Библиотека

*   *   *

Один взрослый хлопчик
С девчонкой-старушкой
Играют в песочке
В крутые игрушки.
Звенит колокольчик,
Гремят погремушки.

Зажатые адской
Песочницы рамкой
Тут можно по-братски -
В ферзи или дамки.
Возводят здесь званья, дворцы,
Даже ЗАМКИ!

Чтоб люди устали
От зависти ахать.
Чтоб боги не знали -
Смеяться иль плакать...

Эх, кто б рассекретил
Игры этой связь
С окрестной деревней
По имени
 "ГРЯЗЬ"?

(1996-й год)

    После проигранных коммунистами выборов (или подаренных – это уже не имело значения) Вампирия окончательно распоясалась.
 Рынок наш постепенно приватизировало “Русское золото”.
Поначалу являлись какие-то комиссии. Затем прибыл и сам хозяин - холёный, в белоснежной рубашке.
Вежливо заказал букет роз и отбыл, весь в розах, ослепительных зубах, нездешнем загаре и этом самом “русском золоте” на пальцах.
Рынок закрыли на капитальный ремонт, а нам, цветочникам, объявили, что желающие застолбить за собой место должны заплатить за аренду враз 6 миллионов.
  А затем ещё придётся ежедневно отстёгивать энную сумму.

  Это был мне сигнал свыше, что пора закругляться.
Во всяком случае, сделать перерыв на зимний сезон и вплотную заняться книгой.
  Да и дома в моё отсутствие всё разладилось. Соседи-выпивохи, пользуясь слабиной и пенсионной неприкаянностью моего Бориса, устроили у нас на даче клуб алконавтов.
Так выходило всякий раз, когда жены по тем или иным причинам переставали держать оборону.
Однажды и вовсе едва не “случилось страшное”, как пугала тогдашняя телереклама.

  В тот вечер, неизвестно по какой причине, я неожиданно сорвалась с рыночного места, не дождавшись звонка, и приехала домой на час раньше.
Едва открыв дверь, услыхала какое-то странное журчание и ужаснулась – со второго этажа прямо на АГВ текла вода!

  Взлетела по лестнице и выдернула из штепселя вилку.
Штепсель был горячим, бак для воды переполнен.
Ещё немного, и вода загасила бы газовый котёл, который располагался на первом этаже прямо под баком. Всё бы наполнилось газом, и...
Не говоря уж о перегоревшем моторе, неизбежном замыкании в штепселе, перспективе пожара и глобального наводнения. Чудо, что успело вылиться лишь около пяти вёдер.
Всякие там сопутствующие мелочи вроде затопленного погреба, вздыбившихся полов и испорченной мебели я вообще в расчёт не брала.
Но и этого не случилось. Судя по всему, я вошла в дом буквально через несколько минут после начала потопа.

  А Борис...

Он смачно похрапывал рядом в спальне, положив на голову подушку, к чему привык ещё с Викиного рождения.
Доводить до его сознания перспективу едва не случившегося катаклизма было бесполезно, потому что таковое (сознание) отсутствовало.
Он лишь пробормотал, что включил пустой бак, а сам почему-то выключился.
  Шутка.

  Вооружившись тряпками, тазами и вёдрами, я бросилась ликвидировать последствия.
Вскоре и Борис врубился в ситуацию. Выжимал тряпки, выносил вёдра и тазы, вздыхал и охал, бормоча, что в следующий раз для подстраховки что-то там надо...

- Следующего раза не будет! – рявкнула я.

*   *   *

Всё делите прибыль
На наших гробах,
И Русь задыхается
В алчных зобах...

Но даже в Париже -
Шаги за спиной...
Всё ближе и ближе
Смешок ледяной...

И страшно бежать вам,
И страшно споткнуться,
Ещё невозможнее -
Встать, оглянуться...

Не дева масс-медиа
С юной красой -
Вас ищет
ВОЗМЕЗДИЕ
С острой косой.

