас: - А нельзя ли просто, без формы? Или, как у ихних “суперменов”, главное не то, что он там летает и геройствует, главное – чтоб именно в трико с эмблемой на груди и в плаще?
(Виртуальный и любой вариант Изании без совместного проживания вовсе не требует формы. Она, повторяю, желательна для изанской общины, когда всякие лазейки для социальной несправедливости (не только в одежде, но и в мебели, в пище и прочих “привилегиях”) отвлекают от главного. “Соблазняют”, на языке религии. Возникает аналогия с самолётами, какими-нибудь серийными ТУ. Ведь все подчеркнуто одинаковые. Главное – чтоб хорошо летали. – Юлия).
Юстас: - Не стал бы я придираться к такой мелочи, как одежда, если бы со многих страниц мне не тыкали бы в физию фиалковой униформой, призывая разделить умиление автора. Униформа, какой бы она ни была – умильно фиалковая.
Чёрная со свастикой, серый капюшон боевых монахов дона Рэбы или золотая цепь на бритом загривке “братков”, нужна только тем, кто свою личную несостоятельность пытается компенсировать причастностью к стае или стаду.
(Как раз наоборот. “Комплексующий” Маяковский в своё время вешал на шею вместо галстука морковку, подчёркивая тоже ВНЕШНЕ свою непричастность к “стаду”. – Юлия).
Юстас: - А для организации, противопоставляющей себя обществу, иная, чем у общества, одежда – лишний сигнал: “мы чужие”. И удобна форма только для одного: когда властям надоест такая “конкурирующая фирма”, возбуждённым толпам “спартаковцев” и пр. приматов будет проще найти и поубивать в “праведном гневе” этих новых фиалковых “врагов народа”.
(Вот это – существенное возражение. Только с одним уточнением – Изания противостоит не всему обществу, а неправильно организованной части этого общества.
Кроме того, ношение формы – дело добровольное и символизирует, как и в монашестве, принятие на себя своего рода “повышенных обязательств”. – Юлия). 2000-09-23
О СЕКСЕ В ПИОНЕРСКОМ ЛАГЕРЕ
Юстас: - Ещё один вроде бы маленький, но для Изании почему-то очень больной вопрос. Отношение к сексу в Изании особое. Болезненное.
Этой проблеме посвящено несколько страниц. Заметьте, не пьянству, не наркотикам, не варварству и воровству, которые у нас везде и во всём, от начальной школы до государственной думы.
И тут опять виновата церковь с её стараниями “умертвить” в человеке животные удовольствия. Чем будет всегда противоречить материалистам, не желающим делать вид, что они сделаны из божественного эфира, а потому не писают, не какают и “в натуре белые и пушистые”.
(Изания пытается не “умертвить” животные удовольствия, а направить их в разумное русло, избежав их нежелательных последствий. Вроде проституции, педофилии, венерических болезней и неизбежных скандалов на сексуальной почве внутри Изании. Если мы легализуем “отвязанность”. – Юлия).
Юстас: - Казалось бы, какое кому дело – сколько раз в неделю, когда и с кем изанин себе позволяет? Ан нет, парные изане будут себе предаваться физической любви под контролем своей богобоязненности, т.е. исключительно для деторождения, а уж никак не забавы ради.
Ещё бы – ведь сказано им было вождём Златовым, что сексуальное наслаждение – “приманка личностной твоей гибели”.
(Что-то не припомню такого категорического высказывания. Но вообще-то в Евангелии “влечение к мужу” было определено Еве Богом в качестве наказания.
Всякое последующее поколение пожирает предыдущее. А наслаждение – приманка, чтоб человечество не вымерло. Наверное, и в моей книге примерно так. – Юлия).
Юстас: - А вот одинокие, “озабоченные” (т.е. испытывающие желание больше раза в неделю) считаются больными, и потому их будут лечить. “Отучая”, как сказано в книжке, от такой потребности. Женское такое лечение. Совсем было приучил цыган лошадь не есть, да только она сдохла.
(Ну, насчёт определения “больных” вы хватили - что-то не так поняли или нарочно утрируете. В романе речь шла об извращенцах. И специально подчёркивалось, что “лечение” – дело сугубо добровольное. Главное правило - не нести свой грех “в массы”.- Юлия).
Юстас: - Основанием для такого отношения послужила идея о том, что нельзя человека вовлекать в грех, т.е. стимулировать проституцию. Но, во-первых, не все проститутки настолько прогрессивны, что тут же бросят свою выгодную профессию и перетекут в Изанию кирпичи таскать или на фортепианах самовыражаться.
