Сашка, Васька и опять Одинокий Волк.

Фото из Интернета

(начало восьмидесятых)

 О “чудесах” Преподобного я и поведала Сашке перед тем, как отправиться с ним в милицию.

И ещё рассказала, как однажды должна была отвезти маме, живущей на станции по нашей дороге, две полных сумки скоропортящихся слив и яблок.
В тот же день я была записана к зубному, и встала дилемма. Или первым делом отвезти маме “дары сада”, рискуя опоздать к врачу и “не быть принятым”... или же с тяжеленными сумками таскаться по Москве в поликлинику, а уж затем – к маме.
А в сумках к вечеру наверняка будет компот…

Тогда я стала взывать ко Всевышнему, чтоб подсказал правильное решение.
И не придумала ничего лучше как традиционно кинуть монету.
Выпало – ехать в Москву.
Плелась с сумками по платформе к метро, подняла глаза и...
В электричке, готовой вот-вот отбыть из Москвы, с моей стороны, у открытого окна, сидела сестра Алёна, проживающая с мамой.
Я быстро передала ей в окно сумки.
А уж потом стала размышлять, какова вероятность подобного совпадения.
Чтоб две электрички в одно и то же время, на одном пути... Да чтоб Алёна сидела с моей стороны...
Да чтоб я вышла именно на эту платформу, да чтоб подняла глаза...

И ещё я поведала Сашке про бурю, которая внезапно распахнула огромную тяжёлую створку окна...
Едва успела удержать, и ураган начал рваться внутрь комнаты. Я была в доме одна.        Навалившись всем телом на раму, чувствовала, что долго так не выдержу.
От порывов ветра рама ходила ходуном, выскочив из пазов, никак не хотела закрываться. Стоит отпустить – вмиг разобьётся стекло, и тогда...
Что же делать, Господи?

  И вдруг – внезапное озарение.
Неведомая сила попридержала бурю и подсказала, что в камине лежит небольшая деревяшка, предназначенная на дрова, но заточенная с одной стороны клином.
Я бросилась к камину, затем назад к раме, едва успев к очередному порыву ветра.

  Оставалось лишь втиснуть деревяшку заточенным концом между рамой и подоконником, несколько раз стукнув по ней оказавшимся тут же под рукой камнем для засолки капусты. Деревяшка легко продвинулась под раму – будто специально для того и была заточена.
Рама приподнялась и встала на место, замок закрылся.
- Ну скажи, Сашок, – разве не чудо?.

Не знаю, поверил ли он, но наутро мы с молитвой отправились в милицию.
Я его всю дорогу крепко держала за рукав куртки, чтоб не сбежал.
В тамбуре электрички Сашка выразил желание закурить.

- В последний раз. Там уж “Яву” не купишь, - обречённо вздохнул он.

Но в милиции снова начались волшебства.
Те самые церберы, что ловили его по полям и лесам, заламывали руки, материли и грозили сроками, вдруг превратились в сущих ангелов.
Здоровались с ним приветливо, будто родного брата увидели. Расспрашивали сочувственно, давали советы, ходатайствовали.
Водили из кабинета в кабинет, пока мы с ним, не уставая благодарить и раскланиваться, не добрались до начальницы паспортного стола.
Которая записала все данные и велела через несколько дней приходить за документом.
А кто-то и работу порекомендовал хорошую – в соседнем совхозе, с общежитием…

Спустя полгода мы с Борисом увидели Сашку воскресным днём в переделкинском храме.
Прилично одетый, он чинно кивнул, шепнув, что у него всё в порядке. Работает, собирается жениться.
И что поставил свечку за упокой горемычной нинкиной души.
Больше мы его не встречали.

Довелось спасать и Ваську, сына Валентины из нашего посёлка, с которой мы вместе ездили в храм.
Прибежала как-то, бухнулась в ноги.
Приходили, мол, из милиции – сын твой тунеядец, алиментов не платит, будем сажать.   Короче, Юлька, спасай Ваську.

Беспутный Васька, по прозвищу “котяра”, с наглыми кошачьими глазами и презрительной улыбочкой на тонких губах, очень нравился женщинам.
Они от него беспрерывно беременели, делали аборты, вцеплялись друг другу в волосы и лили слёзы.
А Васька кочевал от одной к другой. Девчонки щедро поили его, чтоб удержать, сами спивались и погибали.
Короче, в глубине души я считала (не ведая, правда, об ужасах тюремной жизни), что Ваську давно пора изолировать от общества.
По крайней мере, от его прекрасной половины.
Но Валентина так взывала к Божьей и лично моей милости...

- Ладно, приведи его.

Васька явился трезвый и какой-то пришибленный – он уже однажды сидел и повторения явно не жаждал.
Он безропотно согласился на все мои требования – надел крест, затем мы вместе помолились.
Дал слово пораньше лечь спать и не употреблять. Даже пива.
А наутро, вооружившись всевозможными своими удостоверениями и убойными аргументами в защиту заблудшей васькиной души, я повела его в психбольницу.
Как сейчас помню, на улицу 8 марта. Куда, как меня предупредили, устроиться по блату стоит пятьсот рублей.