B БЕСЕДКЕ С: Юстасом и Александром Минкиным

КТО-КТО ОБЯЗУЕТСЯ "СЛУЖИТЬ САМООТВЕРЖЕННО"?

Юлия: “...Где каждый…добросовестно, а порой и самоотверженно, обязуется служить каждому и всем здоровым и “заболевшим”.

Юстас:
 - Кто-кто “служить обязуется самоотверженно?”
 Не-е, надо разобраться.
 “Служить каждому самоотверженно” – это противоречит самому смыслу Изании.
 Это как раз те высокие словеса, из-за которых народ бежит – чур меня – подальше от такой барщины.

 То вы предлагаете взаимовыгодное сотрудничество для общего процветания (это одно), то вы предлагаете всем самоотверженно служить кому-то или чему-то (это совершенно другое).

 “Самоотверженно” по условию противоречит собственному благополучию и собственным целям.
 Чего это полудохлый человек с его эгоизмом подпишется кому-то самоотверженно служить? Да на кой ему это нужно?
 Вы вбили себе в голову, что кто-то что-то должен. Например, должен понимать, что ему (как вы думаете), хорошо, а что плохо.
 Но не должен он.
 Мне тоже надоест биться лбом в стену, в конце концов. И я брошу попытки стаскивать вас с облаков на землю.

*   *   *

Спустя несколько месяцев выйдет в МК статья Александра Минкина “Разрушение веры”.
 Минкин никогда не был моим единомышленником, но для Юстаса решила процитировать именно её:

Александр Минкин:
 “Мораль общества может улучшаться и ухудшаться.
 У нас всё делается, чтобы она ухудшалась. И ничего, чтобы улучшить.

 Результат очевиден: общество развращено и деморализовано.
Десятки миллионов людей возмущаются грязью, но не способны протестовать.
 Совершенно не видно, кто может это исправить, даже если колоссальные усилия разврата почему-то прекратятся.
 Где эта сила, которая могла бы поднять…

Допустим, какие-то добрые люди уцелеют под напором негодяйства или приедут из-за бугра.
 К кому они обратятся? К муравейнику?
 У муравьёв есть обоняние, может быть, вкус, осязание, но органа восприятия морали – нет.
 Они не чуют её, как мы не чуем радиацию. Но – это не значит, что радиации нет или что она безвредна, раз мы её не видим и не слышим.

(Кстати, неудачный пример.
У муравья мораль записана в программу Самим Творцом – муравьи в первую очередь кидаются спасать муравейник и потомство, жертвуя собственной жизнью.
 В повести “Последний эксперимент” я сравниваю будущее бездушное человечество с “биороботами”.
 Но и в них можно заложить любую программу – вспомним хотя бы двух “терминаторов” с противоположными заданиями – Юлия).

То, что общество перестало руководствоваться моралью, не значит, что мораль не существует. Не значит, что аморальность безвредна, и что всё нам как с гуся вода.

А если душа (орган морали) атрофировалась, отмерла за ненадобностью – тогда что?

Если содран, смыт, сдут плодородный слой – конец.
На камне, на глине ничего не вырастишь.

Душа не обсуждается нигде и никем.
 Террор, Тузла, НАТО, еда, косметика, Рыбкин, способы достижения оргазма – всё, что бурно обсуждается и рекламируется, обращено к желудку и ниже.
 Год назад невнятно промычала дискуссия: преподавать ли религию в школе? Вопрос, похожий на “кормить или не кормить”.
 Конечно, да!

Но если у поваров дизентерия, то, конечно, нет!

Сколько будет дважды два – этому может учить и негодяй.
 Обучать душу – не может, только губить.
Кто эти десятки тысяч предполагаемых преподавателей души? Подвижники? Столько нету. Лицемеры?
Тогда лучше не надо.

Против нашей голодающей души выставляют откормленный спинной мозг.
Против совести – взбудораженные гормоны”.

