B БЕСЕДКЕ С: Александром, Николаем П., Ольгой Г.,
Ю. Сотниковым, А. Примачуком и Юстасом
Александр:
- Кто в Изании будет чистить сортиры?
Иванова пишет:
“Каждый из нас наделён определённым дарованием, что-то любит и умеет делать, а что-то охотно поручил бы другим”.
Покажите мне человека, который считает, что наделён дарованием чистить сортир и любит это делать. Что, затрудняетесь?”.
Юлия:
- Нисколько, любезный Александр.
Он, то есть она, перед вами.
Наверное, высокое слово “люблю” тут неуместно, но уж если его употребить, то я “люблю” чистить наш летний сортир на даче гораздо больше, чем мыть посуду, полы или готовить ежедневные обеды.
Может быть, экстремальность данного мероприятия в сравнении с ежедневной рутинностью бытовухи придаёт ему некоторый шарм. Есть некое ощущение “подвига”.
Во всяком случае, мы это всегда делаем с мужем сами, даже когда у нас живут “дачники”.
Кстати, в монастырях за послушание чистить сортир часто шла борьба – оно считалось самым богоугодным.
Ну а уж насчёт “дарования в данном деле” – это уж точно.
Я сконструировала специальный ковш из кастрюли с одной ручкой и палки, пол устилаем старыми газетами, рядом в компостной куче формируем соответствующую ёмкость.
Муж наполняет ковшом вёдра – я их аккуратно отношу и выливаю в компост (у мужа грыжа).
Руки, разумеется, в рукавицах – вот и вся “техника безопасности”.
Каждое ведро перекладываю охапкой прополотой травы, испытывая при этом отрадное чувство экономной хозяйки, потому что цена на навоз нынче запредельная.
Места ёмкостей периодически меняем, и через пару лет получаем отличный перегной.
Как говорится, отходы – в доходы!
После завершения процесса газеты сжигаем на этой же куче, споласкиваем вёдра, сами моемся под летним душем. И, как это вам ни покажется странным, с аппетитом ужинаем.
Вы уж простите меня великодушно за натурализм и повтор, но дерьмо, в котором нас постоянно купает нынешняя власть, куда как хуже.
Как видите, можно и выращивать цветы, и продавать их, и издавать на эти деньги книжки, и обсуждать их с народом в Интернете, исполняя и насущные обязанности по дому.
Я, например, сама крашу двери, стены и окна, клею обои, разбираюсь в АГВ и сантехнике. Умею править старое железо, конопатить, стричь (людей и собак).
Ну и ещё выполняю по надобности кучу сугубо мужских дел, не говоря уже о бабьих.
И так многие из нас. Но среди обязанностей есть предпочтения. Одни обожают наводить чистоту, другие – стряпать или возиться с детьми, копаться на грядках или в моторах. Разве не так?
Александр:
- Если и найдётся пара альтруистов, то погоды они не сделают. В масштабе страны вы получите бардак и грязные сортиры.
Юлия:
- Мы никакие не альтруисты, работаем отнюдь не даром, а друг на друга.
Просто денежным эквивалентом труда внутри Изании являются условные единицы, приравненные к деньгам и не позволяющие накрутчикам наживаться на нашей разобщённости.
Разве даром глаза служат телу – они за это получают ЖИЗНЬ от других органов!
И с чего вы взяли, что Изания планируется “для всей страны”? Это – добровольный Союз отдельных личностей.
Александр:
- А то напридумываете бредовых идей, не дай Бог, начнёте воплощать в жизнь – загадите сортиры.
Юлия:
- Дались вам эти сортиры, будто они сейчас такие уж чистые!
А в платные простой народ старается не заглядывать – лучше лишнюю буханку хлеба купить, свернув по нужде в подъезд или в кустики.
* * *
Николай П.:
- На мой взгляд, о Сталине, как и о многих других наших лидерах последнего времени, лучше всего просто молчать. Лучше отдать их на Суд Господу.
К сожалению, мы можем говорить, что при Сталине было лучше, чем сейчас (или хуже, чем сейчас).
Но это же совсем не значит, что и тогда было, и сейчас, ХОРОШО.
Юлия:
- Хотелось бы уточнить, а что такое “ХОРОШО”?
Спор о Сталине и Суд над Сталиным, да и над каждым из нас, будет заключаться именно в ответе на этот вопрос.
В связи с соответствием нашей земной жизни этому “хорошо”.
А поскольку здесь существуют разногласия, порой принципиальные, то замалчивать эту тему недопустимо. Иначе никогда не найдём света в конце тоннеля.
Ольга Г.:
- Да, сейчас власть нисколько не лучше, но нам ли судить её?
Юлия:
- Когда власть становится врагом слабых, детей и Отечества, молчать нельзя.
Это тот случай, когда “молчанием предаётся Бог”.
Прощать велено только ЛИЧНЫХ врагов, а здесь мы вольно или невольно становимся сопричастными мировому злу.
Николай П.:
- Наверное, с моей точки зрения, нужно подумать над тем, “ЧТО” реабилитировать, а не “КОГО”.
Юлия:
- Согласна. Отделить ценности от тленностей.
Николай П.:
- Как это ни странно может показаться для некоторых участников, но левые революционные движения рождаются как некий противовес экспансии чуждых нашему народу идей.
Юлия:
- Совершенно справедливо. И как противовес попыткам получше устроиться за счёт других в этом мире, прикрываясь проповедями о мире Небесном.
* * *
Ю.Сотников:
- А чем Хрущёв-то вам не понравился?
Юлия:
- У Маяковского про таких сказано: “мурло мещанина”.
С него-то и началась настоящая подмена ценностей. И одуревшие граждане никак не могли понять:
“Зачем нам нужно догонять Америку, которая стоит на краю пропасти”?
Я уж не говорю о гонениях на Церковь и массовое закрытие храмов – почему-то об этом СМИ помалкивают.
Сталин был вождём, а этот – “водилой”.
Примачук:
- Я, к примеру, благодарю Создателя, что СССРа больше нет, хотя остались обломки, от которых страдают беззащитные люди, которых во времена СССРа не научили жить по-человечески…
Не за совесть люди жили, а за страх.
Юлия:
- Ох, как вы заблуждаетесь и как я счастлива, что всё же смогла засвидетельствовать и защитить в своей книге наше время со всеми его недостатками и трагическими моментами, но всё же прекрасное.
Поймите, мы восходили, пока не скурвились инструктора.
А нынешняя “свобода” - всего лишь “свободное падение” в пропасть.
Мы были самой читающей страной в мире, хоть у нас и “не было секса”. А про голубых, наркоту и магию по ТВ слыхом не слыхали.
Примачук:
- Я себя ощущаю свободным...
Юлия:
- Вам легче.
А я несвободна. Прежде всего перед Богом, Который счёл бы происходящее Содомом и Гоморрой, несмотря на вновь открытые храмы.
