ГЛАВА 9. В которой мы думаем с утра до вечера, а потом Петрова решает выйти замуж за Гламура, и что из этого получается

 

Итак, отвели нас с Петровой в тюрьму, и потянулись длинные-длинные дни. Прежде, когда мы застревали в царствах Матушки Лени, Страха или Вещей, время летело незаметно, шли годы, а мы их будто не замечали. Как во сне. Мы тогда ни о чём не думали - нежились себе в гамаках, ухаживали за вещами, тряслись в норах, просто убивали время, и оно летело незаметно. А теперь мы с утра до вечера думали, потому что (царица правильно сказала) в тюрьме больше и делать нечего, как только думать. А когда думаешь,дни становятся очень длинными.

О чём думали? О разном. Думали и вместе, и врозь. Я о своём и Петрова о своём. Или об одном и том же. О мире Людей думали, о доме, о ребятах из класса и о тех, кто с нами путешествовал до этого ужасного то ли сна, то ли яви, - о нашей "великолепной семёрке". О серьёзном думали, и о всякой чепухе. Только не о том, чего от нас требовала царица. Насчёт этого мы решили твёрдо.

Было только ужасно обидно, что мы так и не найдём Тайну. И не спасём нашу страну, если правда то, что сказал Кибальчиш. И никогда не вернёмся домой. Конечно, там о нас всё равно услышат, когда мы станем персонажами, и будем жить в пословице, поговорке, а может, даже в сказке. Мальчик и Девочка, Которые Предпочли Погибнуть, но не Предать Истину и Справедливость. Красиво!

Но всё равно было себя жаль.

Обо всём этом мы думали с утра до вечера, а дни шли, и с каждым днём оставалось всё меньше времени. Лес и Тайна были где-то совсем рядом, только поробуй до них доберись!

И друзей с нами нет, Дудки-Побудки, и то нет. Стены тюрьмы толстенные, на окнах решётки, во дворе - Стражники. В общем, тюрьма как тюрьма.

В обед нам приносили поднос с пирогами. От одного запаха рот сразу наполнялся слюной, а тут ещё Пирожник, который бывший сапожник, расхваливал свою стряпню. Что, мол, пироги румяные, горяченькие, как в пирожковой у Детского Мира. Не какие-нибудь с нерыбонемясом, а с рыбой и мясом, да ещё с повидлом, капусткой, творогом, клюквой, грибами, - царские пироги. Стоило лишь признать, что чёрное - это белое, а белое - чёрное, и что дважды два - пять, - и ешь, сколько влезет.

Петрова показывала Пирожнику язык и кричала, что терпеть не может пирогов, что от них портится фигура, а эти вообще не идут в никакое сравнение даже с пончиками, которые продают на большой переменке в нашем школьном буфете. Поэтому пусть их едят Дураки. Обиженный Пирожник уходил, кинув нам на пол сухие объедки.

Объедки были сказочно вкусными.

Петрова держалась молодцом, хоть и ворчала иногда, что это я во всём виноват. Я знал, что ворчит она больше для порядку. Я в неё, как в себя, верил.

И когда это случилось...с Гламуром,.. сам не понимаю, как я мог!

А случилось вот что.

Заявляется как-то к нам в тюрьму делегация и сообщает, что царицын сын Гламур не хочет учиться, а хочет жениться. И что, мол, объявлен конкурс, и та девчонка, которая одержит в нём победу, и будет Гламуровой невестой. А участвовать в конкурсе должны, мол, все девчонки цараства Непроходимой Глупости, в том числе и Петрова. Потому что она хоть и иностранка и шибко Умная, но тоже девчонка.

Ну я, конечно, чуть со смеху не лопнул, и так задразнил Петрову этим Гламуром, что она даже обиделась и несколько дней молчала, о чём-то думала. А в день конкурса надела своё лучшее платье, которым с Варькой в Царстве Вещей обменялась, утёсовскую шляпу сняла, постриглась под Стакашкину и даже бант нацепила. Хоть прогуляюсь, говорит, а то двенадцать лет на воздух не выходила.