(А мы ко всем и не обращаемся – Юлия).
Юстас: - А напротив, предвижу я , что большинство туда пинками не загонишь – они на своём месте. Чего их не использовать?
Если существо на двух ногах не желает стать человеком, почему нет? Пусть живёт себе по вампирским законам и пусть от него будет польза в этом состоянии.
(Т.е. разврат, сифилис, если не хуже. Скандалы, измены и прочие “побочные эффекты”? – Юлия).
Юстас: - А если иная проститутка проявит в себе желание выйти из этого круга обречённых – замечательно, её надо в этом поддержать и перетащить в Изанию.
(Прекрасно, почему бы нет? Только, разумеется, с испытательным сроком, А то как бы не получился эффект троянского коня. “ Враг силён”, - как говорят непросвещённые передовой материалистической мыслью граждане, верящие в сатанинские козни. – Юлия).
Юстас: - Во-вторых, непонятно – массажистку вовлекать можно в массаж, или медсестру – в процедуры. А вот проститутку, которая является разновидностью той же массажистки, нельзя (весь вопрос, конечно, сугубо теоретический, т.к. сегодня проституция – чистое самоубийство для обеих сторон. Но завтра может что-то измениться. И вообще, дело в принципе).
(Вот именно. Тезис о мистической стороне отношений между полами, таящей в себе смертельную опасность распада личности, для атеиста вряд ли прозвучит убедительно. Поэтому уповаю на вашу интуицию насчёт “чистого самоубийства”. Виртуальный секс позволит в какой-то мере избежать мистики, действительно сводя секс к варианту “массажа” - Юлия).
Юстас: - Опять искусственное церковное разделение – тут ещё можно, а тут уже нельзя. Делание человека здорового больным. Я был свидетелем, как один партийный начальник, идейный до неадекватности, в брежневское время обнаружил на стене учреждения за шкафом метровый календарь с обнажённой девицей. Чего с ними сделалось! Его прошиб пот, он стал красным, задыхался. Ни сказать ничего не мог, ни глаз отвести. Хорошо, сотрудники со страху календарь сразу сняли… И кому это нужно, чтобы в брачную ночь жених схлопотал инфаркт, когда у его невесты бретелька соскочит?
(Лично мне ваш партиец симпатичен. Ну почему же “неадекватность”? И первая рюмка, и сигарета, и ложь, любой грех вызывают поначалу такую же естественную реакцию отторжения. А инфаркты чаще бывают у пожилых мартовских котов – от передозировки. - Юлия).
Юстас: - А может, надо просто легче к этому относиться? При этом никто не говорит, что все подземные переходы, как это сейчас в Москве, должны пестреть журналами с голыми девками – для этого в развитом мире есть специальные магазины. Надо просто не делать культа ни из секса, ни из его отсутствия. Создать им все условия – и пусть как хотят, так и решают.
Кто – в кабину, кто – знакомиться, кто – к подружке, кто – в противный Вам публичный дом. Лишь бы без насилия.
(Перечитайте “Воскресение” Толстого! – Юлия.)
2000-09-24
СТРАНА ДРЕМУЧИХ ОДУВАНЧИКОВ
Юстас: - Изания, по книге, плод соединения не встречающихся в природе “идеальных” людей. Идеальное событие в идеальных условиях. А на практике выживает только та система, которая рассчитана на “не тех” людей в аварийных условиях. Страшно полагаться на систему, построенную людьми “не от мира сего”. Такие не смогут защититься.
(Не совсем так. Не идеальными, а целенаправленными. Их самоограничение естественно, как у всех пассионариев-трудоголиков, осуществляющих дело жизни и “упёртых” в свои проекты. Которые невозможно осуществить без максимального напряжения сил и взаимопомощи. И думается, они будут защищать свои проекты, пусть даже “утопические”. Как советские люди защищали СССР, несмотря на репрессии. – Юлия).
Юстас: - Чтобы защититься от “вампира”, надо думать, как “вампир”. А эти изанские лидеры по книге – божьи одуванчики. Правильные до нервности, трудоголики, что, по сути, тоже болезнь, несущая ущербность в обмен на работоспособность. Роешь одержимо туннель, не видишь ничего другого – некогда. Честные, прямые, как шлагбаум. Чуть что лезущие на трибуну вещать да норовящие грудью на пулемёт.