Несвободна перед теми, кто тысячу лет трудами, страданиями и кровью собирал и защищал великую страну, которую в одночасье, при моём молчаливом попустительстве, “раздавили на троих” три недоноска.
Несвободна перед Родиной, которую мы отдали на поруганье Вавилону.
Уж если спились и попрятались мужчины, их место должны занять женщины – так извечно было на Руси.
Несвободна перед слабыми, “униженными и оскорблёнными”, которых Господь наказал защищать тем, “кому больше дано”.
Несвободна, как это вам ни покажется смешным, перед друзьями бывшего Союза, которых мы предали и продали, потому что мне стыдно и больно за это.
Больно также за природу, зверьё и рыбу, которых сейчас уничтожают, чтобы набить карманы и сбежать за бугор.
Больно за простаивающие заводы и затопленные шахты, зарастающие бурьяном земли, разворованные коммуникации и железнодорожные пути.
Я, наконец, несвободна перед собой, потому что слово – тоже оружие, может быть, самое грозное. И если Господь дал его мне, то оно не должно бездействовать.
Я действительно в плену у всего этого, поэтому не могу наслаждаться вашей дурной свободой.
Но борюсь в меру своих слабых сил и верю в “нашу Победу”, потому что “С нами Бог”.
Примачук:
- Почему-то вспомнился анекдот, как большевики коммунизм строили в пустыне, и там исчез песок.
Юлия:
- Этот анекдот не про большевиков, а про Госплан.
Что там песок – у ваших “демократов” целая страна в одночасье исчезла.
2001-08-28
* * *
Юстас - Александру:
- Во-первых, к Изании надо относиться не как к готовой схеме, а как к поводу для обсуждения. Именно для этого здесь сделан форум.
Во-вторых, в предлагаемой модели Изании есть не только идея работы “за галочку” – здесь есть ещё несколько интересных тем, которые достойны того, чтобы прокрутить их в голове.
Галочный учёт – это не самоцель для автора, а средство противопоставить нечто той экономико-идеологической машине, которая сложилась сегодня и стремится подавить в человеке человеческое. Которая насилие и мещанство культивирует, а развитие творческого начала и нравственность подавляет.
С моей точки зрения ценны сопутствующие идеи:
1. Объединение внутри общества людей нравственных и творческих в некий союз (одно это создаёт для них более благоприятную среду обитания, возможность поддержки единомышленников и большую защищённость).
В этом случае объединяются те, кто “в природе” не склонен объединяться. И одно это – достаточный повод для поисков механизма такого объединения.
2. Создание механизма утилизации возможностей населения (не только услуг, ими оказываемых, но и имеющегося у них имущества, которое они сами не в состоянии утилизировать).
При создании системы управления таким имуществом высвободятся финансы, замороженные в простаиваемом имуществе, и то, что потребляет деньги, будет их выделять.
Идея, с моей точки зрения, перспективная, как ветроэнергетика.
Ну, менее выгодна она, нежели атомная или гидро, - но где-то на ней одной и живут.
3. Применение этого механизма именно для категории людей, описанной в п.1.
Т.е. поддержка тех, кого стоит, с человеческой точки зрения, поддержать.
Этот же механизм - для поддержания малоимущих, т.е. крестьян, пожилых, больных и т.п.
Само осознание тяжести их сегодняшнего существования ни вам, ни мне не позволяет просто отмахнуться от попытки хотя бы проанализировать предлагаемый механизм на предмет: а не поможет ли?
2001-08-26
* * *
Спасибо за “Лунные часы”!
Доброжелатель:
- Ю.Л, спасибо за книжку, только что прочёл… блестяще!
Здорово вы пишете, конечно – образность, язык и пр., талант мощный, хотя сторонником Изании никогда не буду.
2001-08-24
Библиотека
- Информация о материале
- Администратор
- Категория: Верни Тайну!
- Просмотров: 216
* * *
Царица разгневана.
- Эй, Держатель Уха Востро! В темницу умников!
- Информация о материале
- Юлия Иванова
- Категория: Дремучие двери
- Просмотров: 10691
Этот странный день...
День выдался странным, "булгаковским" с самого начала. Накануне у неё были дела в городе. Переночевав в московской квартире, она уже по дороге на дачу, проезжая мимо храма, неожиданно решила зайти.
Вдоль церковной ограды прямо на асфальте сидели нищие, среди которых выделялся то ли узбек, то ли таджик в малиново-зеленом полосатом ватном халате и чунях с галошами, несмотря на жару.
На коленях у него лежала тюбетейка с мелочью, один глаз был перевязан прозрачной женской косынкой с люриксом.
Когда она подала ему, старик скосил на неё другим глазом, подслеповато-водянистым, медузьим, закивал, улыбнулся, обнажив редкие гнилые зубы, и пробормотал по-своему что-то неразборчивое.
Служба едва началась, на исповеди народу было мало, и она подошла, вспомнив, что давно не исповедовалась. Отстояла литургию, на молебен не осталась и поспешила к машине.
Старик с перевязанным косынкой глазом по-прежнему сидел у ограды. Он полоснул по ней из-под люрикса здоровым глазом, и тот был уже ярко-желтым, как предупреждающий сигнал светофора.
Но самым странным был даже не этот глаз, а то, что дед вдруг старомодно и церемонно, на чистейшем русском, как какой-нибудь замоскворецкий купец, выговорил:
- С днём памяти святых благоверных мучеников Бориса и Глеба, матушка!
Она ошеломлённо вывалила в засаленную тюбетейку всю оставшуюся в кошельке мелочь и бросилась прочь.
И тут удивление сменилось открытием, что да, ведь сегодня действительно "Борис и Глеб", и поведал ей об этом какой-то чудной южный старец, а сама она, простояв службу, как-то всё пропустила мимо ушей.
И вот теперь надо срочно позвонить Варе, если она в Москве, передать Глебу от неё поздравления - сегодня они наверняка созвонятся. И, конечно, пусть заодно передаст привет Гане...
Варя оказалась в Москве и сказала, что пусть Иоанна непременно приезжает, что сегодня будут Егорка с Айрис - отметят Глебовы именины, а потом они вечером провожают Айрис рожать в Штаты. Так настояли её родители, а Егорка /"ты же знаешь, какой от него в этом смысле прок, вечно занят по горло"/ - согласился. Так что они вместе посидят, отпразднуют, морально поддержат Айрис и помолятся, чтобы всё прошло благополучно.
Приехать Варя велела сразу же, чтоб помочь накрыть стол. Хотя правилами Златогорья и не поощрялись лакомства, Иоанна дерзнула купить торт к чаю и фруктов для Айрис и будущего бэби.
В квартире Златовых всё изменилось - две смежных комнаты, где когда-то жили дети, с отдельным входом из коридора, - были заставлены столами с компьютерами. Там работали какие-то ушлые ребята, беспрестанно что-то верещало, попискивало.