Вернулась Петрова к вечеру, какая-то уж очень румяная. Прямо морковка. Петрова всегда не к добру краснеет. Это, говорит, от воздуха, двенадцать лет не дышала. А как, спрашиваю, конкурс? - Чепуха, - говорит, - а не конкурс: - Задали три пустяковых задачки - кто всех быстрее веник сломает, среди ста полных бочек найдёт одну пустую и перекрасит всех кошек царства в один цвет. Будто так уж трудно догадаться, если знать народный фольклор, что веник надо ломать по пруточку, бочки скатить с горы - пустая пуще гремит, а чтоб все кошки стали одноцветные, просто дождаться ночи. Потому что ночью все кошки серы.

- Ну и что? - спрашиваю.

- А то, что я одна догадалась. Все остальные-то девчонки - Дурочки! Вот возьму да выйду замуж за Гламура.

- Ладно, - говорю, - валяй, вы друг другу подходите. Будете по очереди в бутылку лазить. То ты, то он.

Я, конечно, решил, что Петрова дурака валяет. А наутро заявилась к нам процессия и сообщила, что Петрова действительно заняла на конкурсе первое место, и поскольку получено её предварительное согласие, она торжественно объявляется Гламуровой невестой.

Я как захохочу, а потом сразу замолчал, потому что увидел, что смеюсь один, а остальные - серьёзней некуда, даже Петрова.

Даже Петрова.

Я тогда смотрю на Петрову, а Петрова глаза прячет.

- Ты что? - хмыкаю, а у самого не хмыканье, а хрип какой-то вышел, - И впрямь собралась за...замуж за...этого?

- Собралась, - говорит Петрова, - Ты пожалуйста не расстраивайся, Качалкин. Так надо.

- Что надо? - ору, - Кому надо? Ты что, Петрова, совсем того?

- Надо, - твердит Петрова, а сама вещички собирает, на меня не смотрит, - Иначе нельзя. Прощай, Качалкин, не думай обо мне плохо.

Это она меня "Качалкиным"! Не Аликом, даже не Олегом, а Качалкиным! И ушла.

Я, честное пионерское, снова за руку себя ущипнул - сплю или не сплю.

Больно. Значит, не сплю. Значит, в самом деле Петрова, моя Петрова, выходит замуж за толстопузого Гламура, Круглого Дурака и царского сынка! Чушь какая-то, не может быть. Не может, и всё тут. Сколько я её знаю! Всю жизнь, можно сказать. Она игрушки у меня таскала, состарились вместе, погибнуть решили вместе за Истину, и вдруг такое. Да нет, сейчас она вернётся и крикнет:

Ну что, Алик, здорово я тебя разыграла?

А я скажу:

- Во-первых, Алики в валенках, а во-вторых...

Но Петрова не возвращалась.

Когда я окончательно понял, что она не придёт, я, кажется, заболел. Какая-то странная болезнь - я ни о чём не мог думать, кроме как о Петровой. То я хотел её убить, то, наоборот, собирался спасать и строил всякие невероятные планы. То ничего не собирался, а просто вспоминал какую-нибудь чепуху, вроде того, что она когда-то сказала или сделала. И почему-то ничего плохого не вспоминалось, только самое хорошее. Будто это не я мечтал когда-то отделаться от Петровой, будто она не плакса и приставала, не самая обыкновенная девчонка- две руки, две ноги, а Бог знает кто. У меня ничего не болело, но было так нехорошо из-за мыслей о Петровой, что я места себе не находил. Всё время прислушивался, вздрагивал, и сухие объедки пирогов теперь казались совсем невкусными.

В общем, болел.

