(1960 год)

       Весной шестидесятого я должна была ехать на совещание молодых прозаиков в Комарово под Ленинградом, но тут выяснилось, что жду ребёнка.

 То есть я его, само собой, не ждала. Это был последний выпускной год, предстояла защита диплома и госэкзамены.
 Кроме того, я, всё более грезя о лаврах Маты Хари, поступила учиться ещё и на курсы английского языка.
 Маячили на горизонте и несколько интереснейших командировок.
 В общем, ребёнок в это “планов громадьё” никак не вписывался.

       Я сделала “по знакомству” у врачихи в женской консультации серию гормональных уколов и отправилась в Комарово с уверенностью, что всё будет в порядке. Вернулась через две недели.
 - Это ж надо, как жить хочет!, - развела руками врачиха и выписала мне срочное направление в больницу к своей подруге.
 - Скажешь - уплочено.

       Но тут что-то произошло. Моё состояние, которое я прежде воспринимала, как досадную болезнь, вроде аппендикса, нуждающегося в немедленном удалении, вдруг из-за этой врачихиной фразы приобрело совсем иной смысл.
 Ребёнок, который “хочет жить”. Ребёнок. Человек, которого я собираюсь убить. Чуть не убила..
     Мысль, которой я ужаснулась, и поняла, что не смогу этого сделать.

       Помню, как родичи меня успокаивали и уговаривали.
 Дескать, и диплом надо получить, и Борис пока на своём Радио недостаточно зарабатывает, и ещё сто раз родишь, и свекрови скоро на пенсию, вот тогда...

И, наконец, главное: ты ж уколы делала, родится невесть-что.

       - Оставляй, - неожиданно буркнул Борис, - Что будет, то и будет.

       Проревев всю ночь, я побежала к врачихе. Та подивилась моей внезапной “дурости” и заверила:
  - Ребёнку ничего не сделалось, а вот роды могут быть с осложнениями. Чокнутые мы, всё же, бабы...
  И повторила:
 - Это ж надо, какой живучий!

       Дома я приготовилась к новым атакам, но там лишь обречённо вздохнули.
 А Борис отобрал у меня сигарету и стал подсчитывать, когда...
 Получалось, в аккурат к зимней сессии.

       Я решила, что никто ничего не должен знать – ни в редакциях, ни на факультете, ни знакомые с друзьями – никто.
 И, надо сказать, мне это удалось. Я вела прежний образ жизни, разве что без выпивок и почти без курева. Да по вечерам мы с Борисом совершали долгие прогулки по ВДНХ и Сокольникам.

 Я панически боялась “потерять фигуру” (было, что терять). Делала какие-то йоговские упражнения, от чего действительно до семи месяцев ничего не было заметно. Разве что - “ты, вроде, поправилась”.

К счастью, тогда вошли в моду мешковатые пальто и платья-трапеции. В общем, все курсовые на заочное отделение я сдала, в командировках отчиталась.
 Но роды случились неожиданно и, как и предостерегала врачиха, всё было “не так”.

       В палате все вокруг орали на разные голоса, а я смотрела в потолок и, улыбаясь, умирала.
 Я ещё не знала, что умираю, что всё неправильно – и ягодичное прилежание из-за этой экзотической йоги, и “сухие роды”, и полное отсутствие родовой деятельности – из-за тех самых уколов.
 Медперсонал вокруг тоже не особенно интересовался моими намерениями – ждал, когда заору, как все.
 А я не орала.

       Потом кто-то из понимающих родичей или знакомых спохватился и забил тревогу. Отчим срочно привёз в роддом тогдашшнего светилу акушерства – профессора Ланковица.

 Медперсонал вокруг забегал, зашушукался. Профессор что-то колдовал с моим безучастным телом, а потом объяснил мне, что происходит: ребёнок задыхается, поэтому мне надо немедленно тужиться и рожать. Самой.
Потому что медицина в данном случае бессильна из-за “ягодичного прилежания”.
 Если же у меня лично ничего не получится, ребёнка придётся вынимать по кускам. Потому что иначе погибнет мать. То есть я.