Варя пояснила, что там теперь пресс-центр Златогорья. На вопрос об иконах, библиотеке и картинах со снисходительной улыбкой успокоила, что всё вывезено и "в деле". То есть работает и даёт доход и пользу приносит, что теперь у них свой выставочный зал, читальня и т.д.
Про торт Варя сказала, что это разврат, белая смерть, но "красотища". Дала руководящие указания насчёт стола и сообщила, что Егорка повёз Айрис за город к отцу Андрею получить благословение перед дальней дорогой и родами.
Что уже почти наверняка известно - будет девочка. Наука идёт вперёд, и будущую девочку решили назвать Марией - самое почитаемое имя по обе стороны океана.
Машенька, Мэри.
Хлопнула входная дверь. Егорка.
- Ма, у меня здесь дела, надо срочно кое с кем связаться, ты съезди с Айрис. Она внизу в машине, ей тяжело лишний раз подниматься... Там с ней Владик и Николай /шофёр и телохранитель/, пусть прокатится, он мне здесь не нужен...
Поклон от меня отцу Андрею и побыстрей возвращайтесь.
Привет, Иоанна. Как хорошо, что ты здесь...
Егорка, несмотря на разницу лет, всегда называл её по имени и на "ты". Впрочем, он всех своих так называл, по-христиански.
Иоанна сразу же поняла - какое-то ЧП. У неё было чутьё на подобные вещи.
Она открыла было рот - Егор приложил палец к губам.
И только когда лифт с Варей поехал вниз, увлёк Иоанну на кухню и прикрыл за собой дверь.
- Что случилось?
Русоволосый темноглазый Егорка, "лёгкий вес", в потёртой джинсе - к таким всю жизнь обращаются: "молодой человек".
Егорка - он же властитель, возмутитель дум, освободитель душ, лидер "той самой" таинственной Изании. Витязь на белом коне...
- Ну что?! - почти заорала она.
- Прежде всего, тише, - заговорил он своим обычным тоном, властным, не допускающим возражений. - Тачка твоя здесь?
- Вон на насыпи, серая мышь. А что?
- Вижу. Очень хорошо. Сейчас ты спустишься, сядешь в машину и будешь читать газету. Найдётся там газета?
- Кажется, да. "Мир новостей".
- Прекрасно. Будешь читать "Мир новостей", будто кого-то ждешь. Зеркало установи так, чтоб было видно, что происходит перед домом. Если заметишь что - дай знать, - он протянул ей мобильник.
- Что замечу?
- Погоди... Может, показалось. Ну, ты сама знаешь, на нас бесконечные наезды, угрозы, в последнее время особенно часто...
- Что им надо?
- Надо, чтоб нас не было. Чтобы мы "свернули богадельню", как они говорят... Это нормально, значит, началось, процесс пошёл...
Просто мне показалось, я их увидел.
Они пригнулись, но я видел. Троих. С автоматами, на головах эти... с прорезями, эдакий боевичок а ля рюс.
Видел у светофора, потом ещё. Им что-то помешало, я даже знаю, что...
Шестисотый мерс, темно-синий, номер заляпан. Темно-синий Мерс, почти чёрный.
Им нужен я...
За машиной с ребятами вряд ли поехали, они меня пасут. Будут где-то здесь ошиваться. Пока выйду...
Заметишь у подъезда возню или Мерса поблизости - звони. Дождись наших и поднимайся следом, ребята тебя заменят.
- Ой, а как же... - она растерянно глянула на заваленный продуктами кухонный стол и тут же поняла, что сморозила глупость.
- Иди, я всё сделаю.
И вот что - у их мерса фары разные - белая и жёлтая. Запомни, гигант детективного жанра.
Неулыбчивый максималист Егорка балагурил крайне редко. Она поняла, что всё очень серьёзно.
Она в точности исполнила Егоркины указания, но, как ни вперяла взгляд в окрестности дома Златовых - ничего такого. Она пролистала всю газету и совсем было успокоилась.
"Фары у него разные - белая и жёлтая". Ну разные, ну и что?
Мысль, что где-то это уже сегодня было.
Разные. Белая и жёлтая. Господи, нищий! То ли узбек, то ли таджик с разными глазами и замоскворецким говором...
Чушь какая-то, причём тут старик?
А ведь это он её направил к Варе, она б давно уже была на даче, гуляла с Анчаром...
Неприятный холодок пробежал по спине.
Но тут подъехала Егоркина машина. Айрис с Варей безо всяких эксцессов вошли в подъезд, ребята, как и полагалось, остались внизу на посту.
Ничего такого...
Иоанна поднялась следом, расцеловалась с Айрис. Заметно округлившейся и без привычного загара /загорать запретили врачи/. Восхитилась профессионально накрытым столом, подумав, что вот уж верно - талантливый талантлив во всём.
Егорка снова приложил к губам палец, и она покорно выслушала незаслуженные комплименты в свой адрес по поводу сервировки.
Подгребли из "пресс-бюро" ещё какие-то гости, сели за стол. Пытались дозвониться до Глеба, но там были неполадки с линией. Варя на всякий случай продиктовала телеграмму и сказала, что вечером /самолёт улетал около полуночи/, попробует ещё позвонить.
За столом, как обычно, вскоре заговорили о златогорских делах и проблемах, а Иоанна, распрощавшись и спустившись к машине, уже совсем собралась было ехать на дачу, но почему-то раздумала.
Нет, лучше покараулить ещё часок-другой, но зато на сердце будет спокойно. Убедится, что они уехали, что ничего не случилось, перекрестит вслед Егорку с Айрис...
Никакого конкретного плана дёйствия на случай ЧП у неё не было - телефон она вернула Егорке.
Просто акт самоуспокоения...
На амбразуру.
Вот уже десять лет как её страну, в которой она выросла и прожила жизнь и которую любила, захватил многоглавый дракон.
Он разодрал землю на части - каждой голове по куску, разорил, осквернил, оплевал и опоганил всё вокруг.
Он жрал всё подряд - воинов, взрослых кормильцев, стариков, невинных девушек и детей. Жрал не только тела, но и души, заставляя служить не высоким идеалам, а пищей своей ненасытной многоглавой похоти.
Дракон заразил страну своей жаждой крови, и люди азартно расхватывали остатки кровавой пищи с барского стола, не думая, что это кровь их ближних.
А то и пожирали этих ближних сами.
Она привыкла к дракону, к тому, что он непобедим.
Что жертвы спокойно роют себе братскую могилу, умоляя лишь заплатить за рытьё, чтоб было на что выпить и закусить перед смертью.
Она привыкла, что клятвоотступников возводят в святые, а верных до гроба - в предатели. Что всё отныне не то и не так. Что артиллерия бьёт по своим.
Что белые лебеди чернеют на глазах, лев сдаётся комару, а голова голосует за своё отделение от тела.
Что червонцы превращаются в пустые бумажки, полуголые гражданки всех возрастов, в тачках и без, снуют по городу, а на всевозможные "сеансы с разоблачениями" уже никто не обращает внимания.
