B БЕСЕДКЕ С: Игорем Игнатовым, Александром,
                              Иоанной и Денисом

Вокруг – пляска нечисти

       Игнатов Игорь: “Вокруг – пляска нечисти”.

       Юлия:
 - Благодарю за возможность вместе помечтать о “сообществе единомышленников, в кругу которых можно было бы “преломить хлеб”, а не только “распределять заказы”.
 Мы же пока лишь на теоретической стадии поиска “хлеба насущного”.

       Вокруг действительно “пляска нечисти”.

       Что касается Вашей просьбы, могу посоветовать вот что.
 Помогает “снисхождению Святого Духа, силы и благодати” прежде всего известная молитва Святому Духу, она есть в православных молитвенниках.

       Ещё монахи от “пляски нечисти” рекомендуют следующее:

       “Крест честной, на весь мир освящённый благодатью и Кровью Господа нашего Иисуса Христа, данный нам на попрание всех врагов, видимых и невидимых. Во имя Отца и Сына и Святого Духа”.
 С последними словами широко крестите (можно мысленно) людей, углы комнаты – всё, что Вас смущает.
Очень сильная молитва.
       Ну и, конечно, великопостная молитва Ефрема Сирина - “Господи, владыка живота моего”. Тоже есть в молитвенниках.
 О ней чудесно написал Пушкин:

       Отцы пустынники и жёны непорочны,
       Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
       Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
       Сложили множество божественных молитв.

       Но ни одна из них меня не умиляет,
       Как та, которую священник повторяет
       Во дни печальные Великого поста;
       Всё чаще мне она приходит на уста
       И падшего крепит неведомою силой:

       Владыка дней моих! Дух праздности унылой,
       Любоначалия, змеи сокрытой сей,
       И празднословия не дай душе моей.

       Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
       Да брат мой от меня не примет осужденья,
       И дух смирения, терпения, любви
       И целомудрия мне в сердце оживи.

       Ну а “раскрытию канала” мне больше всего помогает доброе дело в ответ на чью-нибудь пакость.
 Разумеется, это касается только личных обид. Простишь, ответишь добром – сразу Господь рядом.
       И, конечно же, для достижения “высоких состояний” очень помогает Причастие.

       Вы спрашиваете, нужна ли помощь.
 События не тороплю – Господь обычно сам указывает, что и когда.
 А впрочем, приглядитесь к окружающим – может, отыщутся “наши”?
 Когда проект Изании будет более-менее завершён на бумаге, хотелось бы перевести текст на английский.

       Храни Вас Господь, Игорь, держитесь.
 Я Вас понимаю – “Бывали хуже времена, но не было подлей”.
Когда станет особенно трудно, представляйте себя “благоразумным разбойником”, распятым на Кресте рядом со Спасителем.
 Верьте и помните, что именно Крестом Он (они оба) победили смерть.
       2002-02-04

*   *   *

       Александр:
 - “Бомбить” – это методы исключительно коммунистические (“если враг не сдаётся, его уничтожают”).
 Помните, как СССР помогал устанавливать мир во всём мире с помощью танков и самолётов?

       Юлия:
 - Каемся, запамятовали.
 Но зато прекрасно помним, как Штаты бомбили “исключительно коммунистическими методами” Вьетнам, Камбоджу...
Затем Ирак, Югославию, теперь вот по Афгану за Бен Ладеном гоняются, все горы раскурочили.
 Уж полночь близится, а Ладена всё нет...
 Вы нам поведайте, бдительный вы наш, какие такие коммунисты завелись в ЦРУ, Пентагоне и Белом Доме, что за Штирлицы?
 Мы их быстренько разоблачим, а за вознаграждение хоть Китежу поможем заплатить за телефон и электричество.
       А пока разрешите Вашими устами на нашем форуме передать злобным коммунякам, пробравшимся в ангелоподобное НАТО, призыв Христа:
       “Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас”.
       Может, послушаются, аспиды. А то ведь грозятся вдарить по Саудовской Аравии, Ираку, Ирану, Пакистану.
 А там, глядишь, и до Москвы доберутся...

       Александр:
 - Да и территории у Изании нет, так что технически бомбардировки не осуществимы.

       Юлия:
 - Вот потому-то и приходится конструировать глобально-всемирный вариант спасения.
 Чтоб в каждой ихней Гаване – по “нашему человеку”.

       Александр:
-Так что я б изанцев не бомбил (чего уж, коль нет территории – Юлия). Я б их, будь моя воля, на ТВ снял и по всему миру показал, на манер передачи “Последний герой”.
 Вот, мол, полюбуйтесь, до чего эксперименты доводят.
 Пусть другие смотрят и не повторяют ошибок.

       Юлия:
 - Ну, спасибо, человеколюбивый вы наш.
 Нынче по ящику - то бомбёжки, то разборки, то колются, то трахаются, то города замерзают, то дети прямо на полу на вокзалах спят.
То в Нью-Йорке башни взрывают, то в Москве многоэтажки...
То учёные с тоски пускают пулю в лоб – приелась зрителю эта идиллия, ему ужастики про Изанию подавай.
Ну что ж, снимайте – в “Дремучих дверях” уже и сценарные наработки есть.

Добро пожаловать в Златогорье – штаб Изании.
Кстати, после окончания съёмок можно разбомбить.

       “Когда врачи сочли возможным перевезти Дениса в Златогорье, она без колебаний переехала туда, оставив дом и Анчара (собаку) в надёжных руках.
 Это тоже было чудом – обычно так трудно найти подходящих людей. А тут и дом под присмотром, и всякие неполадки, мелкий ремонт – будто по мановению волшебной палочки вершится сам собой.