       Я всё поняла и старалась изо всех сил, потому что схватки начались сразу же после отъезда “светилы”.
 Молча корчилась у себя на койке, натянув до подбородка одеяло, и отмахивалась от врачей.
 Я ужасалась этому “по кускам”. Ребёнок, который “хотел жить”, был уже частью меня, главней меня.
 Я надеялась, что, если умру, они плюнут на меня и спасут его.
 И, когда захлестнула волна особенно нестерпимой боли, я откинула одеяло и, как тогда в детстве, увидала в белой плите нависшего потолка отчётливо проступивший прямоугольник.

 То ли дверь без ручки, то ли люк.
 В прорези просачивался голубой с золотом свет. И уже не было ни разрывающей тело боли, ни страха – только желанно свободная золотая голубизна.
 Надо только высоко, очень высоко подпрыгнуть, изо всех оставшихся сил толкнуть дверь и вырваться.
 Насовсем.
       Однако снова внезапное: “должна!”.
 Должна оставаться на этой пыточной койке, на которой распята, как на Кресте. Вроде бы своей, но отнюдь не собственной Волей.
Должна, потому что принадлежу не себе, даже не ребёнку, а таинственному слову “должна”, которое и есть я .
И тогда делаю ещё одно отчаянное усилие, слыша крик подбежавшей акушерки:
       - Ты чего не орёшь-то? Маша, живо её на каталку! Рожает уже, а не орёт!
       - Старайся, мамаша, старайся, тут щипцы нельзя, только сама...

       А потом – этот первый крик.

       Я тогда ещё не знаю Евангельских слов:
 “Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришёл час её; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир”.

Но от этого удивительного крика действительно разом оказываюсь в ином измерении, где есть только полузадохшееся синюшное и сморщенное существо в руках акушерки, корчащееся в одновременно скорбном, возмущённом и победном плаче.

       - Девочка, - говорят мне, - Нет, нет, руками нельзя.

       Господи, какая ж она страшная… Какая она прекрасная!

       Виктория – победившая смерть, Победа, - так мы её назовём.
 Она вырастет стройной, красивой и трудолюбивой, выучится на хирурга-офтальмолога, как и её второй муж. Спасёт зрение тысячам людей.

       Но это потом, а пока я уже через пару недель с перебинтованной грудью (чтобы не “сгорело” молоко), буду бегать на консультации, зачёты и экзамены, на курсы английского, оставляя Вику с няней.
 А там и дипломную работу придётся защищать (серия очерков). Затем – сдавать госэкзамены и английский на курсах...

  С ужасом вспоминаю, как приходилось иногда оставлять Вику в коляске во дворе на попечение “блаженной” Веры, которая часами неподвижно сидела в кресле. Всегда улыбалась, на всё соглашалась, и по-детски радовалась гостинцам, которыми я её одаривала.

 Благо, Вика росла ангельски спокойным ребёнком. Ей было годика два, когда однажды ночью её вдруг затошнило, - так она не стала никого будить, сама склонилась над горшком.
 Затем снова задвинула его под кровать и улеглась.
О случившимся мы узнаем только утром.

       -Не зовите мне врача, я сама выживу, - одно из её детских изречений.
В наши дни весьма актуальных.

*   *   *

Когда завянут уши, темы,
Когда откажут все системы,
Враньё истлеет, задымится,
В золу и пепел превратится...

И задрожит под кровлей ржавой
Когда-то бывшее ДЕРЖАВОЙ...

Ребята!

Взмойте ввысь Россию,
Безумный взлёт окрасьте синью
И...
Приземлите в светлой дали,

Чтоб эти суки
Не достали!

    БЫЛ МЕСЯЦ ФЕВРАЛЬ
(статья в газете "Завтра")

       “Принято считать, что Интернет – забава обеспеченных, молодых полуанглоязычных “новейших” русских. Только им по силам освоить головоломную азбуку обращения с компьютером и “браузером”. Только им по карману оплатить “провайдера”...
 На самом деле, конечно же, всё не так.