Что самолёты падают людям на головы, наши бомбы - на наши мирные дома. А вылезающие из-под руин старухи интересуются не судьбой близких, а чем закончилась очередная серия "Санта - Барбары".
Что киногерои, по которой прежде молодёжь сверяла свою жизнь, доживают жалкими придворными шутами и шутихами. Что многочисленные Иваны Бездомные со свечками и в кальсонах бегают за чёрными котами по Патриаршим.
Она привыкла к этому вдруг воплотившемуся в жизнь абсурду, когда "кости встают дыбом", "кровь застревает в жилах", и "волосы стынут в горле".
К тому, что "Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью", что всё здравое и разумное отныне невозможно, лишь прямиком в эту проклятую смрадную пасть.
Что уже "близ, при дверях", и летит птица-тройка не вперёд, не назад, а к чёртовой бабушке, в бездну.
Она убеждала себя, что весь этот апокалипсис предсказан в Библии, что колесу истории противостоять невозможно.
И что Егорка Златов со своей распрекрасной Изанией, сын Варвары и Глеба, просто существует в каком-то ином измерении, недоступном дракону, куда дракону нельзя.
Как никогда не прорвется в сказочную страну, куда улетела Дюймовочка, какой-нибудь озверевший танк с кротом и мышью в кабине и не пальнёт из пушки по эльфам...
Она знала изначально - с Егоркой ничего не может, не должно случиться.
Покров Божий над ним, ибо Господь не посылает испытаний сверх меры и не случайно дал Егорку её отчаявшейся гибнущей стране.
"Волос с головы не упадёт, " - убеждала, уговаривала она себя, и всё же уехать почему-то не могла.
Обычно они стреляют у подъезда, когда жертва садится в машину.
Или в самом подъезде.
Или подкладывают бомбу.
Или из оптического прицела с чердака соседнего дома...
Подъезд ребята наверняка проверили...
Нет, она всё же дождется, и спокойненько поедет на дачу, и будет смеяться над своими страхами.
Только бы наши из окна не заметили, что она, дурёха, здесь торчит.
Хорошо, что темнеет.
В опостылевшем "Мире новостей" уже нельзя было различить ни строчки, когда они, наконец, вышли - Егор, Айрис и Варя.
Расцеловались. Айрис села впереди с шофёром, Егорка с телохранителем сзади.
Она пригнулась на всякий случай, услыхала шум отъезжающей машины.
Хлопнула за Варей дверь подъезда.
Ну вот, теперь и ей можно в путь.
Она повернула ключ зажигания.
И в ту же секунду увидала в зеркале выползающий из-под арки чёрный мерс с зажжёнными в сумерках фарами.
Белой и жёлтой.
Господи, этого не может быть, этого не должно быть...
И всё-таки это происходило.
Как в кошмарном сне разноглазый, неизвестно откуда взявшийся мерс выползал из черной бездны арки, поворачивая направо.
Она сразу поняла, похолодев, что он сейчас там, у аптеки, развернётся и промчится как раз под ней, по дороге под насыпью.
Потом выскочит на проспект и понесётся чёрным разноглазым демоном за мчащейся к аэродрому егоркиной машиной.
В молниеносном прозрении она увидела, как мерс настигает их, бьёт по колёсам, прошивает молниеносной очередью шофёра, Егорку и Айрис с будущим бэби, девочкой по имени Мария, самым чтимым по обе стороны океана.
Смрадно взревёт мотор, сверкнут разноглазые фары. И он, безнаказанный, неуловимый, несудимый, умчится в ночь, как всегда, победив.
И не будет никогда ни Марии, ни Айрис, ни Егорки. Снова только ночь, беспросветный этот апокалипсис...
И она ничего, ничего не может сделать.
Ну уж нет. Никогда!
Неистовая, нечеловеческая ярость, вся ненависть этого десятилетия, накопленная день ото дня, придавленная, заглушаемая прежде разумом, осторожностью, инстинктом самосохранения, прорвавшись вдруг, сжалась и скрутилась внутри каким-то невероятной плотности ядром, сродни тому первозданному, космическому, из которого полетели когда-то во все стороны галактики со скоростью света. Чудовищной плотности точка, готовая к свершению. Ненависть к этому многоглавому драконову отродью, всеоскверняющему и всепожирающему - Родину, святыни, чистоту, судьбы, тела, души.
Ну уж нет!
Она знала, что делать. Ни страха, ни колебания не было, только упоение, восторг от предвкушения наконец-то их остановить.
Смертельным кляпом влететь в их смрадную прожорливую глотку и разнести в клочья.
Так, наверное, кидались на амбразуру, шли на таран.
Заткнуть!
Откуда-то издалека, из детского прошлого, может, из какого-то фильма донесся светлый и чистый зов трубы.
"Поднимайся, барабанщик!"
И ещё откуда-то властное:
"Встань и иди".
Кровь в висках четко отсчитывала секунды - она уже каким-то сверхчутьём распределила их.
По возможности осторожнее сползать с насыпи, - какое счастье, что она поставила машину носом к дороге! - и потом резко нажать на газ.
Вот машина ползет, ползет, зависает, клюет носом...
Ну ещё, миленькая, ещё мгновенье!
Ей казалось, что жигулёнок дрожит от нетерпения, готовясь к прыжку, они теперь были одно целое.
Разноглазый мерс ещё не видит опасности.
Развернувшись, он мчится прямо на неё, ревя мощным мотором и набирая скорость, уже слепят его фары.
Колесо истории, которое она призвана остановить.
Помоги, Господи...
Всё. Пора.
Машина заскакала по насыпи, задёргался в руках руль, взревел мотор.
Истошный вой клаксона справа, заметавшиеся фары, визг тормозов.
Всё, ребята, свершилось.
"Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй".
-Жри, гадина! - то ли прокричала, то ли подумала она, с наслаждением швыряя в надвигающуюся разверстую огнедышащую пасть этот свой торжествующе-победный крик.
Бешено раскручивающуюся, как праща, ярость вместе с плотью, сознанием, душой, железом и страшным апокалиптическим хрустом, скрежетом, огнем и крушением всего и вся.
Его зубы вонзились в неё.
Но ошеломляющаяся невозможная боль утихла, едва начавшись. И закувыркался мир, что-то вспыхнуло, грохнуло, заметались в кувыркающемся мире огненные отблески.
- Это они, они! - краешком сознания поняла она. - Теперь им не добраться до Егорки.
Свершилось! - в победном ликовании пело, орало всё её уничтожаемое, дробящееся, кувыркающееся вместе с машиной естество, и невыразимое неземное наслаждение было в этой смертной муке.
Так, наверное, умирает зерно, прорастая в иное измерение. Побеждает, уничтожаясь.
- Я сделала это. Неужто сделала?..
И когда всё остановилось, замолкло, погасло, когда сжатая, раздавленная, стиснутая со всех сторон - островок сознания, тонущего в сплошном океане какой-то тупой, отстранённой, будто не её боли, - она ещё раз успела подумать, что вопли, сполохи и рёв пламени - это там, у них, в Вампирии.