*   *   *

Юстас:
 - Про пункт 5 “все за одного, один за всех” – это напыщенный и заезженный до дыр лозунг, который всем с детства надоел – относится к развитой Изании.
До той поры размахивать скомпрометированным (! –Ю.И.) лозунгом – верный способ отпугнуть от Изании всех и вся.

(Ну вот, теперь на чисто христианскую догму наехал…Тот самый случай, когда “мудрость века сего – безумие пред Богом” - Юлия).

Про средства сделать главенствующей инструкцию я не понял (речь идёт о вписанном в сердца Законе, то есть о совести – Юлия).

 Меня интересует, как работает спроектированная вами машина, как управляется, поедет ли, где у неё, к примеру, рулевые тяги.

 Вы мне отвечаете: “заставить нельзя, можно уповать”.
 Я не понимаю этот язык. Давайте все ляжем и будем уповать на манну небесную.
 Такое же результативное дело, что уповать на человеческий разум и совесть.

“Фишку” вашу о самоотверженности и разуме я понимаю – вам этого страстно хочется.

 Но для Изании это не может быть мотором, т.к. вы сами пишете про материал из дохлых людишек, у которых нет такого самосознания.
 Это для них приятное (для тех, кто поймёт), дополнение.
 А мотор и рычаг – конечная, извините за поганое слово, выгода. Выигрыш во времени, освобождение от забот в результате обмена того, что умеешь делать, на то, что не умеешь.
 (Так разум и самоотверженность в данном случае и приводят ко всеобщей выгоде! – Юлия).-

Это действительно может понравиться, это нужно каждому, это заставит изан шевелиться и тогда они получат возможность для самореализации.
 И даже найдутся те, кто её использует именно для самореализации в высоком смысле этого слова, как вы и хотите, и спасибо вам скажет и , как вы говорите, спасётся.

И мне, нехристю, приятно это будет. И ради этого всё делается.

Искать высоконравственных героев и из них лепить Изанию – так нет их в окружающей действительности.
 Есть просто люди со взглядами и без.
 Если в Изании будут со взглядами – уже достижение (Ку-клукс-клановцы, например? – Юлия).

Про управление Изанией ваш ответ я не понял окончательно.
 Демократически – вы против.
 Тоталитарно – вы против.

Ваш ответ: Будет управляться этой самой инструкцией, данной нам Творцом.

Это чушь какая-то. Отписка – “отстань со своими вопросами”.

Судя по праздным абы каким словам, которыми вы стали заменять ответы, спорить вам надоело.
Я не настаиваю.

2003-11-26

*  *   *

 Снова прибегла к помощи Минкина – заметьте, не церковника, а журналиста.
 Автора не религиозного издания, а, можно сказать, бульварной газеты:

 “Вмешается ли Бог? Захочет ли Он нас спасти?
Иногда Он это делал (Потоп, Содом и Гоморра…)

 После Потопа Он обещал больше не делать одного – не уничтожать всех людей.
Но если, в результате упорного, мощного и стремительного расчеловечивания, люди исчезнут (останется лишь внешнее, бездушное сходство) – это снимет обещание.
 Животным Он ничего такого не обещал.

Бог считает нас людьми за душу, а не за колесо, порох, компьютер, ТВ.

Утратив душу, мы в Его глазах перестанем быть людьми.
 И Он скорее всего устроит зачистку”.