(Просто, повторяю, убеждённые изане второй ступени (на первой достаточно разумного эгоизма) – сродни спортсменам, альпинистам, фанатам от искусства и науки. А “вещает” разве что Златов. Но ему это сам Бог велел, как лидеру. Кому-то надо поведать обществу про “цели и задачи”.
А “грудью на амбразуру” – это про Иоанну, спасающую в лице Егорки не просто ближнего, а Изанию, альтернативную ненавистной Вампирии. То есть свои выстраданные убеждения. – Юлия).
Юстас: - Считающие, что если всё делать по закону – значит, будешь им защищён, и у него не будет претензий. А закон – не более чем инструмент в руках Ваших противников.
Запулят изанам из рогатки в окно офиса пару пакетиков с наркотой, повяжут идеальных руководителей. И конец всей структуре, лишённой хребта.
Вы ж находитесь не только меж двух берегов, как писали. А между тех многих островов, что Вы задались благородной целью объединить, чтобы противостоять некоей над ними возвышающейся материковой “империи зла”.
Каковая на Ваши потуги посматривает, покуривая, с вершин своих бастионов. И прикидывает, куда лучше будет вдарить главным калибром, если мосты действительно наведутся.
(Вот тут наша с вами полная солидарность. Надо создавать защищённую Изанию. Как? Во-первых, не из территориальных “берегов и островов”, а из людей-единомышленников. Которые есть повсюду и в каждом из которых есть тёмная и светлая сторона.
Но мы постепенно будем ограждать их от “империи зла” при помощи жизнеустройства по альтернативной шкале ценностей. – Юлия). 2000-09-25
ЧЕГО ТУТ ДУМАТЬ, ТРЯСТИ НАДО!
Юстас: - Мне кажется, как-то рано метать анкеты. И издавать газету “Голос Изании” нескромно, когда и Изании никакой нет, и есть в мире только один человек, которому это название ласкает слух –его автор.
Строить Изанию на “даёшь!”, не разобравшись, как следует, как она будет действовать, руководствуясь одними благими принципами – это игра в шахматы по Остапу Бендеру:
“Е2 – Е4, а дальше – как получится”.
Любое строительство начинается с чертежа, со схемы, но не с голого принципа. Есть большая вероятность угробить дело по принципу “чтобы завалить движение, надо его возглавить”.
Выпустить газету, опубликовать обещания и тем привлечь внимание к идее. Затем распространить анкеты, где все, естественно, будут одного сорта – уборщицы да маляры. И только тут схватиться за голову – как их увязывать-то. Система пробуксует, обещания повиснут. И будет такая антиреклама, что Изания может стать эталонным фуфлом, как “гербалайф”.
Мне кажется, даже обсуждение на форуме лучше задавать не в ключе “мы строим Изанию”, а в ключе “мы разрабатываем Изанию”.
И первое, что нужно разработать – это финансовый механизм. В котором, как в программировании, будут заложены инструкции: “если – то и ситуация – так, мы – вот так. А ситуация – эдак, а мы тогда – вот как”. А уж потом наращивать на этот каркас конкретику анкет и т.п. Есть только один правильный подход к созданию чего бы то ни было – от идеала.
Сначала осознаём, что нам надо в идеале, затем строим схему, а уже потом, только потом, начинаем изменять её под конкретные существующие условия.
А ежели мы будем начинать играть от имеющихся условий, то строить будем не то, что хотим, а что само получается. И многое при этом потеряем (рельсы надо прокладывать туда, куда надо ехать, а не туда, где деревьев меньше).
Это как раз совковый подход в плохом смысле этого слова… Чтобы что-то сдвинуть, есть резон сначала приобрести какой-то вес.
Можно, например, начинать не сразу со всеобъемлющей Изании, а с подробной модели. Отработать на каком-то частном проекте какие-то приёмы, привлечь народ, добиться работы системы в чём-то одном, пусть малом. И, опираясь на этот позитив, с новыми людьми двигать дальше.
Вот, например, лишней одежды у народа навалом, и есть люди в тяжёлой ситуации, которым она нужна. Есть разность потенциалов, способная произвести какую-то работу: есть имеющие излишки и есть нуждающиеся в них, и нет нормального посредника между ними.
(Я сам как-то звонил везде, хотел отдать накопившуюся одежду. Так в детских домах одежду не особо принимают, потому что дети “из кучи только модное выбирают, остальное разбрасывают”.