       Ей дали комнату в бывшем главном здании профилактория – гостиничного типа, с балконом. Комната и совмещённый душ с туалетом.
 В коридоре стояли три газовые плиты – если надо что-то разогреть, вскипятить чайник или сварить кофе. Посудомойка и контейнер для мусора.
А вообще питались в столовой.
 Напоминало советские дома творчества.
Меню заказывалось на три дня вперёд, еда была простая и вкусная, в том числе и диетическая.
 Шведский стол – капуста, чеснок, свежие овощи и зелень из златогорьевской теплицы.

 Работающие вдали от Златогорья получали при необходимости специальный “тормозок” – обед в лёгком компактном изан-термосе.
 По возвращении – ужин.
Так что принцип “хлеба насущного” соблюдался неукоснительно.

 В комнате – двуспальная кровать, встроенный платяной шкаф, письменный стол-секретер с откидной шторкой, типа шведского.
 Также встроенный в стену небольшой холодильник и что-то вроде телевизора, по которому, однако, кроме обычных телепередач, можно было заказать и посмотреть любой фильм, художественный или учебно-познавательный.
 Отсюда же осуществлялась связь со всем Златогорьем. И с любыми точками системы Изан-нет.

       Можно было не ходить в столовую и попросить принести обед или завтрак в номер. Или заказать деликатес (за дополнительную плату), принять гостей.
 Для большого торжества – арендовать специальный зал.
Если сумма превышала предел разумной нормы, тебя предупреждали, а потом могли и исключить за “несоблюдение принципов Союза”.
В общем, можно было позволить себе всё, что разрешалось среднему советскому гражданину – кроме загульного пьянства.
Плюс дозволялись ещё кое-какие “слабости”, связанные с развлекательными поездками, индивидуально-бытовой техникой, фирменной косметикой и даже приобретением пса редкой породы.
       Но жили в Златогорье, в основном, аскетичные фанаты-трудоголики. Которые, дорвавшись, наконец, до возможности выкладываться на полную катушку, не отвлекаясь на быт и прочие досадные мелочи жизни, самозабвенно это делали.

       Они-то и составляли основной контингент первых изан вместе с романтической молодёжью, - егоркиными фанами – фиалочками и сизарями.
Верующими различных конфессий, пассионариями всех мастей, жаждущими живого дела.
 Здесь все вполне уживались, поскольку религиозные и национальные споры были строго запрещены.
       Очень важным для Изании было – состояние земли, бережное к ней отношение.
 Родина – вверенная тебе Небом экологическая ниша. Защита детей и немощных, участие в различных прогрессивных начинаниях, движениях, протестах.

 И вообще – тактика вытеснения “хищников”, вампирского сознания из жизни, включая твоё собственное сознание.
Поэтому подразумевалось, что бороться с излишками и низменными желаниями изанин должен сам, коли встал на этот путь.
Кстати, куда более либеральный, чем толстовство, не говоря уже о монашестве.

       Уборка и смена белья производились регулярно, как в гостинице.
 Обои, шторы, светильники, весь интерьер легко мог быть заменён по желанию жильца.
Был небольшой набор посуды, на балконе – кресло-качалка, которое Иоанна тут же перетащила в комнату.
 Работалось здесь дивно – любая книга, любая информация.
Иногда ей удавалось выкроить час-другой для английского.
 Слушала она и музыку – классику и старый джаз, особенно когда Денису отменили больничный режим.
       Златогорье спасло её. Снова хотелось жить – ненасытные и зубастые уже не внушали ужас.
Нет, они никуда не делись.
С чревом, напитанным чужой кровью, дорогим коньяком, омарами и спермой, они продолжали свой сатанинский пир над растерзанной Родиной, не веря в свой грядущий ад.
 Не в тот дантовский, мрачно-величественный, а пошлый, с кипящими котлами и сковородками, шустрыми гоголевскими чертями с кисточками на хвостах.

       Да, плохо и тошно...Да – мешают, да – распродают, грабят и разоряют землю... Да – заражают всё и вся вокруг своим непотребством...
 Но ведь и мы, те, которым тошно – смотрите, как нас много...
 Мы ходим и дышим по своей земле.

 Пусть захваченной упырями, как тараканами или клопами, но ведь повсюду всегда можно найти людей, для которых не национальность, не сословность, не цвет кожи или степень набитости кошелька имеют подлинную ценность.
 А некая глубинная стрелка, зовущая и ведущая сквозь все соблазны, ухабы и трясины бытия в “даль светлую”, в “царство Свободы”.
 Мимо мнимых ценностей по восходящей дороге “к солнцу от червя”.

       Там, в римской клинике, было чувство не только утекающей жизни, но и утекающих денег. Что вызвало у всегда практичного и подозрительного Дениса (муж Иоанны – Юлия) некий невроз, которому ещё вроде бы не было названия.
“Брось, это дорого”! “А сколько это будет стоить?”
 Физиотерапия, массаж, тренажёры, компьютерное диагностическое кресло, которое Денис называл “электрическим стулом”, а всё вместе “живодёрней”, долго внушали ему страх.

 Пассажир, которого везут в морг, да ещё при этом щёлкает счётчик.
“Ничего не надо, я и так в порядке, эти блаженные (изане – Юлия) тебя разорят... Все эти утопии плохо кончаются.
 Бесплатный сыр – в мышеловке”...

       Иоанна терпеливо убеждала, что её занятия со златогорскими детьми, куда даже окрестные “крутые” охотно водят своих отпрысков, и сдача в аренду машины, гаража и лужинского дома с участком - не просто безболезненно для неё, но удобно и желанно. Что работа ей нравится, приносит удовлетворение.

А в Лужине у них живут хорошие люди. Они наконец-то приведут всё в порядок – что прежде простаивало и разваливалось.
Земля будет в надёжных руках, принесёт урожай, Бог даст.
 И попавшим под колесо постсоветского апокалипсиса – даст крышу, хлеб насущный.
 Ей же – свободу и непередаваемое ощущение мира с Небом, собой и окружающими.
 То самое “Царствие внутри нас”, которое всё чаще посещало её в Златогорье.