2003-11-28

                * * *

          Двухместный аэрокар мчит меня в Столицу. Знаю, что за мной нет слежки, - Шеф афиширует ко мне полное доверие. Более того, я выхлопотала для Эрла право последнего желания, право умереть не в мрачной камере 4-го блока, а на мягкой кушетке одного из придуманных мной заведений. Среди пальм, цветов, павлинов и сладкой, дурманящей музыки.
          Осмотрев для виду пару домов, я повернула аэрокар в направлении 593-й авеню, туда, где жила когда-то Ингрид Кейн.
          Я рада, что пережила эту ночь, рада, что изменилась. Я теперь знаю, что это за перемена.
          Я вновь научилась спокойствию. Спокойствие бетян - мертвое, высохшее русло, моё - русло, внутри которого бурлит река. Витиевато, но точно. Новая владелица, почтенная пожилая вдова в сиреневом парике, не знает, к счастью, что у меня внутри. Она видит перед собой лишь хорошенькую бетянку из ВП, выбирающую сносное заведение для казни настоящего альфиста. Вертит документы в руках, а сама не сводит с меня глаз, завидуя, вероятно, моей молодости, длинным стройным ногам и зеленовато-пепельным волосам, перехваченным золотой змейкой.
          Когда-то я так смотрела на Николь. Только волосы теперь крашеные.
          Конечно, она охотно покажет мне дом - альфисты на дороге не валяются, такая реклама ее заведению! Иду за ней - почти ничего не изменилось. Все те же аккуратно постриженные газоны, цветы, которые я посадила прошлой весной, а вот аллея - здесь умер Бернард. Ингрид Кейн... Неужели это когда-то было? Моя жизнь, мой эксперимент. Месяцы, годы.
          Даже ржавый прут, о который Николь поранила ногу, по-прежнему торчит из земли.
          Но мне не до воспоминаний. Украдкой выдергиваю прут - он мне понадобится.
          Сердце колотится гулко и равномерно, будто шарик пинг-понга о стол. Спокойнее, Ингрид. В усыпальнице пальмы нет.
          Спокойнее. Пальмы нет. Вот и все. Ничего не вышло, Эрл.
          - Что-либо не так?
          - Мало зелени. Вот на 146-й авеню в усыпальнице такие пальмы...
          - Пальмы? Ради бога, у меня их полно. Я думала, здесь слишком тесно, и вынесла их в холл. Сколько угодно. Минуточку.
          Робот таскает в усыпальницу кадки с пальмами. Вскоре помещение начинает напоминать тропический лес. Хозяйка смотрит на меня уже без прежнего благоволения.
          0на! Наконец-то она. Но я требую, чтобы принесли еще одну пальму. И документы на право владения. Хозяйка исчезает. Пользуясь ее отсутствием, быстро сую прут в землю. Уперся во что-то твердое. Кажется, ДИК на месте.
          Тебе всегда везло, Ингрид Кейн.
          Я еще что-то делаю, что-то подписываю, отдаю последние распоряжения на завтра, но я уже не здесь. Многое надо успеть. Ведь сегодня мой последний день на Земле.
          Проститься с тем, что жалко оставлять. Я вспомнила Риту, она тоже прощалась. Тогда это меня удивило.
          Пустынный в этот будний день берег реки, вода холодная, чистая. Прозрачные юркие мальки вспархивают из-под ног. Какой запах у реки - в нем снег и дождь, земля и солнце, день и ночь и все четыре времени года.
          Плыву на другой берег, с наслаждением ощущая упруго журчащую вдоль тела воду. У меня даже нет времени сплавать на остров, где водятся раки.
          И я никогда туда не сплаваю. Никогда.
          Тоскливый холодок где-то внизу живота. Нет, так нельзя. Это твой первый день на Земле, Ингрид. Здравствуй, река.
          И здравствуй, небо. Погода ветреная, спортивные аэрокары выдают только профессионалам - я едва упросила, и теперь порыв ветра швыряет меня, крутит волчком.
          Жаль, что не могу умереть как птица, камнем вниз.
          Тело Риты мне больше не принадлежит.
          К обеду я уже у моря. Самый разгар сезона, отпускники заполонили пляжи, двухместные лодки покачиваются на волнах, носятся вдоль берега, разноцветными точками мелькают у горизонта.
          Рука Эрла на моем плече... Быстрей отсюда. Я только постояла босиком в волнах и послушала, как шумит море.
          Все-таки какое оно?
          Оказывается, день - это очень много. Когда он первый или последний. Я даже успела слетать туда, где зима, и едва не заблудилась на лыжах, потому что вдруг повалил снег, лыжню занесло, и я осталась одна среди белых застывших елей и снега, который все падал, тихо и торжественно.