А по голосу казённой матрёны в обществе помощи малоимущим я понял, что она сама продаст, что может, а остальное выбросит). Из этого можно теоретически что-то извлечь. Если через объявления в газетах организовать сбор у горожан ненужной одежды и вещей и благотворительное её распространение, может, можно под это получить у города какое-то помещение. А то и прицепиться к какой-нибудь благотворительности, у которой есть мощности - те же помещения, компьютеры. Через благотворительность и рекламу можно искать меценатов. Судя по “Курску”, есть такие. Ну, что-нибудь в этом роде. (Мысль бредовая, взятая исключительно для примера, но думаю, участникам форума было бы полезно высказывать всякую такую хоть боком, но задевающую тему конкретику. Может, из кусочков что и слепится или на мысль натолкнёт. 2000-09-25
- Разрешите представиться, - поклонился франт, - Суховодов. Всегда выхожу сухим из воды. Из любой передряги. Даже мухи на меня не садятся. Скукотища!
* * *
Перед вами – Суховодов. Он особенной породы – Из воды сухим выходит В ситуации любой.
Бережёт его Удача, Сам же он едва не плачет: Одиночество и скука – Надоела эта мука!
Хочет выпросить у Тайны Для себя судьбы иной.
Суховодов сразу же попросился с нами на поиски Тайны. Мы не возражали – с таким спутником не пропадёшь! Наконец-то догнали и накормили Волка и поспешили, куда он смотрит. К Лесу. Но впереди был не Лес, а что-то вроде пекла. * * *
(1964 год) Я сидела на топчане у самых волн, которые время от времени окатывали ноги и живот солёной пеной. И мечтала утопиться.
Потому что жизнь не имела никакого смысла.
- Господи, Юля! – некто бросился меня обнимать, - А я смотрю – ты иль не ты? Четвёртой будешь? А то втроём на пляже тяжело, у доктора голова болит...
Это он о преферансе. Лицо знакомое – какой-то бывший партнёр. Играть смертельно не хочется, но и отказаться неудобно, раз у человека голова болит.
Сажусь. И как только беру в руки карты, депрессии как ни бывало. Похоже на мизер, две “ловленых”. Брать или не брать – вот в чём вопрос? -Волнуется сердце, сердце волнуется, - мурлыкаю я популярную тогда песенку, - Почём играем? Сто вистов – три рубля, неслабо. Можно подсесть на три-четыре взятки. А, была не была! Прикуп, как по заказу. - Чистяк, - бросаю карты на разостланное на топчане полотенце.
- Виталик, кого ты привёл? – негодует безногий часовщик Аркадий, - Юля, Юля... - тоже мне рояль в кустах! Подложил ей чистяк, подлец? Признавайся!
- А ты такие берёшь? – всерьёз оправдывается Виталий. – Ты же сам ей сдал. И прикуп, собственной ручкой...Верно, доктор?
- Хватит, - “доктор” хмурится, - Ну рисковая она дама, красиво жить не запретишь. Поехали дальше.
Но дальше – больше. Карта повалила так, будто невезуха преследовала меня последнее время вовсе не на киношном, а на любовном фронте. Будто не члены худсовета с начальством измывались над моим сценарием, не режиссёры его бросили, а все Бедные Лизы, Катюши Масловы и прочие “соблазнённые и покинутые” воплотились нынче в моём лице на гагринском пляже.
Я нагло торговалась, заказывала сомнительные семерные и восьмерные. Выручал то прикуп, то расклад. Партнёры психовали, особенно доктор, делали сами ошибки и переругивались.
Наконец, прикуп был “не мой” и торжествующий доктор заявил, что если я сыграю эту игру, он “проглотит карандаш”. Теоретически я действительно была обречена, но надо было угадать снос. Они опять стали спорить, потом доктор в ярости схватил не ту карту, и меня “выпустили”. - Глотайте карандаш, доктор.
Я ушла с тридцатью шестью рублями и совершенно излечившаяся от хандры. На следующее утро меня на пляже уже ждали партнёры. Они жаждали реванша. - Погодите, я искупайтесь… - Нет, вы слышали – она сюда купаться приехала! На своей сдаче окунёшься.
И понеслось – пулька утренняя, пулька послеобеденная... Целыми днями мы шлёпали картами, по очереди выигрывая и проигрывая, но всё же “мужской синдром” заставлял их время от времени срываться. Впоследствии я его обнаружу и у шофёров, когда научусь водить машину – мужчинам отказывает чувство самосохранения, когда женщина их обгоняет. Кстати, я сама страдала аналогичным синдромом, который можно было бы скорее назвать “спортивной злостью” - но всё же их, партнёров, было трое. То есть “синдром в кубе”.