И блаженно-райским было видение мчащейся по шоссе егоркиной машины, в аккурат успевающей на полуночный заокеанский рейс.
Остановись мгновенье...
В прекрасном этом мгновении вечно летел в довоенном синем небе запущенный отцом змей, вечно танцевала она с Ганей, скинув туфли, на пушистом Регинином ковре. И вечно мчалась по шоссе в вечной безопасности Егоркина машина, спешащая на полуночный заокеанский рейс.
Дальше всё происходило уже в ином измерении.
Чьи-то голоса, прикосновения, отзывающиеся всё той же "не её" болью, то озабоченные, но чаще любопытные пятна лиц, носилки, ослепительная лампа над головой...
Потом лампа станет то ли луной, то ли солнцем - не разберешь из-за наползающих отовсюду туч.
Тучи сомкнулись и пошёл дождь.
Капли были острыми, раскалёнными, жалили нещадно.
Иоанна едва спаслась от них в какой-то полутёмной и душной то ли оранжерее, то ли галерее, где можно было продвигаться лишь по узкой дощатой дорожке. Едва отклонишься - снова капли-иглы вонзались в лицо, шею, руки...
Иоанна старалась идти только вперёд, не обращая внимания на расположенные вдоль тротуара то ли кадки с засохшими стеблями, то ли пустые рамы из-под картин...
Как душно, дышать всё труднее, скрипят доски под её шагами, хотя ног своих она не чувствует.
И что-то ей всё это напоминает, что-то очень давнее и страшное.
Этот деревянный коричневый прямоугольник, к которому она неотвратимо приближается. Четыре ромба с облупившейся краской, криво прибитая ручка...
Дверь с ромбами!
Нет, Господи, только не это.
Сейчас она проснется, и тот давний детский кошмар окажется лишь пустой заблудившейся во времени страшилкой...
Но проснуться не получается. Назад, вправо, влево - не получается - везде огненные иглы впиваются в шею и плечи.
Но пусть уж лучше иглы...
Она задыхается, бороться нет больше сил.
Дверь открывается медленно, Иоанну втягивает в неё, как в чёрную воронку, чёрная вода пополам с чёрной глиной склеивает глаза, нос, губы...
И дверь гулко захлопывается.
За ней нет ни галереи-оранжереи, ни огненных разящих игл, ни чёрной воды пополам с чёрной глиной, ни боли, ни самой Иоанны.
Есть только последняя мысль Иоанны. Остановившаяся, как стоп-кадр, отчаянное:
- Вот и всё.
Эта застывшая мысль и была отныне самой Иоанной, всем, что от неё осталось и ныне, и присно, и во веки веков.
"Вот и всё".
Навеки заевшая пластинка, навсегда остановившийся кадр.
Вечная Иоанна - мысль по имени "Вот и всё".
Конец фильма, где она сыграла свою жизнь. Гаснет свет, зрители расходятся по домам. Все, кроме неё.
Вот что такое ад.
Ни раскалённых сковородок, ни небытия. Лишь бессмертная кромешная мысль, что уже никогда ничего не будет.
И где-то есть Вечное и Прекрасное "Всё", от которого она навеки отлучена.
- Чего вопишь-причитаешь? - проник во тьму кромешную вкрадчивый шепот /Разве она кричала?/ - Ещё не пробило полночь, Иоанна, ещё есть шанс вернуться.
Просто проедешь мимо храма, и никаких тебе узбеков с разными глазами, никаких "Мерсов"...
Проснешься в Лужине с небольшой мигренью, вот и все дела.
По рукам?
- А Егорка? - не спросила, а подумала она.
- Что "Егорка", дался тебе Егорка, проживём и без Егорки, - ласково шелестел Шёпот, - Открутим твой фильм назад и прибавим ещё пару серий с хэппи-эндом.
А Егорка останется в предыдущей серии - разве не бывает?
Внезапная кончина актёра, поправка поневоле...
Ты же профессионалка, Иоанна...
Иоанна-мысль "Вот и всё" стала Иоанной "Нет".
- Ну, на нет и суда нет, - подосадовал Шепот, - Наше дело предложить.
Приоткрывшаяся было дверь с ромбами, за которой пахнула бензиновым шумом московская улица, снова захлопнулась гулко.
Но Иоанна уже знает - это не совсем конец, коли есть выбор.
Значит, есть и другая дверь, в прошлое.
Там лестница, ведущая на второй этаж в детство, к самым истокам бытия Иоанны...
Надо лишь перемотать кассету на начало.
А там, за дверью, как тогда, мама...
И мама, конечно, спасёт.
Но по-прежнему ни дверей, ни стен, ни самой Иоанны.
- Господи!.. - взывает Иоанна-мысль.
И вдруг тонкий золотой луч спасительным проводком пробивает толщу тьмы, влечёт за собой.
Иоанна оказывается замурованной в стене, снова чувствуя тело - сгусток нестерпимой боли и адского холода.
Сплющенный со всех сторон этой стеной, так что нечем дышать, под странно белым слепящим солнцем. Вокруг которого плывут, кружатся в замедленном хороводе белые маски.
И надо вырваться от этого застрявшего в стене собственного тела, как дух из бутылки...
- Господи!..
И золотой луч помогает ей.
Она уже видит в проломе стены слабо-призрачную желтизну лампочки под лестницей, ведущие на второй этаж щербатые ступени, мамин силуэт в этой желтизне, её протянутые руки, выдирающие из боли, холода и тесноты бесценную свою Яночку...
Узкое горло бутылки сжимается до невозможности.
- Ма-ма-а!..
Внезапная волшебная лёгкость, и всё начинается сначала, с самого первого кадра.
Когда она впервые подумала:
- Я хочу.
И удивилась этому своему новорождённому "Я".
Фотография.
Перед ней холодное оконное стекло, мутное и белесое, за которым какое-то непонятное белое движение. Трехлетней Яне страшно интересно, что там, на улице. Она взобралась с ногами на подоконник, смотрит во все глаза. Наконец, догадывается мазнуть ладошкой по запотевшему стеклу и видит кусок неба, населенного странными белыми существами.
Та, другая, взрослая Иоанна знает, что это снег, что она в раннем своём детстве. Иоанна помнит про ненавистный разноглазый "Мерс", про мчащегося к аэродрому Егорку. Но трёхлетняя Яна со своим полным незнанием, Яна, для которой сейчас ничего не существует, кроме таинственных существ за окном, - эта Яна куда реальнее. Она вбирает в себя Иоанну знающую, как река ручей, и ручей уже течёт по всем законам реки, растворяется в реке, оставаясь в то же время самим собой. Истоком, сутью, началом реки.
Какая-то сила подхватывает её сзади под мышки и опускает с подоконника на пол. До чего же он высок, подоконник, на котором она только что стояла. Окна с полу и не видно. Яна ревёт. Слёзы затекают в нос, в уши, за шиворот.