          На обратном пути я скатилась с горы, поспешила к базе и уже проехала с милю, но подумала, что больше никогда не прокачусь с горы, и не могла не вернуться, и каталась снова и снова, хотя уже темнело, вместе с каким-то рыжим профессионалом лет двадцати. Мы шлепнулись в сугроб, он поцеловал меня холодными обветренными губами, а я вдруг разревелась, уткнувшись в снег.
          В Столицу я вернулась к ночи. Перед виллой Эрла Стоуна пылал огромный костер - жгли наш тайник. Пленки, пластинки, книги. Вокруг собралась довольно внушительная толпа. Ребятня развлекалась, прыгая у огня, взрослые наблюдали. Одни равнодушно, другие с интересом. Смотрели, как пожирает огонь диковинные вещи, старались догадаться об их назначении.
          Я протиснулась как можно ближе - туда, где оцепили костер "мальчики" из ВП. Многих из них я знала, со мной здоровались, поздравляли, согласно ритуалу, с успешным завершением операции. Мое появление здесь было воспринято как вполне естественное - агент номер 423 пришел взглянуть на дело своих рук.
          Костры из книг.
          На Земле-альфа тоже так было.
          Я смотрела, как гибнет то, чем мы с Эрлом жили все эти месяцы, и вспоминала. Наши мысли, чувства, споры - все это со мной, и это нельзя уничтожить, пока я жива.
          Пока я жива, как грустно звучит!
          И даже потом это останется с нами, Эрл, потому что ты и я - одно. Мы обманем их, обведем вокруг пальца. Мысль, которая меня почти развеселила.
          Они бетяне. Их плечи касаются моих, чувствую их дыхание. Их лица, по которым мечутся трепетные отблески пламени, кажутся сейчас чуть ли не одухотворенными. Иллюзия. Для них-то не останется ничего, они сжигают последний мост, связывающий мертвое человечество с живым.
          Ничего, кроме любопытства. Я должна бы чувствовать к ним презрение и ненависть, как Эрл, но в моей душе лишь сострадание. Может, потому, что я прожила жизнь одной из них. Мой отец и дед были бетянами, мои дети, которых у меня отняли. Мои внуки, правнуки, которых я никогда не видела.
          Нити, нас связывающие, на целый век прочнее, чем у Эрла. Впервые я по-настоящему осознала, что завтра сделаю это не только ради самого Эрла. Почтовый аэрокар, спрятанный в старой шахте, сорок минут полета, лаборатория в скалах. Только Эрл знает, где она находится, только ему известна тайна производства альфазина.
          Фиолетовое облако поднимается и тает над скалами, небо становится черным, и над Землей-бета проносится вихрь. Всего несколько секунд.
          Странно. Я смотрю, как горит наше прошлое, а сама вся в будущем, в котором меня уже не будет.
          Слышите, я хочу взорвать ваш рай, ваше трусливое убежище!
          Но кто я? Какое имею право?
          Я Ингрид Кейн, одна из вас. Право - это моя первая жизнь, век с четвертью. И вторая та, что сейчас горит перед вами. Всего лишь год.
          И память многих поколений ваших предков с Земли-альфа, запрограммированная в этих пленках, книгах, картинах.
          Я хочу разрушить ваш проклятый рай, вашу сонность, ваше мертвое спокойствие. Ценой жизни Ингрид Кейн. Что меня заставляет? Не ненависть, не презрение, не злоба. Может, сострадание? Или любовь?
          Это открытие меня поразило. Любовь? Примитивные мумии, застывшие у костра, в котором жгут книги. К ним?
          Да, как ни странно, я их любила. Не их настоящее, а будущее, в котором меня уже не будет. Но в котором я все-таки останусь. В их пробуждении, слезах и смехе, в их вдохновении и в творчестве, в поиске. В том, когда "не может быть", и в руке, лежащей на плече. Я верну им это.
          Десятки, сотни, тысячи поколений после меня.
          Я не умру, покуда живо человечество.
          Так же, как те, кого сейчас жгут на костре. Кого жгли во все времена и все-таки не сумели уничтожить. Те, кто помог людям стать лучше, кто учил человека быть Человеком.
          Они живы во мне. В том, что я задумала.
          Ингрид Кейн, одна, перед костром, где жгут все, что ей дорого. Эрл в их руках. Он считает меня предательницей.
          Но я думаю о завтрашнем дне и... счастлива. Я не одна, потому что я с ними. В их будущем и прошлом, которое они сейчас наивно пытаются сжечь.
          Как все просто - ощутить себя частью, эвеном великого целого, которое зовется человечеством.
          Столб дыма и пламени взметнулся в черное небо - они взорвали виллу Дэвида Гура. Толпа вопила, свистела, улюлюкала, возбужденная необычным зрелищем, и никто не знал о почтовом аэрокаре, спрятанном в старой шахте. Никто не знал, что это последняя ночь Ингрид Кейн на Земле.
          Что она не одна. И счастлива.