       Освоить компьютер на уровне “пользователя” значительно проще, чем освоить швейную машинку или циркулярную пилу. А услуги провайдера (при рациональном подходе и минимальной кооперации с товарищем) могут обойтись в два-три рубля в час.
А подержанный скромный компьютер+ монитор+модем – не дороже нового телевизора...

 Так что трудно понять, что заставляет интеллигентного советского человека тратить долгие зимние вечера на просмотр третьесортной телепродукции вместо того, чтобы делиться своими соображениями с сотнями собеседников, разбросанными по всему свету.
 Или публиковать в электронном виде свои сочинения, публикации которых обычным (“бумажным”) способом невозможна.

       Но есть и отрадные исключения.
 На http://www.izania.narod.ru/ размещены романы замечательной русской писательницы Юлии Ивановой.
       Сайт сделан, что называется, “на коленке”: ни графики, ни анимации – только текст.
 (Общеизвестно, что количество этих виртуальных побрякушек, от которых рябит в глазах на либеральных сайтах, обычно обратно пропорционально идейной и интеллектуальной состоятельности).

       На таких аскетичных сайтах, как правило, самое интересное – форумы и гостевые.
 Сайт Ю.Ивановой – не исключение.
 Кроме вполне естественного для писательского сайта обсуждения её книг (среди читателей, высказывающих своё мнение о её прозе, можно встретить, например, бывшего министра обороны СССР маршала Язова), основной темой, волнующей посетителей, является реализация проекта ИЗАНИЯ...

       “Изания – объединение свободных личностей “через головы правительств” во имя высшего Закона. Когда эти правительства не желают соблюдать Закон Неба, обрекая народ на смерть физическую и духовную...

       Изания – это бескровный переворот в умах, революция сознания, победа верной шкалы ценностей над хаосом...

       Изания – добровольное соединение по всему миру врачей, учителей, строителей, фермеров, поваров, воспитателей, охранников, учёных, писателей. Уборщиц, художников, предпринимателей. Где каждый делает то, что умеет и любит, получая прочее необходимое от других...”
       (из форума Ю.Ивановой “Июльская беседка”)

       Мысль о возможности самостоятельной организации жизни на основе предоставления бесплатной помощи друг другу впервые прозвучала в мистерии Ю.Ивановой “Дремучие двери”.

Люди, живущие как угодно далеко друг от друга, связываясь, например, с помощью Интернета, обмениваются информацией об имеющихся у них материальных излишках (продукты питания, одежда, свободная комната и пр). И предоставляют их друг другу, получая (или, наоборот, тратя) за это условные “очки”.
 “Очки”, полученные за лишний мешок картошки, можно потратить на занятия с репетитором по математике для ребёнка или наоборот.
 Деньги при этом не нужны.

       “Над советскими людьми насмехались, что они делали всё практически бесплатно. А зря! Именно этим “бесплатным трудом” укреплялось наше похожее на осаждённую крепость государство. Жильё, учёба, здравоохранение, отдых, спокойствие за будущее наших детей и достойную старость – всё это мы получали тоже бесплатно...”

       Носящая характер христианской социалистической утопии, идея эта в контексте резко активизировавшихся сейчас глобализационных процессов представляется удивительно злободневной.
 Иванова и подавляющее большинство посетителей её форума не обольщаются относительно настойчивых попыток налогового ведомства принудить нас к электронной идентификации, ясно видят их зловещую подоплёку.
       Нетрудно догадаться, как тяжело в ближайшем будущем придётся “отказникам” даже в самых ничтожных бытовых мелочах. Привычные же к взаимопомощи “изанцы” окажутся значительно менее уязвимы.

       То, что в России с глобализмом борются исключительно священники и прихожане православных храмов, наверное, не совсем правильно. В других странах этим занимаются люди любых взглядов и убеждений, представители всех социальных групп.
 Следовало бы нарушить “монополию” Московской Патриархии на право олицетворять собой народный протест против цифровой идентификации.
 В конце концов, эта беда коснётся всех.