Удостоверения и пламенные речи сработали.
Лицо главврача постепенно сменило маски “Пой, ласточка, пой” и “Меня больные ждут”, на всё более возрастающий интерес.
Не к Ваське, молча сидящему у стола в позе притомившегося от добрых дел ангела, а к моей персоне.
Причём интерес чисто профессиональный.
А “ласточка” всё пела уже про вернувшегося из тюрьмы Толика, про его опечатанную квартиру, и как тот едва её не придушил, обидевшись на человечество.
И про Нинку с Сашкой в шалаше на мёрзлой земле. И про Нинкину гибель под электричкой.
И что надо обществу в лице милиции встречать своих заблудших подопечных жильём и работой по душе, а не толкать на новые преступления…

- А у вас дома они костры разводить не пробовали? – вдруг весело перебил главврач, - Скажи, тебе-то какого лешего до их дурдома?

Из неуклюжих моих попыток прояснить для него, да и себя самой, ответ на этот вопрос, он увидел во мне, скорее всего, экзальтированную жертву религиозного дурмана.
Напуганную поповскими байками про адские муки для не соблюдающих заповедь о “милости к падшим”.

- Грехов, что ль, много настрогала? – подмигнул он.

Грехов хватало.
Я вообще себя порой осознавала испорченным механизмом, производящим сплошной брак из поступков, желаний и помыслов.
Но, видит Бог, боязнь ада, наказания, меньше всего были стимулом моей неуёмной жажды спасать.
Мысль: “вот стану творить добрые дела и спасусь” вызывала зевоту.
Некоторые духовники говорили, что это “от гордости”.
Но я и сейчас не приемлю этой корыстной цепочки: “Вот пущу переночевать бездомного – попаду в рай”.
И не могу сказать, что “любила” этих бедолаг, - порой от них прямо-таки воротило.

Тут было другое, мистическое – некое действо с элементами творчества, битва с врагами видимыми и невидимыми...
И, конечно же, самоутверждение. Потому что радость, когда иногда что-то получалось, была и моей.
Нас будто связывала отныне некая пуповина общей победы.

Может, и Творец, вложивший в нас, грешных, частицу Себя, так же страдал за каждого из-за этой “пуповины”. Когда она до предела натягивалась или совсем обрывалась, а “творение” обрушивалось в очередную бездну?

Во всяком случае, Ваську Господь помиловал – скорее всего, по слёзной и горячей материнской молитве Валентины.
Его оставили в психушке на излечение, выдали нужную справку.
Чтоб он и дальше трепал матери нервы, то впадая в запой, то завязывая, то работая, то тунеядствуя.
Чтоб менял женщин, которые по нему сохли. Чтоб фактически сгубил Лильку, Наташкину мать.
Но об этом ниже.

  Сейчас, в октябре 2002-го, когда я пишу эти строки, красавица и “царь-баба” Лиля уже давно в могиле, а Васька полгода как закодирован.
Скоро срок кодировки кончается, и Валентина с очередной его подругой со страхом ждут, что будет дальше.

Неисповедимы пути Господни.

Миловал Господь и Толика, который всё больше зверел от необходимости у нас скрываться и жаждал свободы.
И вот приснился мне странный сон.
Будто я в комнате с открытым окном.
Выглядываю во двор и вижу волка. Который тоже видит меня и начинает прыгать, пытаясь вскочить в окно.
Я протягиваю волку руку, втягиваю в комнату за лапу...
Но через мгновение уже застываю в страхе, потому что волк начинает, как бешеный, носиться по комнате, круша всё подряд.
Мне удаётся с невероятными усилиями добраться до окна и снова его распахнуть, куда волк в конце концов и обрушивается.
Мне становится жаль зверюгу – неужто разбился?
Выглядываю – слава Богу, всё в порядке. Волк, прихрамывая, трусит прочь.

Сразу подумалось о Толике.
Пошла к отцу Герману. Тот подтвердил мою мысль, сходу предсказав:

- Терпи. Он сам скоро уйдёт.

После очередного закидона нашего “волка”, Борис мой, позвонив по кремлёвке секретарю райкома партии Киевского района, получил аудиенцию и обещание разобраться насчёт толикиного жилья, работы и дальнейшей судьбы.
Через неделю секретарь сказал, что в Киевском суде из архива дело Трыкова исчезло.    Скорее всего, уничтожено как липовое.

  Что делать?
Борис рухнул на колени перед иконой Спасителя и долго слёзно молился.
А наутро поехал прямо к директору завода им. Хруничева, где прежде работал Толик.

- Трыков? Так это же бывший капитан нашей лыжной команды!
Где он? Пусть приходит прямо ко мне.

  Толика сразу же оформили на работу.
Затем Борис отправился к начальнику паспортного стола по поводу прописки и жилья. Где обнаружилось, что квартира “волка” чудесным образом пока никем не заселена, только опечатана. Что надо лишь заплатить квартплату за два с половиной года, что мы незамедлительно сделали.
Толик попросил ещё деньжат (взаймы до получки). Пришлось занять, но дать.

Наверное, так чувствовали себя атланты, с которых сняли тонну-другую груза.
Спустя полгода или год, не помню, “Волк” заехал в гости. Сообщил, что работает, проживает по месту прописки, нашёл хорошую женщину и выражает нам благодарность.
Про “долг” ни он, ни мы, речь не заводили.
Толик привёз подарок – сделанный своими руками макет домика, который мы вскоре подарили каким-то молодожёнам на свадьбу как символическое гнездо “верной любви и защиты от жизненных бурь”.
Не знаю, принёс ли им счастье наш с “волком” дар.