“Они” – это часовщик Аркадий и два известных в Москве доктора – кожник-венеролог и терапевт. Журналист Виталик закрутил курортный роман и играл редко.
Бедный мой муж Боря то спал в одиночестве, то играл в бадминтон. То с ним флиртовали популярные теледикторши, то модельерша, которая призналась кому-то, что “не прочь бы”, но боится меня.
А чего меня бояться – я в тот сезон ничего, кроме тузов и валетов, не замечала. И в этот, и в последующие сезоны. Потом к преферансу прибавился ещё и покер – с грузинскими писателями в холле литфондовского корпуса. Я нашла панацею от неприкаянности и творческой невостребованности, не подозревая, что стала игроманкой. Что игра – один из самых затягивающих и сильнодействующих наркотиков.
Какие-то особи мужского пола вились вокруг, болели за меня, пытались отвлечь. Кто-то гладил плечо или ногу, кто-то обливал из резиновой шапочки морской водой мою раскалённую от солнца спину, кто-то угощал виноградом и сливами - я не реагировала.
Потом как-то в ЦДЛ один из посетителей воскликнет: - Наконец-то я вижу ваше лицо! Его всё время закрывали волосы и карты!
Однажды на литфондовский пляж заявился модный хиромант-экстрасенс и стал прорицать. Дамы окружили его, галдели, мешая нам играть.
Я на них цыкнула. А он вдруг взял мою руку, ахнул, чем меня сильно напугал (я вообще боюсь всяких предсказаний), долго вглядывался в ладонь и заявил, что ничего подобного прежде не видел. Что у меня знак избранницы, какая-то особая миссия. Что в конце жизни я буду что-то там “вещать”, и мне будут внимать тысячи людей.
Я давно знала от хиромантов, что у меня необычные руки. Что на правой ладони линия жизни пересекает линию судьбы буквой Х, но одновременно эти две линии как бы проходят ещё и параллельно, так что получается не просто Х, но и что-то вроде крыльев бабочки...
Однако по меньшей мере рискованно было предсказывать “избранничество” одуревшей от солнца, пик и червей бабёнке с крашеными выгоревшими белыми космами и вечной сигаретой в зубах. Публика от души веселилась. Да и я восприняла его слова как не очень удачную шутку. Впрочем, и риска для репутации мага никакой – мне тогда ещё и тридцати не было.
Кто проверит, что там будет на пенсии!
Но он неожиданно обиделся: - Вот увидите... И торжественно поцеловал мне эту самую руку.
Роман-мистерия Юлии Ивановой "Дpемучие двеpи" стал сенсацией в литеpатуpном миpе еще в pукописном ваpианте, пpивлекая пpежде всего нетpадиционным осмыслением с pелигиозно-духовных позиций - pоли Иосифа Сталина в отечественной и миpовой истоpии.
Не был ли Иосиф Гpозный, "тиpан всех вpемен и наpодов", напpавляющим и спасительным "жезлом железным" в pуке Твоpца? Адвокат Иосифа, его Ангел-Хранитель, собирает свидетельства, готовясь защищать "тирана всех времён и народов" на Высшем Суде. Сюда, в Преддверие, попадает и Иоанна, ценой собственной жизни спасающая от киллеров Лидера, противостоящего Новому Мировому Порядку грядущего Антихриста. Здесь, на грани жизни и смерти, она получает шанс вернуться в прошлое, повторив путь от детства до седин, переоценить не только личную судьбу, но и постичь глубину трагедии своей страны, совершивший величайший в истории человечества прорыв из тисков цивилизации потребления, а ныне вновь задыхающейся в мире, "знающем цену всему, но не видящем ни в чём ценности"...
Книга Юлии Ивановой пpивлечет не только интеpесующихся личностью Сталина, одной из самых таинственных в миpовой истоpии, не только любителей остpых сюжетных повоpотов, любовных коллизий и мистики - все это сеть в pомане. Но написан он пpежде всего для тех, кто, как и геpои книги, напpяженно ищет Истину, пытаясь выбpаться из лабиpинта "дpемучих двеpей" бессмысленного суетного бытия.
Скачать роман в формате электронной книги fb2: Том IТом II
Книга "Дверь в потолке" - история жизни русской советской писательницы Юлии Ивановой, а также – обсуждение ее романа-мистерии "Дремучие двери" в Интернете.