       Скептик Денис, может, никогда и не увлёкся бы Златогорьем, если б не болезнь и связанное с пережитым новое состояние души.
Прежде от всякой пакости он ждал ещё большего зла. Добро казалось ловушкой или лицемерием, и он чувствовал себя поначалу не в своей тарелке, как выпущенный из привычного болота в чистый пруд.
 Однажды Иоанна сказала:
 - Знаешь, а ты попробуй поверить, что вот, хомо сапиенсы действительно додумались наконец-то освободить друг друга.
 Меня – от хлопот по даче, хозяйству и участку – некоторые это умеют лучше меня.
 От бестолку простаивающей в гараже машины, от беготни по врачам и аптекам из-за больного мужа.

 Я их – от бездомья. От необходимости где-то доставать позарез нужный транспорт, нанимать дорогого репетитора для талантливых детей. Да и где они наймут писателя?

 Тебя – от страданий, от немощи и отчаяния по поводу корысти и бестолковщины эскулапов. А ты, глядишь, набрав силу, поверив в их благие намерения, тоже снимешь что-нибудь новенькое про доброго Кольчугина. В которого будут играть их дети, вместо того, чтобы баловать травкой в подъезде.
 И круг замкнётся...
 Почему бы нам не поверить, а?
Что тут такого невероятного - освободить друг друга от лишнего, нудного, недостойного? От этого обрыдлого быта, жрущего время и нас.

    -  У тебя нет иного выхода, как поверить златогорцам, - убеждала Иоанна, - Кто нас защитит?
 Согласись, когда висишь на нитке, а вокруг шастают эскулапы со скальпелями, глупо всякий раз трястись, что они возьмут да перережут нитку.
 Они б давно это сделали, если бы хотели.
Что из тебя здесь просто куют совершенство, отсекая лишнее...
 Чтоб ты стал полегче и не сорвался с этой самой нитки.
 И что, как это ни невероятно, ты им живой нужнее, а?

       Денис вымученно улыбался. Веря и не веря, что все эти заграничные и незаграничные сверкающие приборы, бережные руки, улыбки и драгоценное время врачей, составленный специально для тебя режим, уход, весь этот продуманный до мелочей, обволакивающий такой невероятной в наше время трогательной заботой мир - действительно твой.
Надо лишь принять его законы.

       Детская болезнь, страсть к сказочкам?
 “Будьте как дети” – повеление Неба, ибо скрытая от мудрецов Истина открыта младенцам. Туда вход по детскому билету.

       - Давай, Денис, на старости поиграем в сказку, - предлагала Иоанна.
 Она была влюблена в Изанию, в революцию Духа.
 Как когда-то жаждущие Истины были влюблены в революцию социалистическую, в Октябрь 17-го, в сладкое слово “Свобода”.
 Ещё не ведая, что, в конце концов, прекрасные пьянящие идеи, закиснув в обветшалом обывательском сознании, изойдут легковесной пеной. Разнесут эти мехи в клочья, забрызгав всё вокруг удушающей липкой кислятиной.
 И народятся в протухшей питательно-кровавой и уксусно-алкогольной среде бойкие кусачие твари, разбегутся по израненному жертвенному телу Руси-мученицы.

       Ты сам себе хозяин, хранитель кувшина.
И вино Изании – светлое, святое, настоящее – из того самого единого виноградника.

       “Я есьм истинная виноградная лоза, а Отец Мой – Виноградарь”...

       2002-02-08

*   *   *

       Юлия - Игнатову Игорю: “Наилучшие пожелания и поздравления с Новым годом и Рождеством!
Спасибо за хорошее письмо, во многом прозвучавшее для меня открытием.
 Желаю, чтоб Ваши русичи и мои изане когда-нибудь продолжили бы вместе возрастание великого древа Богочеловечества, о чём Гумилёв замечательно написал:

       О если бы и мне найти страну,
       В которой мог не плакать и не петь я,
       Безмолвно поднимаясь в вышину
       Неисчислимые тысячелетья!”

       Игорь:
 - По вашим сообщениям, Юлия, я убедился, что Вы считаете причастным к Руси каждого индивидуума с отметкой “русский” в паспорте.

       Юлия:
- Нет, “русский” для меня – это не национальная принадлежность, а мироощущение.

 И “русская способность - незримо возрождаться в зримом умирании, да славится в нас воскресение Христово!” – как сказал И.А.Ильин.
       2002-02-08

       B БЕСЕДКЕ С: Искателем, Юстасом, Андреем, Александром,
                              Борисом Пастернаком и Игорем Жуковым

Был ли прав папенька, заперев свободолюбивую
Наташу Ростову от развратного Анатоля?

       Искатель:
- Грех для людей всё равно остался привлекательным...
 Или вы считаете, что лучше всю жизнь жить в страхе?
Я - нет, настоящий отказ от грехов может быть только сознательный. А если из-за страха, то это временно, ненадёжно. И вообще такой “праведности” грош цена.

       Юлия:
 - Грех для человека “всё равно привлекателен” в силу падшести человеческой природы. “Сознательное” неприятие греха отнюдь не означает отказа от него – человек слаб.
 Это прекрасно понимал Достоевский – у его героев то крылышки прорезываются, то рога.

 Даже святых одолевали греховные помыслы, и праведники (Серафим Саровский, например), боролись с ними, часами стоя на коленях на камне.
 “Начало премудрости – страх Божий” – гласит церковная установка.
 То есть именно страх, рабская боязнь кары свыше, на первых порах позволяет и позволяло человечеству избежать окончательного самоуничтожения.