- Соня, она опять: Товарищи, дайте же работать!
Отец. Она почти не помнит его. Он всегда сидел над диссертацией, когда бывал дома, а мама с Яной ему мешали. Так он и не защитится - через год уйдёт на войну и никогда не вернётся.
Взглянуть бы на его лицо... Обернуться...
Но Яна-маленькая не собирается оборачиваться, она ревёт, пытаясь дотянуться до подоконника. Ревёт по неразгаданному чуду, которое у неё отобрали.
- Соня!
Яна снова взлетает на подоконник. Боже мой, мама. Её удивительный запах. В нём кисели и молочные каши, пелёнки и цветочное мыло /не делают больше такого мыла/ - и ещё мамины духи. Она не меняла с возрастом духов, и когда они исчезли, то ли "Весенние зори", то ли "Весенние грёзы" - совсем перестала употреблять какие бы то ни было.
Но сейчас шелковый мамин халатик благоухает "Зорями" вовсю, и ещё в нём сто других маминых запахов, и её тепло, и:
-Ну что, ну снег там. Идёт снег... Он холодный. Бр-р! Если нагреть - растает и будет вода. По нему можно кататься на санках. Вот когда выздоровеешь...
Краем глаза Иоанна видит совсем рядом юный мамин профиль, силится повернуть к ней голову, но... Та, другая Яна поглощена лишь снегом. Удаётся выреветь невозможное - закутав в платок, мама разрешает ей высунуть руку в форточку и ощутить на коже щекочущее ледяное прикосновение. Яна разочарованно разглядывает мокрую пустую ладошку.
- Да вот же она, вот! Смотри.
На рукаве - крошечное белое чудо. Снежинка той последней предвоенной зимы. Первый в памяти снег.
Где она, в каком измерении? Их как бы двое. Яна-первая удивляется снежинке, Иоанна - своей крошечной ладони. Но она повторяет всё, что делала тогда. Никакой свободы воли. Удалось обернуться. Наверное, она и тогда обернулась. Видит отца за столом, под зелёным стеклянным абажуром его лампу, служащую ей во время игры клумбой, чёрный репродуктор над головой. Стол в тёмном углу, и лампа горит даже днём. Как хочется разглядеть отца, но он будто не в фокусе. И мама уходит не в фокус. Она уходит просто на кухню, Иоанна даже чувствует оттуда запах жареной рыбы... Но ей нельзя туда. Она не помнит, что было дальше, глазу не за что ухватиться, и комната расплывается, исчезает. И вот уже всё вокруг другое, Яна на несколько месяцев старше. Она не хочет это вспоминать, но от неё ничего не зависит.
Яна сидит в кресле, как паша, вся обложенная плюшевыми подушками. На коленях у неё мишка, тоже плюшевый, в руке - плитка шоколада, в волосах - огромный бант.
Но самое интересное - перед ней. Таинственный ящик с трубой, таинственный дядька, нагнувшийся к ящику. Дядька и ящик покрыты чёрным, только волосатая рука видна. Но и рука эта необыкновенная - на ней кланяется и гримасничает Петрушка в красном колпачке с кисточкой.
И всё это для неё, только для неё. Яна-маленькая то замирает в восторге, то закатывается смехом, даже повизгивает от счастья.
-Чудесно. Должно получиться просто замечательно. Только знаете, мы бы ещё хотели снять её плачущей - у неё такая забавная мордаха, когда ревёт:
- К вашим услугам, дамочка, пусть плачет.
- Ну, у неё всегда глаза на мокром месте. Яна, видишь, Петрушка заболел, у него головка болит, смотри, он плачет, у-уу... Подыграйте же, товарищ фотограф!
Петрушка поник, схватился руками за голову, но рот у него по-прежнему до ушей и ясней ясного - ничего у него не болит, просто притворяется. Яна хохочет. Фотограф пожимает плечами.
-Яна, слышишь, я ухожу. Совсем. Я брошу тебя здесь одну. Вот, смотри, я ушла.
Конечно, мама тоже притворяется. Мир для трехлетней Яны справедлив и незыблем, и этот мир - мама, его основа, воплощение. Мама скрывается за дверью, но Яна даже не смотрит в её сторону. Вот и Петрушка поправился - у него больше не болит голова. Все просто играют с ней, сейчас мама вернётся. Яна хохочет. Мама возвращается.
-Ну, дамочка, будет ваш ребёнок плакать? Вы мне, между прочим, процесс задерживаете. Очередь ждёт, дамочка.
Мама идёт к Яне, лицо у неё какое-то странное, непохожее. Не надо, мама! Ну что тебе эти снимки Яны плачущей - они разойдутся по родственникам и знакомым, потеряются, останется один, тот, что валяется сейчас в коробке из-под пива вместе с другими фотографиями. Который она в детстве злобно исчертила карандашом, и на который до сих пор предпочитает не смотреть. Не делай этого, мама. Может, наши отношения сложились бы иначе, может, я выросла бы другой. Не надо...
Шлёп, шлёп... Рука Яны чуть порозовела. Мама ударила не очень больно, но она ударила всерьёз. Ударила НИ ЗА ЧТО. В первое мгновение Яна не хочет поверить в случившееся. Смотрит на руку, на маму, надеясь, что здесь какая-то ошибка, что сейчас мама всё объяснит, исправит.
Но мать отводит глаза. Мир рушится. Нестерпимо горький клубок катится откуда-то из глубины к горлу, растёт, всё больше наливаясь горечью, обидой, не даёт вздохнуть, и, наконец, Яна выталкивает его криком. Закатывается и оглашает комнату таким неслыханным рёвом, что и другие дети немедленно начинают ей вторить.
Фотограф побыстрей делает снимки, машет руками.
- Ступайте, дамочка, я вас без квитанции обслужу. Вы мне всех клиентов распугаете, дамочка, подумают, у нас тут режут.
Неистовые виноватые мамины поцелуи, ласковые слова, конфеты, посещение магазина игрушек и, наконец, взятка - рыжая кукла с вытаращенными стеклянными глазами постепенно делают своё дело. Яна успокаивается, только время от времени судорожно всхлипывает. Ещё много раз в её жизни будут рушиться миры, но Яна-маленькая этого пока не знает. Яна не знает, что в трамвае, где мама стоит, а она сидит на почётном детском месте, беззвучно рассказывая лупоглазой кукле про свою обиду, - она впервые жалуется сама себе.
* * *
Поезд влетает в тоннель, движется всё медленнее, наконец, совсем останавливается в кромешной тьме. Яна с ужасом осознаёт, что она снова в тамбуре среди дремучих дверей, где нет ничего, кроме этой тьмы, безмолвия и липкого ледяного страха. И, как тогда, девочка Яна садится на пол, дрожа и давясь беззвучными слезами, зная, что этот плен навсегда.