       Но, чтобы эффективно противостоять ползущей на нас с Запада страшной опасности, необходимо обладать полной и объективной информацией и иметь возможность найти единомышленников.
 А это значит, что пришло время всем нам отправляться в Интернет...
 ПОКА НЕ ПОЗДНО...

 02-2001

На фотке: Юлия (справа) в Артеке


Начало пятидесятых

       Кем быть, на что потратить свою бесценную жизнь? – вот, пожалуй, единственное, что меня тогда терзало.
 И я сама себя терзала, бегая по спортсекциям и кружкам, составляя спартанские распорядки дня – с обязательной гимнастикой и обливанием ледяной водой.

 А перед тем, как провалиться в сон – непременно “Отче наш”. Молитва Неведомому Богу, которому я поклялась “быть верной”.
 О здоровье всех родных и товарища Сталина, которому тоже нужна была помощь и милость Бога. Хоть они с Лениным и были нарисованы на первой странице букваря - на месте, предназначенном Всевышнему.

 Всезнающий, Совершенный, Всемогущий, Непостижимый, Вечный.
 И, конечно же, никакой не человек.

 Тщетно пыталась я представить себе тогда этого “Неведомого Бога”.
 Полутёмная церковь с иконописными ликами и непонятными ритуалами представлялась мне просто клубом для злых старух в чёрном, которых я побаивалась, и потому внутрь не заходила.
 А Богом было это жёсткое неведомое “ДОЛЖНА”, требующее от меня искать с недетским упорством свой путь, своё предназначение и призвание.
 И ужас, что не найду или ошибусь.

*   *   *

       Из хвастливого письма маме на курорт:
       “На днях меня вызвали писать норманнскую теорию по истории. Эту работу взяли на выставку, а учительница объявила её “блестящей”.
 Взяли на выставку и мою работу по физике. А учительница по литературе сказала, что я “настоящий писатель”.
 В общем, начинается моя карьера, а какая (историческая, физическая или литературная) ещё сама не знаю.

 Я совсем сошла с ума. Сижу и занимаюсь целые дни.
 Занимаюсь музыкой, по утрам по-прежнему обливаюсь холодной водой, делаю гимнастику и выполняю режим дня с точностью до 0,01 секунды.

 Я стала такой паинькой, что даже сама удивляюсь. Даже в кино мне ходить не хочется. Учителя меня наперебой хвалят, так что я сейчас по успеваемости 2-я в классе.

 У нас осталась только одна отличница, а у других отличниц есть тройки. Даже гетина мама, у которой отличницы получают 3 и 4, поставила мне 5.

 Сначала от такой необыкновенной серьёзности у меня болела голова, но потом я привыкла. Кино меня интересует, но при виде мальчишек меня начинает тошнить. А когда они начинают ко мне приставать, я окидываю их таким взглядом, что они отшатываются”.

       Написано детским почерком и плохим скрипучим пёрышком. Листок в кляксах.

*   *   *

       Впрочем, одна страстишка – к азартным играм, у меня обнаружилась весьма рано, - когда вечерами у отца собиралась компания поиграть в “спекулянта”.
 Чтобы мне разрешили сесть со всеми, готова была идти на самые жёсткие и мучительные условия, вплоть до мытья посуды.
 С детства ненавидела необходимые, неблагодарные, изо дня в день повторяющиеся обязанности. Так называемую “бытовуху”.

       Потом начались “пристенок”, “очко”, “подкидной дурак”. На мелочь, но всё-таки на деньги.

       Такой же азартной была в спорте, но меня преследовали травмы.
 В шестом классе серьёзно повредила на катке ногу – оскольчатый перелом голени со смещением.
 К тому же собравшиеся вокруг “знатоки” усугубили дело, по очереди пытаясь кости “вправить”.
 В результате пролежала насколько недель на спине – вначале с пропущенной через пятку спицей, к которой привязана гиря, а затем в гипсе.
 Меня пугала не перспектива остаться на всю жизнь хромой (что было весьма вероятно, перелом был очень серьёзный), а мысль, что, не дай Бог, останусь на второй год.