 Ну а “праведность”, о которой Вы грезите – это данное Небом преображение. Качественно иное состояние души, её возвращение к Творцу.
 То есть “сыновство”.
 Не хочу употреблять здесь слово “любовь”, достаточно затасканное и потерявшее первоначальный смысл.
Но нам, простым смертным, и до сыновства далеко, как до звёзд.

 Поэтому давайте свернём (пока не прочёл Юстас) с религиозного аспекта проблемы на мирской, и ответим на простой вопрос:
 Как нам жить в мире, где волки ни сознательно, ни подсознательно не собираются отказываться от свободы жрать овец, то есть слабых и беззащитных, а также от прочих бесчинств?

       Гамлетовский вопрос: “Быть иль не быть?”.
 И главное – как “быть” в этой ситуации правителю? Пусть не “праведному”, но заботящемуся о своём народе?
 Ждать, пока волки “сознательно” станут вегетарианцами?

       Придётся всё же привести цитату из Библии”:
       “и исторгну овец Моих из челюстей их, и не будут они пищею их… Я Сам буду судить между овцою тучною и овцою тощею.
 Так как вы толкаете боком и плечом, и рогами своими бодаете всех слабых, доколе не вытолкаете их вон, то я спасу овец Моих, и они не будут уже расхищаемы, и поставлю над ними одного пастыря, раба Моего Давида; он будет пасти их и он будет у них пастырем”.
(Иез. 34).

       Есть выражение “пасти жезлом железным”.
 Кстати, “Давид” – одна из партийных кличек “отца народов”.
       Свобода – это отнюдь не “отвязанность”, подразумевающая разгул греха, а свобода от греха.
       Короче, задаю Вам встречный вопрос:
 - Был ли прав папенька, заперев “свободолюбивую” Наташу Ростову от развратного Анатоля?

       Искатель:
 - Или вы считаете, что лучше всю жизнь жить в страхе?

       Юлия:
 - Я была девочкой, когда умер вождь.
Но думаю, что сейчас страна, да и весь мир, пребывают куда в большем страхе, чем при Иосифе. И не без оснований.
 Еврейский народ вообще с его помощью избежал полного уничтожения, а Корея – атомной бомбардировки.
       Ну а я лично боюсь одного: не успеть исполнить того, что должна.
 Поэтому не была бы против, ежели какой-либо строгий “папенька” запирал меня от “дури” и пустой траты времени.
       Ещё хорошая фраза:
 “Приказывают тому, кто не может повиноваться самому себе”.
       2002-01-30

*   *   *

Скорая помощь всех не вылечит

       Искатель:
 - Возьмите, например, www.sos.ru, где собирают деньги на лечение. И действительно дают деньги. В наше время - единственный способ им помочь.

       Юлия:
 - Вы отчасти правы. Когда человек на грани жизни и смерти, скорая помощь – штука необходимая и благородная. Как и вообще благотворительность.

       Но скорая помощь всех не вылечит.
 Конечно, необходимо бросаться к утопающему, но Изания создаётся, чтобы научить людей: 1. Плавать.
 2.Не позволять себя топить.
 3.Строить надёжные шлюпки.
       2002-01-30

*   *   *

Диспетчеры в кружевах

       Юстас:
 - У вас за каждой ерундой поставщик и приёмник услуги обращаются к диспетчеру, а тот всякий раз чего-то подсчитывает, сверяет, прикидывает.

        Юлия:
 - Ну откуда Вы это взяли?
При электронном варианте Изании я с помощью личной карты просто вхожу в банк данных, в интересующий меня раздел. Выбираю подходящего по расценкам и адресу, допустим, шофёра и...
 Вот дальше я или должна как-то сама с этим шофёром связываться ( допустим, каждый из нас имеет мобильник) – но вдруг человек занят, болен, или слушает оперу?
Или делать это через диспетчера соответствующего раздела. Где должен кто-то сидеть на стрёме, чтобы уточнить и зафиксировать сделку.
 Разве можно, особенно на первых порах, всё пускать на самотёк?
 Изания должна быть гарантом надёжности и безопасности от всякого жулья и неразберихи – только тогда люди нам поверят.

       Когда работа выполнена, мы сообщаем диспетчеру о состоявшейся сделке, и он её фиксирует на наших счетах.
 Потому что вдруг чековая книжка потеряется, или её подделают?
       Во всяком случае, давайте обсуждать.
 Если вы видите, как всё без ущерба упростить, - вперёд!

*   *   *

Но тут из унитаза на тётю глянули
умные проницательные глаза...

       Юстас:
 - Ты приходишь в Изанию и начинаешь с того, что зарабатываешь эти иуе, оказывая услуги изанам, у которых уже есть заработанные иуе.
Поэтому изначально иуе могут появиться только как заработанные.
 Т.е. будут являться денежным эквивалентом затраченного труда.

Поэтому, если я договорюсь со своей тётей, как я давеча писал, что почищу ей унитаз за 1000 иуе, так я накажу этим тётю, а не Изанию.
 Так как к тёте эти деньги придут не иначе как за её труд.
 Т.е. иуе есть деньги. Только внутренние, как чеки в СССРе.

       И главное – соблюдать принцип денег: иуе должны появляться у кого-то только в результате оказания услуг изанам.
Тогда система будет замкнутой и “печатного станка” не будет.

       Юлия:
 - Свершилось, наконец-то Вы прозрели!
 Иуе – только эквивалент труда.
 Именно таким образом Изания отсечёт тружеников от “вампиров” всех мастей.
 Может, так и именовать иуе “чеками”?
 ЧИЗы – сокращённо “чеки Изании”, а?
 Кстати, звучит, как по-английски “сыр”. Который, как известно, бывает бесплатным только в мышеловке.
 То есть чизы надо честно заработать.
Символично.
       2002-01-30

*   *   *

       Андрей:
 - Единственное, что Ю.И. выступает за конкуренцию цен, а Юстас – за конкуренцию качества.