А когда выздоровел - напротив, возненавидел Петрову. Ух, как я её ненавидел! "Не думай обо мне плохо"...Как бы не так! Предательница! Она всегда была такой - лживой, подлой, трусливой, только умела хорошо притворяться, как все девчонки.Теперь я вспоминал только плохие поступки Петровой, а хорошие вдруг вывернулись наизнанку и стали казаться ещё хуже плохих. Потому что во всём я теперь видел у Петровой только дурные мотивы, сплошной обман и притворство.

Я со злорадством прикидывал, в какого она превратится персонажа. Девчонка, Которая Предала Друга и Истину и Выскочила Замуж за Толстопузого Дурака и Царского Сынка, Чтобы Жрать Пироги. Или что-то в этом роде.

Я представлял себе, как её заклеймят позором в мире Людей, когда узнают, и какой прекрасной покажется там моя гордая одинокая стойкость по сравнению с её предательством!

А Петрова до того обнаглела, что пожелала, чтоб я присутствовал у неё на свадьбе. И не просто так, а свидетелем, как самый близкий друг. В свадебных обычаях Петрова разбиралась - у них вся родня по нескольку раз замуж выходила.

Сначала я, само собой, намеревался гордо отказаться, но потом передумал. Ну ладно, я тебе покажу свадьбу! Я тебе покажу свидетеля! Я тебе покажу "близкого друга"! Теперь я с утра до вечера придумывал слова презрения, которые брошу ей в лицо в самый торжественный момент. И все мне казались чересчур мягкими.

Ведь эти слова войдут в историю!

И вот наступил день свадьбы. С утра под окнами трубили фанфары, курили фимиам, пеклись для всех Дураков пироги с настоящим мясом и рыбой - по случаю большого праздника. Развешивали портреты Раскрасавицы-царицы, толстопузого Гламура и... Петровой. Петрова на портрете выглядела настоящей Дурочкой. Впрочем, скоро она такой и станет. Официально объявили, что невеста согласилась признать все дурацкие принципы.

Меня доставили на Виловодную площадь, где я уже был однажды с Сердитым. Здесь перед свадьбой должна была состояться торжественная церемония посвящения Петровой в Дурочки. А сама свадьба планировалась во дворце.

Площадь была забита битком. Бессейн со статуей Раскрасавицы-царицы оцепили стражники, образовывая довольно большое пространство для особо важных гостей. Я тоже считался "особо важным", хотя к ноге моей и была прикована пудовая гиря.

Одна за другой прибывали кареты. Глашатай выкрикивал:

- Его Очковтирательство министр Благосостояния!

- Его Умопомрачительство Министр Просвещения!

- Его Членовредительство Министр Здравоохранения!

- Его Сногсшибательство Министр Порядка!

- Министр Заграничных Дел, госпожа Война Холодная!

- Приветик!..

Я обернулся и увидел...Безубежденцева. Его трудно было узнать - эдакий солидный важный господин с брюшком и двумя подбородками.

- Ишь, Петрова-то ваша отмочила!..

- Да, - говорю, - отмочила.

- Небось, - говорит, - загордится теперь, про старых знакомых забудет. Ты б за меня ей замолвил словечко!

- Значит, ты и здесь служишь?

- Министром хочу стать, нерыбонемясной промышленности. Есть вакантное местечко.

- Министром? Так ты ж танцор!

- Какой танцор, - зашептал он, озираясь, - В этом дурацком царстве дважды два - пять, поэтому приходилось всё время танцевать не в такт и... В общем, разучился я. Совсем разучился. К тому же, сам понимаешь, пироги с утра до вечера, растолстел, форму потерял. Лишний раз повернуться трудно. Ты уж замолви за меня Петровой...

- Ладно, - сказал я, только чтоб отвязаться.

- Эх, Олег! - Безубежденцев вдруг уткнулся мне в плечо и зарыдал, - Потерял я свой талант, Олег, начисто потерял! А какой был талантище! Помнишь? Лучший танцор Безубежденцев! Кому служу - тому пляшу...У-уу!..