Авторские монологи чередуются с диалогами между участниками Форума о книге "Дремучие двери", уже изданной в бумажном варианте и размещенной на сайте, а так же о союзе взаимопомощи "Изания" и путях его создания
О себе автор пишет, выворачивая душу наизнанку. Роман охватывает всю жизнь героини от рождения до момента сдачи рукописи в печать. Юлия Иванова ничего не утаивает от читателя. Это: "ошибки молодости", увлечение "светской советской жизнью", вещизмом, антиквариатом, азартными играми, проблемы с близкими, сотрудниками по работе и соседями, метания в поисках Истины, бегство из Москвы и труд на земле, хождение по мукам с мистерией "Дремучие двери" к политическим и общественным деятелям. И так далее…
Единственное, что по-прежнему остается табу для Юлии, - это "государственные тайны", связанные с определенной стороной ее деятельности. А также интимная жизнь известных людей, с которыми ее сталкивала судьба.
Личность героини резко противостоит окружающему миру. Причина этого – страх не реализоваться, не исполнить Предназначения. В результате родилась пронзительная по искренности книга о поиске смысла жизни, Павке Корчагине в юбке, который жертвует собой ради других.
Книга "Дверь в потолке" - история жизни русской советской писательницы Юлии Ивановой, а также – обсуждение ее романа-мистерии "Дремучие двери" в Интернете.
Авторские монологи чередуются с диалогами между участниками Форума о книге "Дремучие двери", уже изданной в бумажном варианте и размещенной на сайте, а так же о союзе взаимопомощи "Изания" и путях его создания
О себе автор пишет, выворачивая душу наизнанку. Роман охватывает всю жизнь героини от рождения до момента сдачи рукописи в печать. Юлия Иванова ничего не утаивает от читателя. Это: "ошибки молодости", увлечение "светской советской жизнью", вещизмом, антиквариатом, азартными играми, проблемы с близкими, сотрудниками по работе и соседями, метания в поисках Истины, бегство из Москвы и труд на земле, хождение по мукам с мистерией "Дремучие двери" к политическим и общественным деятелям. И так далее…
Единственное, что по-прежнему остается табу для Юлии, - это "государственные тайны", связанные с определенной стороной ее деятельности. А также интимная жизнь известных людей, с которыми ее сталкивала судьба.
Личность героини резко противостоит окружающему миру. Причина этого – страх не реализоваться, не исполнить Предназначения. В результате родилась пронзительная по искренности книга о поиске смысла жизни, Павке Корчагине в юбке, который жертвует собой ради других.
Экстренный выпуск! Сенсационное сообщение из Космического центра! Наконец-то удалось установить связь со звездолетом "Ахиллес-087", который уже считался погибшим. Капитан корабля Барри Ф. Кеннан сообщил, что экипаж находится на неизвестной планете, не только пригодной для жизни, но и как две капли воды похожей на нашу Землю. И что они там прекрасно себя чувствуют.
Получена срочная депеша: «Тревога! Украдена наша Тайна!» Не какая-нибудь там сверхсекретная и недоступная – но близкая каждому сердцу – даже дети её знали, хранили, и с ней наша страна всегда побеждала врагов. Однако предателю Плохишу удалось похитить святыню и продать за бочку варенья и корзину печенья в сказочное царство Тьмы, где злые силы спрятали Её за семью печатями. Теперь всей стране грозит опасность. Тайну надо найти и вернуть. Но как? Ведь царство Тьмы находится в сказочном измерении. На Куличках у того самого, кого и поминать нельзя. Отважный Мальчиш-Кибальчиш разведал, что высоко в горах есть таинственные Лунные часы, отсчитывающие минуты ночного мрака. Когда они бьют, образуется пролом во времени, через который можно попасть в подземное царство. Сам погибший Мальчиш бессилен – его время давно кончилось. Но... Слышите звук трубы? Это его боевая Дудка-Побудка зовёт добровольцев спуститься в подземелье и вернуть нашу Тайну. Волшебная Дудка пробуждает в человеке чувство дороги, не давая остановиться и порасти мхом. Но и она поможет в пути лишь несколько раз. Торопитесь – пролом во времени закрывается!..
Рисунок автора
Роман-мистерия Юлии Ивановой "Дpемучие двеpи" стал сенсацией в литеpатуpном миpе еще в pукописном ваpианте, пpивлекая пpежде всего нетpадиционным осмыслением с pелигиозно-духовных позиций - pоли Иосифа Сталина в отечественной и миpовой истоpии.
Книга "Дверь в потолке" - история жизни русской советской писательницы Юлии Ивановой, а также – обсуждение ее романа-мистерии "Дремучие двери" в Интернете.