       Юлия:
 - Я тоже выступаю и за конкуренцию качества.
 Если качество выполненной работы заказчика не устраивает, он вправе не проставлять требуемую сумму в чековой книжке мастера. Администрации придётся разбираться, и мастер для начала получит, как минимум, предупреждение.
 Что отразится отрицательно на его рекламации.

*   *   *

       Александр:
 - Главное для жизнеспособности Изании – саморегулирующееся ядро.

       Юлия:
 - Согласна.

*   *   *

О “метке дьявола”
“Человеческий фактор как ключ к пониманию коррупции”…

       Александр:
 - И после этого кто-то ещё осмеливается говорить, что “при Сталине был порядок”.
 На самом деле, это был хаос–система с саморазрушающим, дегенерерирующим началом, читай с меткой дьявола.

        Юлия:
 - Такой системой с “саморазрушающим, дегенерирующим началом с меткой дьявола” явился после грехопадения весь “лежащий во зле мир”.
Как известно, “Сатана там правит бал и люди гибнут за металл”.
 Сталин впервые в истории попытался (пусть бичом и мечем) создать государство, альтернативное власти Мамоны (богатства) над человеческим духом.
Об этом замечательно сказал Борис Пастернак в малоизвестном стихотворении:

       Я понял: всё живо. Векам не пропасть,
       И жизнь без наживы - завидная часть.
       Спасибо, спасибо двум тысячам лет,
       В трудах без разгиба оставившим свет.

       Я понял: всё в силе, в цвету и соку,
       И в новые были я каплей теку.
       И вечным обвалом врываясь извне
       Великое в малом отдастся во мне.

       И смех у завалин, и мысль от сохи,
       И Ленин, и Сталин, и эти стихи.

       2002-01-30

*   *   *

Есть такое выражение “дурью мучаться”

       Игорь Жуков:
 - А мне вот ещё один штамп мешает.
Связан он, правда, со вторым этапом.
Так вот, там есть понятие “дури”.
 Но как можно решить, что есть “дурь”? Ну, допустим, все мы согласимся про виллу на Канарах.
 А как насчёт здорового питания? Икра – дурь, а, скажем, йогурт?
 Кто проведёт границу?

       Юлия:
- В “Дремучих дверях” об этом рассказано подробно.
 Но вообще-то ключевым является именно выражение “мучаться дурью”.
 Всем, что обременяет, порабощает, убивает драгоценное время, отягощает совесть.

 Короче, продвинутый изанин второй ступени сам добровольно отвергнет то, что мешает ему исполнить “призвание”: лишние ненужные вещи, роскошь, вредные для здоровья излишества, привычки.
Сложнее с “нетрадиционной ориентацией” – тут пока лучше девиза: “Грех в подполье” (в личную виртуальную реальность, а не на улицы) мы не придумали.

       Здоровое питание – никак не “дурь” - в "Дверях" даже выдаются каждому индивидуальные рекомендательные диеты.
 Икра – тоже не дурь, если её подадут всем на равных.
 А не так, чтобы профессору – зернистую, а дворнику – баклажанную.
 И йогурт - не дурь, если употребляется качественным и в умеренном количестве.

       Ну а в сомнительных случаях, связанных с большой тратой средств, можно ввести консилиум - что-то вроде “совета старейшин”.
 Что же касается верующих – там правила обычно более строгие, их определяет духовник.

 В Православии “непотребно” всё, что не является “хлебом насущным”. То есть необходимым средством для осуществления данной свыше сверхзадачи.
 Изания будет гораздо либеральнее.
 Главное правило: твой грех – твоё “прайвити”.
 Болен – сиди в карантине, не неси зло в массы.
       2002-01-30

Плакат из Интернета

(1985 год)

 Начало смутного времени под названием “перестройка” вспоминается как череда странных новостей и событий...
То шокирующих, то, вроде бы, незначительных, но так или иначе возвещающих (я это мистически чувствовала) о некой грядущей катастрофе.
Как тихие сполохи зарниц в ту душную летнюю ночь, когда я спешила от станции домой, молясь – только бы успеть!
  Но куда бежать из собственной страны, на которую невесть откуда надвигается землетрясение?
Разве что по-собачьи выть да лаять…

  Хуже всего, что почти все вокруг, во всяком случае, домашние, знакомые и соседи или ничего не замечали, или, ликуя, приветствовали “свежий ветер перемен”.
Которые вершил симпатяга с кровавой отметиной на лысине.
  “Что они творят?” – эта мысль всё чаще принуждала меня выползать из “астрала” и мучительно искать хоть какое-то приемлемое объяснение и оправдание происходящему.

Перемены, безусловно, были необходимы – кто ж с этим спорил!
Застой, идиотизм, мертвечина, разложение, перерождение и всё такое.
И властей, и народа, потому что “рыба тухнет с головы”.
Но нужно было укреплять, завинчивать, расставлять повсюду новые кадры...
И лишь затем, имея чёткий позитивный план, осторожно отпускать гайки, давая людям инициативу.
Менять не главный курс, а команду, которая бы этим курсом следовала.

Но вместо этого...

  Однажды вечером привычно включила “Свободу” – её уже перестали глушить.
“Горбачёв позвонил в Горький Сахарову и сказал, что тот может вернуться в Москву!"   
  Балерине Наталье Макаровой, невозвращенке, разрешили посетить родной Ленинград.
“Это фантастика, я не верю до сих пор”! – воскликнула балерина”.

  Вроде бы ничего такого, мир не перевернулся.
Но для меня, сидевшей в кресле со стареньким ВЭФом на коленях, он именно “перевернулся”.
Что-то случилось со временем...
Оно вдруг с бешеной скоростью промоталось передо мной вперёд, как на кассете.
И в этом беспорядочно-визгливом хаосе будущих событий я каким-то глубинным оком прозрела и крушение страны, и всеобщие раздрай, ложь и предательство.
И грязные кровавые лавины – то ли природные, то ли символические.
И жуткие кривляющиеся маски из ночных кошмаров, и вакханалию обнажённой плоти, и серые лица побирающихся детей…

  - Что с тобой? – Борис тряс меня за плечи.