Они тогда только вернулись с мамой из эвакуации, в доме ещё будет кавардак, суматоха, и Яну впервые выпустят погулять во двор. Она заиграется с ребятнёй, потом как-то разом стемнеет, всех позовут по домам, двор опустеет. Яна, ещё полная до краёв неистовым восторгом бытия, какой бывает лишь в детстве, - визгом, хохотом, бегом, стуком мяча, тоже влетит с разбегу в дверь с ромбами. Дверь сзади тяжело захлопнется и...
Ошеломленная внезапной тишиной и темнотой, Яна сделает по инерции несколько шагов, ладони упрутся в стену, потом во что-то холодное, омерзительно-скользкое и мокрое. Охнув, Яна отпрыгнет, вытирая руки о пальтишко и беспомощно озираясь в надежде разглядеть дверь - ту, внутреннюю, что ведёт в коридор и на лестницу, где на втором этаже была их с мамой комната. Или хотя бы ту, уличную, в которую она только что вскочила.
Но ничего не было. Никаких дверей, вообще ничего. Ей показалось, что у неё нет больше ни глаз, ни ушей, так было темно и тихо, ни тела, которое одеревенело от страха. Ничего, кроме кромешной тьмы, тишины и липкого ледяного страха. Даже плакать она боялась, чтобы то бесконечно страшное и злобное, в плен к которому она попала, не обнаружило её присутствия. Она каким-то животным чутьём ощущала, как оно точит о стены когти, обшаривает их мохнатыми щупальцами, чтобы схватить её. Сколько она так стояла? Пять, десять, пятнадцать минут? Потом не стояла, потому что ноги уже не держали, а сидела на холодном полу, дрожа и давясь беззвучными слезами, зная, что так будет всегда.
Потом она услышит во тьме чьи-то быстрые надвигающиеся шаги, найдёт всё же силы вскочить, по мышиному пискнуть в смертной тоске, теряя сознание, и тут где-то сбоку в тишину и тьму прорвутся скрип, слабо призрачная желтизна лампочки над лестницей и - чудо! - мамин силуэт в этой желтизне, её протянутые руки, в которые с рёвом обрушится то, что осталось от Яны.
Потом она ещё очень долго будет до смерти бояться этого тёмного тамбура между двумя дверями, и стараться проскочить его как можно скорее даже днём, когда в квадратик небольшого оконца проникал свет со двора. Ну а уж вечером без взрослых - ни за что.
Мальчишки разнюхают про эту её дурь и будут забавляться, втаскивая силком в страшный плен, отчаянно визжащую и отбивающуюся. Потом она прокусит кому-то до крови руку, и её оставят в покое. Она назовет это "дремучие двери", и даже когда в тамбуре повесят лампочку и привинтят ручки на дверях, страх останется и постепенно перекочует в сны, сны-кошмары, где она умирала от тоски и страха в чёрной дремучей ловушке между двумя дверями-мирами, внешним и спасительным внутренним, откуда лестница вела домой к свету и теплу. Куда она, вырвавшись, бежала каждый раз с бешено колотящимся сердцем, чтобы упасть в протянутые мамины руки и спастись.
Постепенно мама из сна исчезнет, исчезнет и их комната. За их дверью окажется ещё один коридор, ещё двери, лабиринт дверей и коридоров, по которым она будет из последних сил удирать от гонящейся за ней тьмы. И лишь в пробуждении обретая спасение.
Иосиф Сталин. Преддверие Суда
Присутствовали:
АХ (Ангел-Хранитель). АГ(Ангел-Губитель).Фото Иосифа, не имеющее права голоса. Иоанна. Тётя Клава (билетёрша).
Чьё-то лёгкое прикосновение, и она видит странного, невесомо-плоского, будто сошедшего с черно-белой фотографии, мальчика в белой рубашке и белой панамке, в тёмных трусах и сандалиях - такая форма была у них в Артеке, в темных очках на белом прозрачном лице. От него исходит какое-то лунное призрачное сияние, Яна видит облупленную штукатурку на стенах тамбура, старый веник в углу и выброшенный букет засохших полевых цветов.
- Вставай, - сказал мальчик, подавая ей прозрачно-невесомую руку, - Он просил тебя привести.
Яна не стала спрашивать, кто такой "он", кто этот мальчик и почему круглое пятно света под ними превратилось вдруг во что-то вроде пола лифта без стен, и этот лифт, со всех сторон окруженный лишь тьмою, вдруг понёсся вверх, так что сердце в пятки ушло. Всё равно не было ничего страшнее, чем оставаться там, среди дремучих дверей.
Потом лифт-не лифт остановился внезапно, тьмы вокруг уже не было. Серебристая, будто предрассветная голубизна, не свет и не мрак. И круглая площадка под ногами, на которой стояла Яна среди сплошной предрассветной бездны. Да и самого мальчика видно не было, хотя она слышала его голос каким-то внутренним слухом.
- Не бойся, ты в Преддверии. Не вверху и не внизу. Не в прошлом и не в будущем. Ты в глубине.
- В глубине чего?
- Времени. Не исторической линии и не космического круга, а экзистенциональной точки.
Яна хотела спросить, какая глубина может быть у точки, но мальчик ответил, будто читая её мысли:
- Здесь начало того конца, которым оканчивается начало.
- Кто ты?
- Ангел - Хранитель. Сокращённо - АХ.
- Мой Ангел-Хранитель?
- Твой АХ рядом с тобой в реанимации. Он не имеет права оставить историческую временную линию, пока ты жива.
- Я жива?
- Пока ты жива, - повторил АХ. - "Он" просил привести тебя. Вот, Иосиф. Та самая девочка.
В призрачной предрассветной голубизне вдруг проступила в самодельной деревянной рамке, закачалась на неведомо куда вбитом гвозде фотография подростка с гладко зачёсанными на косой пробор волосами, нежным детским ртом и по контрасту пронзительно-жёстким взглядом куда-то мимо, вдаль, в одному ему видимую цель.
Внутренне ахнула Иоанна-взрослая. Так вот кого ей напоминал в детстве Егорка Златов!
Только у Егорки волосы были светлые.
Она невольно подобралась, как когда-то на пионерской линейке.
- Здравствуйте, товарищ Сталин.
Мальчик на фото не шевельнулся и молчал. Тёмные глаза по-прежнему напряжённо всматривались куда-то мимо, в невидимое.
- Мне сказали, что вы… Это я,. Синегина Яна. Я пришла.
Молчание.
- Не дёргайся, он всё прекрасно видит и слышит. Просто его историческое время кончилось. В отличие от твоего, любительница повторных фильмов. Иосиф лишён слова до Суда.
-Какого Суда?
- Того самого. Высшего и Последнего, который обжалованию не подлежит. Но и на Суде Иосиф лишён слова вплоть до приговора. Защищать его буду я. Верный его спутник, телохранитель и душехранитель с первых дней жизни.
- Но как же...
- Не дёргайся, его душа тебя видит и слышит. А фото - это я для тебя повесил - тебе привычнее разговаривать со зрительным образом...