                * * *

          Никак не думала, что вообще смогу спать, а заснула сразу и проспала до утра - последний раз молодость Риты продемонстрировала мне свои преимущества. Поймала себя на том, что уже думаю о ее теле, как о чем-то мне не принадлежащем, что привожу его в порядок с особой тщательностью, будто на продажу. Лицо в зеркале показалось мне совсем похожим на лицо Ингрид. И закрашенная седая прядь - это Ингрид.
          Гимнастика, душ, завтрак - тело Риты будет в полном порядке. Как хорошо, что я выспалась!
          Последний разговор с Шефом. По моей просьбе он подготовил документы. Сразу же после того, как медицинский компьютер засвидетельствует смерть Эрла Стоуна, Рита может идти на все четыре стороны и жить в свое удовольствие, имея довольно приличную сумму годового дохода. Документы в сумочке, тут же магнитофонная кассета размером с пуговицу. Мое последнее письмо к Эрлу. Мой голос. Я подключу письмо к ДИКу, Эрл прослушает его во сне и узнает все.
          Аэрокар везет меня в Столицу, к бывшему дому Ингрид Кейн. Меня сопровождает только Поль, который, к счастью, как всегда, поглощен телевизором. Все это в последний раз: и мой полет, и облака, и солнце, и мелькающие внизу крыши, но мне не до них. Думаю лишь о том, как меня встретит Эрл, и моя уверенность постепенно улетучивается.
          Что если он поверил версии Шефа? Рита - шпионка, предательница, палач... Если он не захочет со мной разговаривать, отвернется, плюнет в лицо? Как тогда осуществить задуманное?
          Вилла Ингрид тоже оцеплена, вокруг все та же любопытствующая толпа, ждущая, когда ей покажут в назидание тело Эрла Стоуна. Мне сообщают что преступник уже доставлен, что он обо всем предупрежден и, кажется, ведет себя смирно. Но на всякий случай вручают лучемет.
          Поверх платья меня обряжают в черную накидку с гербом- пирамидовидное здание ВП, символ государственной власти.
          Рослые загорелые парни в черных рубашках с такими же нашивками оттесняют толпу от помоста, установленного на площади перед домом.
          Господи, если ты есть... Спокойнее, Ингрид!
          Эрла вывели, будто тигра на арену. Мягким ленивым прыжком он вскочил на помост и замер в покорно-иронической позе. Вынужденный подчиниться обстоятельствам, но оставшийся собой. Презирающий глазеющую на него толпу и тех, кто заставил его на потеху толпе проделывать все эти штуки. Я всегда в цирке сочувствовала тиграм.
          Эрл увидел меня. Его взгляд. Удивительное ощущение - площадь вдруг качнулась, расширилась, наполнилась воздухом, очертания лиц и предметов стали яркими и четкими. Будто я опять глотнула альфазина. Неужели я могла предположить, что он усомнится во мне, в чуде, соединившем нас - двоих людей в стане бетян?
          Глупая, глупая Ингрид!
          Он благодарен, что я нашла в себе силы стать его палачом, чтобы быть с ним в последнюю минуту. Он восхищен моим мужеством. И я верю, что так и есть. Все перепуталось: ложь и правда, взлет и падение, то, что они называли страданием, и то, что зовется счастьем. Мы видим только друг друга, мы наедине. Кто из нас жертва, кто палач? Кто умрет сегодня, а кто останется жить?