  Я сказала, что увидела будущее и что оно ужасно.
  Но всё ерунда, потому что такого не может быть.

- Чего “такого”?

- Будто русских станут гнать из других республик, а Черёмушки потребуют суверенитета от Москвы.

  Это были самые оптимистические из “прозрений”.
Но я от них отмахнулась, - мало ли что привидится в полнолуние! Этого не может быть никогда.
  И до последней минуты, когда самое мрачное и невероятное стало сбываться, прятала голову под крыло.

  Да и что я, без пяти минут пенсионерка, давно оторвавшаяся от светской и вообще мирской жизни, могла сделать?
Новые батюшки, к которым обращалась с вопросами и недоумениями, мои тревоги не разделяли, рекомендуя спасать себя и семью, поститься и молиться, положившись на волю Божию.
  К тому же, стали ремонтироваться и открываться храмы, разрешили печатать религиозную литературу, крестить младенцев...
То есть надо бы однозначно возносить Богу хвалу.
Даже поговаривали о возможности восстановления храма Христа Спасителя, что само по себе звучало как дивная сказка.
Я в восторге пожертвовала на эту мечту тысячу рублей.
Никогда б не поверила, что через десять лет храм действительно восстановят.
А ещё более не поверила бы, что ни разу у меня не появится желание зайти туда.
  Что, проезжая мимо на троллейбусе, буду разглядывать его с холодным интересом, как музей, макет – и только.

  Да и лично у меня в конце восьмидесятых-начале девяностых повода для уныния не было.
Дома всё более-менее спокойно, книга продвигается - благо окрылила надежда её опубликовать.
В Польше в 89-м впервые издали “Последний эксперимент” отдельной книжкой.

Неплохо теперь зарабатывалось и на цветах - тут я стала уже почти профессионалкой и постепенно перекочевала с вокзала на рынок, поладив с царящими во фруктово-цветочных рядах азербайджанцами.
  Нам, двум-трём русским “дачницам”, дозволено было торговать, как они говорили “ромашками”. К коим причислялись и тюльпаны с нарциссами, и георгины с гладиолусами, и астры с “дубками” - мелкими хризантемами.
Строгое табу лежало лишь на розах, даже со своего сада, на каллах, на крупных привозных хризантемах и прочем “серьёзном” товаре.

  Вокруг продолжало твориться что-то несусветное – исчезали с прилавков самые привычные вещи – мыло, сахар, сигареты, или, страшно сказать, сама водка.
  Появились талоны, длинные очереди с перебранками и драками. Потом прилавки и вовсе опустели.
Никто ничего не мог понять.
  Вернувшись с рынка, я кидалась к ящику за газетами и к телевизору.
Стыдно признаться, но в то время занимал меня, в основном, вопрос финансовый – на сберкнижке лежало 15 тысяч, в то время сумма немалая, заработанная, можно сказать “потом и кровью”.
  Насколько я поняла, слушая и читая всяких “экспертов”, трудовым моим сбережениям грозила серьёзная опасность.

  Между тем, хоть цветочно-рыночный сезон и заканчивался, было ещё много неотложных дел в огороде, посадка луковичных и всё такое.
В общем, “созрела” я лишь к ноябрю – пошла в сберкассу и забрала весь вклад, оставив на счету трёшку.

  Это было по тем временам весьма “круто” – никакой паники вокруг.
Рыбки плавали себе в пруду, увиливая ловко от наживок и сачка – мол, всё равно слабО всех поймать.
“Простейшей как мычание” мысли, что из пруда можно просто выпустить воду и побросать съедобное содержимое дна на сковородку, ни у кого не возникало, – граждане ещё верили власти.
  Мои попытки поделиться опасениями с домашними и знакомыми вызывали в лучшем случае усмешку, а то и негодование – как же такое может быть?
  Наоборот, сейчас как раз за всякое номенклатурное жульё возьмутся, чтоб людям лучше жилось.
Ну не сразу как в Америке, так пусть хоть как в Финляндии.
Все пребывали в какой-то эйфории, будто на воландовском сеансе магии с грандиозными разоблачениями и даровым забугорным ширпотребом.
Скопом проклинали “засидевшихся коммуняк” и жаждали от новых слуг народа халявных червонцев с неба.

  Пришлось выбираться из финансового аквариума в одиночку, причём весьма доморощенным способом. Поскольку доллары тогда покупать было рискованно, а к золоту и антиквариату, как к предметам роскоши, у меня выработалось стойкое табу за годы добровольного отшельничества.

Короче, я не придумала ничего лучше, как каждое утро ездить к открытию в ГУМ, где ещё выбрасывали к концу года “дефицит”. Занимать сразу несколько очередей, исписывая руки чернильными номерами.
Набивать покупками пару дорожных сумок и рюкзак через плечо и затемно тащиться домой на электричке по осенней хляби, страшась разбойников.

Бог миловал, хотя это “спасайся, кто может” продолжалась не менее двух недель.
Я скупала всё подряд: постельное бельё, лён, хлопок, ситец, всевозможные импортные ткани...Дефицитную посуду, часы, электронную бытовую технику, включая компьютер, - им мы тут же расплатились с другом из Чехословакии, к которому как-то ездили гостить.

Сваливала в сумки французские духи и турецкие кремы для бритья, отечественную перламутровую губную помаду и тени для век, кассеты для видака и магнитофона, мельхиоровые позолоченные ложки, меховые шапки и воротники.