 

Финал. Свалился ветеран.
Нет, не от пули, не от ран –
Пришла пора сдавать дела.
Жена – семь лет, как померла,
А разношёрстная родня –
Внучата, дочки, сыновья
Враз разлетелися по свету,
И не поймёшь – то ль есть, то ль нету.

Лишь Клавка, хоть и не родня,
Твердит:
 - Жить будет у меня.
Что новорусские, что культ,
Инфаркт, контузии, инсульт,
Мозги прострелят или глаз –
Спасала Клавка, и не раз.
Война, судьба ль народ косила –
Всех с поля боя выносила.

Ужели брошу, вашу мать,
Героя дома помирать?

Но сам герой вдруг дал отбой.
Седой мотает головой:

Мол, чтоб солдат, мужик,..чтоб я
Ходил при бабе под себя?
Да лучше смерть! Пусть я старик,
Пусть еле движется язык.
Рука, как плеть, и сам – труха...
Шла бы ты, Клавка, от греха!

Селом решали, как тут быть.
- Нужды нет под себя ходить! –
Вдруг зоотехник заорал, -
Я нынче за бугром бывал,
Трусы там с ватой продаются,
По-русски «памперсы» зовутся.

Чтобы со службы не дай бог
В сортир работник не убёг –
Ему вжик памперс между ног.
Посля в ведро – и нормалёк!

Сельчане:
 - Сколько ж это стоить?
Могём ли мы себе позволить?
Их и стирать, поди, – ни-ни,
Их в день по пачке...Извини,
Но Митрич наш – не олигарх,
Не президент и не монарх,
Чтоб так наличностью сорить.

На тыщу можно месяц пить!

Решают обратиться в Фонд.
 - Мол так и так, честной бомонд, -
Пахал наш Митрич, воевал,
Все силы Родине отдал,
Нельзя ль ему в конце пути
Достойно в памперсах уйти?

В ответ:
 - Сочувствуем вполне,
Но нынче жизнь, как на войне.
Злой кризис по миру гуляет,
Грудным пелёнок не хватает.
Проблемы даже возникают
В больницах дорогих собак...

Псам тоже под себя – никак,
Им тоже памперсы нужны...
Владельцы же – кругом должны,
Кредиты клянчат:
 - Раскручусь!
Вернусь с Канар и расплачусь.

Ну а герою – наш привет!
Мы не отказываем, нет,
А шлём вам три мешка газет.

Там и журналы. Столько глянцу
Не снилось даже иностранцу.
Давно ль про памперс мы узнали? –
Всю жизнь газетки подстилали...

Что ж Митрич?
 Нет, не рассердился.
Взглянув на глянец, согласился.

***

И вот по щучьему веленью,
По Фондову благословенью
Лишь день к закату – не на пьянку,
Не на концерт, не на гулянку -
Село стекается смотреть,
Как будет фондов дар гореть.

Такая в том кине отрада,
Что и в кино ходить не надо.

Их иномарки, зАмки, тряпки,
Их банки, бабы, мопсы, бабки,
Их лизоблюды, лицедеи,
Мошенники и фарисеи,
Бассейны, виллы, крокодилы,
Гламур и прочие кумиры...

Приколов много в высшем свете –
В фас, крупным планом,
 В глянце, в цвете,
Всё в дедовой моче, в калу –
Держите, братцы, я помру!

Ишь, как их корчит – торсы, лики,
Загары, фраки и гвоздики...
А глянец, блин, не враз горит –
Дымит, смердит, но как  блестит!

Спешит село – как есть на бал,
Свершает Клавка ритуал.
Народ гогочет, веселится
И Митричем своим гордится.

Несут ему и щец, и кашки,
И пирожков, и простоквашки…

А Клавка – в саже. Но довольна:
- Дед, сделал дело? На бок! Вольно!

И на бумаге гербовой
Выводит митричьей рукой:

« Земной поклон родной Отчизне
За приобщенье к новой жизни!
От всех сельчан благодарю...
Ещё бы глянцу!
 Потреблю!..»