Но тут подкатила карета Гламура, и Безубежденцев исчез в толпе. Как я ни ненавидел Петрову, но мне её стало даже жалко, такой Гламур был толстопузый и противный. Он, как всегда, тащил за собой на верёвочке пузатую бутылку, а в другой руке на поводке вёл нашего Волка, Который Всегда Смотрит в Лес. Волк тоже растолстел - видно, мясом во дворце кормили вдоволь.

Но зато вид у Волка был ещё печальнее прежнего. Он то и дело вздыхал, глядя в даль, будто хотел сказать:

- Что ваше дурацкое мясо по сравнению с заветной свободой!

Вслед за Гламуром из кареты вышла Петрова. Она была вся в чёрном, как на похоронах. Да, конечно, ведь чёрное - это белое! Петрова подошла ко мне. Она была очень бледная, чёрный цвет ей совсем не шёл, губы дрожали, но она улыбалась. Петрова протянула мне руку.

- Спасибо, что пришёл.

- Я хотел ей сказать, что я ей теперь вовсе не друг, что она для меня теперь на "вы" с самой маленькой буквы, ноль без палочки и всё такое, но почему-то не мог произнести ни слова.

Но руки Петровой я не подал. Я даже спрятал руку за спину.

Петрова поняла, медленно опустила свою. Но не смутилась, не покраснела, не заплакала - ничего такого. Только продолжала как-то странно смотреть на меня. Будто это не она выходит замуж за царского сынка, а я. Будто не она предательница, а я. Потом сказала:

- Эх ты...

И пошла себе. Будто это я "эх ты...", а не она. Пока я собирался ей что-нибудь крикнуть вдогонку, затрубили трубы и Глашатай провозгласил:

- Её Сверхсовершенство Раскрасавица-царица!

Толпа расступилась, приветствуя царицу, которая тоже была вся в чёрном, но выглядела куда лучше Петровой. Золотые локоны, румяные щёки, огромные, как у куклы, голубые глаза... Теперь понятно, почему она предпочитает чёрный цвет...

Ещё я подумал, как это у такой красавицы получился такой уродливый сын? Гламур стоял ко мне боком. Я видел его похожий на десятикилограммовый арбуз живот, длинный острый нос, нависший, как сосулька, над вечно мокрыми плаксивыми губами. А рядом - маленькая бледная Петрова из 65-й квартиры, которая приходила ко мне играть, и от которой я прятался под кровать. Которой я таскал до дому портфель, и которая отобрала у меня билет на Олега Попова. Которая звала меня, как мама, Аликом, и с которой мы прошли все Кулички. Почти всю сказочную жизнь.

И тут я понял, что сделаю - я убью Гламура. Правда, у меня нет никакого оружия, а на ноге пудовая гиря, но я его ударю так, что он больше не встанет. То есть встанет Гламуром, Убитым Олегом Качалкиным, а такой вряд ли годится в женихи. Надо только всю силу вложить в один удар - второй раз мне уже ударить не дадут. Накопить силы для этого сокрушительного удара и выбрать момент. Единственный шанс.

Я даже дышать перестал - копил силы. А царица говорила речь. Она сказала, что рада породниться с девочкой из мира Людей, которая восхищена замечательными демократическими принципами царства Непроходимой Глупости, и согласна стать Круглой Дурочкой.

Сейчас я им покажу! Как только дурёха Петрова раскроет рот, я вам покажу "демократические принципы"! Я придвинулся ближе, волоча за собой гирю. Я копил силы, и это были силы всей моей предыдущей жизни. Берегись, Гламур!

- И признать, что наша царица - раскрасавица, - донеслось до меня, будто сквозь толщу воды, - Подойди ближе, дитя моё...

Петрова пошла. Мне казалось, что моё сердце стучит на всю площадь. Я сделал ещё шаг.