  В ГУМе, как всегда, было много приезжих, граждане сметали с прилавков всё более-менее стоящее.
Однако никакой паники.
Мелькали одни и те же лица – и спекулянты, и просто охотники “разжиться дефицитом”, который обычно выбрасывали в конце года.

Я приобрела здесь знакомых – вместе было легче “держать” сразу по несколько очередей.
   
  Ну и, само собой, “митинговала”, предрекая, что ничего путного от свежего ветра перемен не жду. Поэтому надо покупать “ва-банк” и при этом спешить, потому что “через полчаса вашей даме будет сто лет”.
И опять мне никто не верил, поднимали на смех. А однажды чуть не поколотили как недобитую коммунистку, проникшую в светлые демократические ряды покупателей, чтоб сеять панику.
Я обозвала баб “клухами” и ретировалась с авоськой “печени трески”, цена которой вскоре подскочит во много раз.

  Спустя полгода встречу в метро одну из “клух”.
Она заключит меня в объятия и воскликнет, что всю дорогу обо мне вспоминает и клянёт себя, что тогда не послушалась.
Попросит прощенья, ежели обидела, и шепотом поинтересуется, откуда я всё знала, какая такая у меня лапа в верхах.
  И даст свой телефончик – ежели что ещё пронюхаю об ихних вероломных замыслах, чтоб не помнила зла и предупредила.
Хотя, впрочем, спасать лично ей уже почти нечего – плакали денежки на квартиру.

  Под занавес я приобрела в коммерческом ларьке джинсы и турецкую кожаную куртку.
Куртка стоила, как сейчас помню, три тысячи.
Примерять пришлось в закутке, у меня от волнения руки не слушались, купюры рассЫпались.

Подбирала их в страхе, что продавец огреет сзади по башке, а труп запихнёт в одну из пустых коробок. Чтоб к ночи вывезти куда-нибудь на свалку, оставшись и с моими тремя тысячами, и с турецкой курткой.

  Новоиспечённым буржуям я не доверяла.

Обошлось.
Итак, оказавшись без гроша и с грудой распиханного по шкафам и углам “дефицита”, я стала приставать к Борису, у которого тоже было кое-что на книжке, с предложениями помощи, пока его финансы не спели романсы.
  Надо сказать, что мой супруг был, пожалуй, единственным человеком, который, хоть и часто роптал, и крутил в мой адрес пальцем у виска, в конечном итоге всё же оказывался попутчиком.

  Короче, он вручил мне три своих тысячи и пришлось потолкаться в ГУМе ещё пару дней.
Полторы тысячи мой благоверный утаил, за что впоследствии и поплатился.

  Оставались ещё облигации так называемого “золотого займа”.
Мы отправились в ту самую сберкассу, где я оплачивала когда-то штраф за лишние метры, и получили взамен облигаций энную сумму.
На которую в ближайшем магазине мы купили пару больших картонных коробок с красными пачками индийского чая по 36 рэ за пачку.

  Это у меня врождённое. Помню номера машин, телефонов и цены.

  А вскоре всё грохнулось.
Жидкость из водоёма выпустили, рыбками закусили и вновь наполнили водой, накидав других наживок – всяких там ваучеров и “полей чудес”.
Где господ-товарищей призывали закапывать оставшиеся золотые, суля наутро обросший червонцами куст.
Было совершенно ясно по размаху телевизионной и газетной рекламы, что за мелкотой типа Алисы и Кота стоят новые хозяева Кремля.
Карабасы-барабасы, которые не замедлят, в свою очередь, ободрать раскатавших губы котов и Алис вместе с толпами Буратин и прочих кукол.
Но об этом ниже.

(1973 год)

       Первым делом начали рыть колодец.
 У соседа Ильи Ивановича была “форма”. Он велел насобирать по стройкам и помойкам арматурных прутков и купить хорошего цемента.

 Затем спросил, где будем рыть. Рыть полагалось там, где проходит жила – можно было нарваться и на отсутствие воды, и на плывун, и ещё на какую-то синюю глину – тогда вообще труба.
 Сам выбрать место Илья Иванович отказался наотрез – слишком большая ответственность. Сказал только, что обычно в подходящих для колодца местах растёт мать-мачеха. Стебель у неё длинный и полый, добывает из глубины воду.

       Пришлось определяться с Божьей помощью на свой страх и риск.
 Ткнула пальцем в место рядом с домом и мать-мачехой. Илья Иванович поставил туда форму, сделал сетку из собранной арматуры и велел залить форму бетоном.
 Получилось бетонное кольцо.
 Когда оно подсохло, форму сняли, а внутри кольца нанятый мной Сашка с московской стройки стал рыть яму, подавая Борису вёдра с глиной.
 Кольцо постепенно уходило в землю, пока не остались торчать на поверхности лишь металлические прутья.
Тогда на них снова закрепили арматурную сетку, поставили форму и залили бетоном.
 Так должна была получиться сплошная труба из пяти колец.

       Вода появилась очень быстро – грунтовая. В здешних краях она подходила к поверхности совсем близко, яма постепенно ею наполнялась, несмотря на сухую погоду. Приходилось всё время вычерпывать вёдрами вместе с глиной, потом откачивать “малышом”.

       В общем, занятие, да и зрелище - не для слабонервных.
 Но всё кончилось хорошо. Добрались благополучно до жилы (мать-мачеха не подвела).
 Воды теперь было много, чистой и вкусной.

 Однако главные испытания меня ожидали с “доведением до ума” участка с практически срытым хищными соседями плодородным слоем.
 Проходя однажды через поле в городок, к которому примыкал наш посёлок, я увидела, как ЗИЛы подвозят и сваливают на пустыре кучи вполне приличной земли – для озеленения новостройки.
 Договорилась с шофёром – четыре рубля машина.
 -  Сколько надо?
 – Да, наверное, десять-двенадцать машин.
 - По рукам.
       Я не учла одного – в глубь участка, представляющего собой сплошную хлюпающую низину, проехать было невозможно.
 Оставался лишь один выход – шофёр сваливал первую кучу и отправлялся за следующей. А мы тем временем должны были её раскидать, чтобы можно было по ней проехать и свалить рядом очередную порцию.
 И так до посинения.