          Или мы останемся оба, как продолжает жить среди нас Рита, непостижимым образом влияя на наши поступки и мысли? И те, жившие за много световых лет и веков до нас, оставившие после себя картины, книги, симфонии?.. И неизвестный, оставивший нам тайник...
          Монотонно жужжит голос чиновника, читающего приговор. Спокойные невидящие глаза бетян. Если я закричу, заплачу, брошусь на землю - в них появится любопытство, не более.
          На соснах вокруг дома молодые побеги, я в детстве любила их отламывать и грызть, пока челюсти не начинали слипаться от горькой душистой смолы. По крыше разгуливает рыжая кошка. Неподалеку на площадке играют в волейбол, девчонка в белых джинсах не умеет принимать мяч, лупит по нему запястьем, то и дело теряя.
          Сосна, крыша, кошка, волейбол - все это "никогда". Хозяйка уводит меня, чтобы дать необходимую консультацию. Знакомая одуряюще-сладкая теплота "усыпальницы". Пальма на месте.
          Делаю вид, что слушаю хозяйку,- она учит Ингрид Кейн, как пользоваться аппаратурой. Смешно!
          Софа, на которой умерла когда-то 127-летняя Ингрид Кейн, теперь предназначена для Эрла Стоуна. А там, где она воскресла, убив Риту, теперь воскреснет Эрл Стоун, убив Ингрид.
          Нет ли в нашей удивительной взаимосвязи какой-то закономерности? Что, если Рита, Эрл, я, сама жизнь каждого из нас предназначена стать звеном в единой цепи? Бетяне умирают, люди остаются. Естественный отбор, как в животном мире. Во имя сохранения человечества.       
  Почтовый аэрокар в старой шахте, лаборатория в скалах, фиолетовое облако.
  Эрл, ты должен это завершить. Теперь, когда ты узнаешь, кто я, узнаешь все обо мне... Вся моя жизнь или моя смерть прикажут тебе. У тебя будет тело Риты, ее силы, ее молодость. Новая Рита будет смотреть сбоку на собеседника немигающим взглядом, будто птица, собирающаяся клюнуть. Но седая прядь останется - кстати, не забывай ее подкрашивать.
          Шлем "последнего желания". Мы оба лишены этого права, которое выдается лишь в обмен на подлинную смерть. У тебя умрет тело, а у меня? Что останется у меня? Фиолетовое облако. Я хочу, чтобы так было. Впервые умирающая в этой комнате будет думать о будущем. Ты мое будущее, Эрл, поэтому ты выполнишь мою волю.
Хозяйка уходит. Быстро вытягиваю из кадки провода, подсоединяю к шлему. Ампула со снотворным. Я проглочу ее в безопасном отсеке, перед тем как включить газ. Мое письмо к тебе.
          Кажется, все. Через час роботы отправят твое тело в камеру, где Док констатирует смерть. Через два часа ты проснешься. У тебя будут документы и внешность Николь Брандо. И свобода. Встань и иди.
          Ты должен выдержать, Эрл. Я знаю, ты все выдержишь. Прости, но я не могла иначе. Ты бы никогда не согласился. Поэтому я решила за нас обоих.
          Пять минут наедине, всего пять минут, чтобы с тобой проститься.
          Как тихо... С улицы доносятся ритмичные удары по мячу. Шлеп - видимо, опять смазала та, в белых джинсах.
 Слушай, когда выйдешь... научи ее принимать мяч.