- Что же ты молчишь, говори, - улыбнулась голосом царица, - Или ты настолько поражена моим совершенством, что у тебя от восхищения отгнялся язык?

Петрова открыла рот. Я весь напрягся. Сейчас!

И вдруг...

Я даже не понял сначала , что произошло. Петрова нагнулась к царице, затем отпрыгнула, и...

Красавицы с золотыми волосами больше не было. Перед толпой стояла безобразная старуха с проваленным ртом, с таким же, как у Гламура, носом сосулькой и жалкими седыми волосками на почти лысом черепе.

А золотые локоны вместе с румяными щеками и голубыми глазами - всё это непостижимым образом оказалось в руке у Петровой. Она взмахнула ими, как флагом.

Толпа ахнула, разом откатилась, как волна от берега, и замерла.

- Смотрите, вот какая она раскрасавица! Все смотрите! Это Кривда!

Я не узнал голоса Петровой, такой он сейчас был сильный и звонкий.

- И платье на ней - чёрное, и город ваш чёрный, и на неделе - только одна пятница! И дважды два - четыре! Четыре! Четыре!

- Правильно, слушайте Петрову! - закричал я, наконец-то опомнившись, - Дважды два - четыре!

Сейчас толпа оживёт, забурлит, свергнет Кривду и её министров, а нас с Петровой на руках понесут ко дворцу. Какая же Петрова молодчина!

Но ничего такого. Толпа почему-то молчала. Приглядевшись, я увидел, что у одних Дураков совсем закрыты глаза, другие молчат в тряпочку, третьи молчат, воды в рот набравши. Для этого по рядам бегали Стражники с тряпочками и кувшинами воды. Господин Держатель Уха Востро знал своё дело.

- Стойте, куда же вы?

Дураки пятились и, разбегаясь, бубнили:

- Моя хата с краю - ничего не знаю! Не знаю, и знать не хочу!

А к нам с Петровой уже подбирались Стражники в колючих ежовых рукавицах во главе с Держателем уха Востро. Я рванулся к Петровой, готовый защищать её до последней капли крови. Увидел, как подкралась к Петровой Кривда, закутанная с головой в чёрный кружевной шарф, вырвала свои локоны со щеками и глазами, напялила и снова обернулась раскрасавицей.

- Буду драться до конца, - сказал я Петровой, - Пусть знают, как погибают за Истину настоящие пионеры! А ты беги, ты ж девчонка!

Но она лишь стиснула мою руку и не шевельнулась.

- Героями хотите стать? - злобно зашипела Кривда, - Чтоб о вас пели песни и слагали поэмы? Не выйдет, Умники! Посадить их на вечные времена в самое глубокое и мрачное подземелье, из которого им никогда не выбраться. Позвать ко мне Ложь на Длинных Ногах! Пусть обежит все Кулички и расскажет про них самые мерзкие и гнусные небылицы, какие только можно придумать. И скоро вы прослывёте самыми гадкими и отвратительными персонажами на Куличках, хуже упырей и вурдалаков. Ваши родители и друзья-пионеры в мире Людей от вас отрекутся и будут стыдиться даже произносить ваши имена. И никто никогда не узнает правды.

Стражники отступили, и появилось какое-то противное белесое существо, похожее на картофельный росток. Крошечные головка и туловище, а дальше - ноги, ноги, ноги...Я понял, что это и есть Ложь на Длинных Ногах. Существо почтительно склонилось перед царицей, качаясь от ветра.

- Оповести всех, что свадьба не состоится, так как невеста неожиданно сошла с ума от счастья, - приказала Кривда, - Гламур, не реви, мы найдём тебе сказочную невесту.

- Не хочу сказочную, хочу настоящую-уу! - ревел Гламур, залезая в бутылку.

Но его вместе с бутылкой быстренько унесли в карету. Дураки разбежались по хатам. Только Дурочка из Переулочка украдкой вытирала слёзы, когда нас уводили, но на неё никто не обращал внимания.