       “Посинение” наступило очень быстро, потому что никакого “мы” не предвиделось. Борис уехал на работу. Искать по посёлку рабсилу некогда – шофёр спешил и боялся милиции. Да и мне она ни к чему.
 Так что оставалось лишь брать в руки лопату и приступать к трудовому подвигу.

       До сих пор не понимаю, как мне это удалось.
 Помню только, как с бешено бьющимся сердцем валялась на очередном холме, прижавшись щекой к прохладной срезанной дернине. Пила то воду, то валокордин.
Потом, услышав шум мотора, и (откуда только силы брались?) снова махала лопатой, прокладывая колёсам путь.
       К сумеркам мы в разных местах участка свалили 11 машин с грунтом, и я осталась жива. Последние пять, слава Богу, разравнивать было не надо.

       Ну а дальше – торф, песок, навоз. Торф, песок, навоз...
Бессчётное количество ЗИЛов, МАЗов, КРАЗов.
 Развозили по местам тачками, смешивали с грунтом, получались грядки.
 Умные люди подсказали – не вывозить с участка ни мусор, ни консервные банки, ни ветки, а заполнять отходами ямы.
 Уминать, сверху класть старую плёнку и делать грядки.

       Осенью накупили саженцев – яблонь, груш, сливы, вишни, малины, смородины, крыжовника. Ну и, само собой, клубники.
 Директор Ивантеевского питомника, куда мы ездили за можжевельником и войлочной вишней, узнав, что у нас близко расположены грунтовые воды и плодовые деревья долго не живут, научил:
 - Выкопай на пару штыков лопаты круг диаметром два метра, застели дно ямы старым железом. Смешай вынутый грунт с торфом, песком и навозом плюс зола и удобрения, сделай холм по пояс и на него посади яблоню.
 Расправь корни и засыпь приготовленной смесью.
 Корни будут расти, дойдут до железа и направятся вширь. Останется только подсыпать вокруг хорошей земли.
       Такие дела. С Божьей помощью я посадила весь сад, практически одна. Разве что Борис, когда был дома, подвозил и вываливал тачки. И ворчал:
 - Купили мы с тобой концлагерь.

       Само собой, я совсем забыла, что была когда-то писательницей. И когда Альберт Анатольевич Лиханов, новый редактор “Смены”, сообщил мне, что они решили печатать “Землю спокойных” (“Последний эксперимент”) аж в нескольких номерах с продолжением, я восприняла новость как-то отстранённо.
 Будто речь шла вовсе не обо мне, обивавшей когда-то пороги редакций.

       В конце сентября мы собрались, как всегда, в Гагры.
 До последнего втыкали в землю кустики малины и смородины. Вдруг повалил снег, заледенели руки, вечером уходил поезд, а мы всё никак не могли остановиться.
 В доме поселили лимитчика из Орла Женьку, которого выгнала жена. Он обещал помаленьку ковыряться с забором, кормить Альму, топить печь и не слишком керосинить.

       В Гаграх я купила в газетном киоске двадцатый номер “Смены”.
 Неужели это я написала?
И потом, уже в Москве, в редакции, выслушивая о повести всякие хорошие слова, в том числе и от Юрия Трифонова, который просил мне передать “своё восхищение”, я никак не могла соединить прежнюю Юлию с новой.
 С помещицей-крепостной, пребывающей отныне в сладком рабстве у десяти соток с неказистым строением. Под ненадёжной охраной лимитчика Женьки.

       Лишь зимой я постепенно “оклемалась”. Вернулась к телефильмам (теперь внештатно), к посиделкам на Октябрьской и даже к бегам по воскресеньям.
 Но наш верный помощник и приятель по ипподрому Август всё больше раздражался, видя, как неохотно я выпускаю из рук рубли во время игры – теперь всё, что я зарабатывала, принадлежало даче.

 Как-то, возвращаясь на автобусе втроём мимо двухэтажного дома на снос неподалеку от нашей квартиры, я обратила внимание, что какие-то люди снимают с крыши железо.  Велела Августу с Борисом выйти и разузнать, нельзя ли и нам набрать листов для дачи.
 Они отказались – продулись на ипподроме, устали.
 Хотелось выпить, закусить, а главное, поглядеть матч со “Спартаком”.
       – Ладно, пусть оно сгорит! – буркнула я в сердцах.

       Дома, спустя несколько часов, когда они выпивали, закусывали и смотрели матч, я подошла к окну и увидала вдали зарево.
 Горело моё железо вместе со старым домом!
Август не поверил, выскочил в перерыв поглядеть.
 Вернулся мрачнее тучи и обозвал меня ведьмой. Я пригрозила, что, ежели он не извинится, его любимому Спартаку забьют гол.
 Август извиняться не стал, и тут же мяч влетел в ворота.
 Август заявил, что ноги его больше не будет в этом доме. Что это из-за меня ему перестало везти.
И ушёл навсегда, оставшись должен сорок рублей. Мы просили ему передать, что долг прощаем, но он всё равно больше не пришёл.

       А наутро мы пошли к сгоревшему дому. Лишь местами обгоревшее железо лежало прямо на осевших дымящихся брёвнах. Договорившись с рабочими, отвезли в гараж полную машину, а потом переправляли понемногу на дачу на нашем “Москвиче”.

*   *   *

Торжественная церемония посвящения в дураки.
На церемонии присутствовали:

ЕГО СНОГСШИБАТЕЛЬСТВО МИНИСТР ПОРЯДКА в ежовых рукавицах.