- Но о чём разговаривать?
-Скажи, что будешь по-прежнему молиться за него, если вернёшься в историческое время. Между прочим, ты единственная девочка на свете, которая молится за него уже более полувека. Иосиф, ты ведь о молитвах хотел просить Иоанну - это для нас сейчас самое главное?.. Не молчи, Иосиф.
Значит, для Ага фотография не безмолвствовала! Иоанна вдруг ясно поняла, что нет, о чём-то другом, тоже очень важном, хочет и не может попросить её этот пятнадцатилетний мальчик на старинном снимке. То ли злодей всех времён и народов, то ли величайший светоч и гений, то ли просто "кавказец неотёсанный, нуль без палочки". Недоучившийся семинарист, неизвестно кем, Светом или тьмой, вознесённый на самый пик земной власти... 3а которого она действительно молилась, как научила бабка Ксения - за маму, папу и товарища Сталина. Вначале о здравии, потом об упокоении. Просто так уж сложилось.
Разве может быть неправедной молитва ребёнка, пусть и длящаяся более полувека?
Когда вождь умер, ей было шестнадцать, и она продолжала поминать Иосифа, ушедшего в вечность с концом её детства.
Нет, не о молитве, не о вечном покое себе, не об её заступничестве хотел он просить, не для того позвал. Но ничего не мог сказать без посредника АХа, лишённый слова.
- Это что ещё за свиданка противу правил? - услыхала они знакомый вкрадчивый шёпот, - Заявляю решительный протест.
Перед Иоанной возник плоский мальчик-негатив, двойник АХа, но рубашка, панамка и лицо у него были чёрные, а трусы, сандалии на тёмных ногах и очки - белые. Будто на стеклах очков налеплены две бумажки.
Фото Иосифа, снова закачавшись на вбитом неведомо куда гвозде, растаяло вместе с гвоздём.
АХ сообщил, что это АГ, Ангел-Губитель, что у них сейчас просмотр судебных материалов и свидетельских показаний, и ей здесь не место.
- Готовимся, знаешь ли, Суд может начаться в любую минуту.
Там, где только что висело фото Иосифа, появился самодельный экран из двух крахмальных простыней - точно такой висел в клубе-бараке её детства, всегда набитом битком, куда они, малышня, бегали "на протырочку" и устраивались прямо на полу перед экраном, задрав головы. Всё было, как тогда, даже настлались сами собой такие же шаткие скрипучие полы. Но за спиной почему-то оказался вполне цивильный просмотровый мосфильмовский зал, не со скамейками, а с кожаными креслами, а в первом ряду, где обычно размещалось начальство, устроились рядом АГ и АХ, негатив и позитив - точь-в-точь представители Госкино на худсовете.
- Гасите свет, пора начинать, - прошелестел АГ.
Иоанна осознала, что как только свет погаснет, она снова окажется в дремучем тамбуре, страшнее которого нет ничего на свете, и спрыгнула в панике с площадки прямо на дощатый пол перед экраном.
- Тётя Клава, почему в зале посторонние?
Невесть откуда взявшаяся в экзистенциональном времени свирепая билетерша тётя Клава из детства спешит на разгневанный голос АГа откуда-то из предрассветной вечности. Яна ползет от неё, втискивается меж рядами кресел, и в этот момент свет гаснет. Но тут же трещит, вспыхивает проектор, тот же, из детства, Яна видит краем глаза угол светящегося экрана и две пары ног в сандалиях - белых и тёмных.
- Начало, раннее детство можно промотать... Здесь всё давно исповедано, чисто. Иосиф в духовном училище, церковный хор... Стоп, вот момент существенный. Крещенское водосвятие, молебен прямо на узкой улочке возле Окопского храма, Иосиф поёт в хоре. И эта твоя гнусная проделка - бешено мчащийся с горы фаэтон прямо на певчих...
- Да, терпеть не могу церковные праздники! Если б ты не успел выхватить Иосифа буквально из-под колёс...
- Мальчика принесли домой без сознания, и рыдающая Екатерина, Кеке, у которой уже умерли трое младенцев, молила Господа оставить ей Сосо, поклявшись посвятить его Богу.
- А ты две недели вместе с ней не отходил от его постели. Екатерина читала вслух Библию. Иосиф едва понимал, и, когда дремал, ты напел его душе Первую Песнь о Главном. Это было незаконно, ты нарушил права отрока, воспользовался его болезнью, тем, что он не мог встать и убежать от твоих нудных проповедей...
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ, НАПЕТАЯ АНГЕЛОМ-ХРАНИТЕЛЕМ БОЛЯЩЕМУ ОТРОКУ ИОСИФУ О БОГЕ И ПЕРВОМ ЧЕЛОВЕКЕ.
«Бог есть творческая животворящая Суть мироздания».
"Он один существенно живёт, не может не быть. Существо Его и естество есть сама жизнь. Всё содеянное имеет начало, так как Им приведено из небытия в бытие; и могло бы снова не быть, если бы Он так изволил. Но Создатель как был всегда - и прежде мира, так и ныне. И как прежде не мог не быть, так и не может не быть. Поэтому не только называется "Вечным", но и "вечность", не только "Живой", но и "жизнь", не только "Безначальный и Бесконечный", но и "безначальность и бесконечность"; не только "Пребывающий", но и "бытие". Мы называем Его "Сущий", то есть и был, и есть, и будет». Святитель Тихон Задонский/
« Господь есть дух, а где Дух Господень, там свобода"/2 Кор. 17, ." 3/
Дети Света сотворены Богом "по образу и подобию". Так лучи являются сынами солнца, несущими свет и тепло, то есть жизнь. Он подарил им счастье бытия. Вначале ангелам бесплотным, потом первому человеку, Адаму, и все жили в любви и единстве в Доме Отца. Пока некоторые ангелы во главе с Денницей, не захотели быть сами по себе. И Бог исполнил их волю, ибо сотворил свободными, позволил уйти из Дома во "тьму внешнюю", где нет Бога, то есть Жизни и Истины.
И сделался Денница Князем тьмы над воинством тьмы. Отцом лжи и вечной смерти.
И тогда «Сотворил Бог человека по образу Своему, мужчину и женщину сотворил их"./Быт. 1,27/
Это было как бы одно богоподобное существо, Двоица. Мужское и женское начала, спаянные любовью.
Бог и человеку даровал свободу, предоставив право выбора: послушание или непослушание Отцу. "Не ешь плодов с запретного древа, или смертию умрёшь".
Князь тьмы, ненавидящий Бога, обернувшись змеем, соблазнил человека ослушаться, просто-напросто солгав:
- Не умрёшь. Не будешь слушать Отца - сам станешь, богом, ведающим добро и зло. Свободным и всемогущим.
- Чуешь ловушку, Иосиф? Быть любимым сыном, наследником Творца и единственного источника Жизни или дерзко возомнить: "Хочу от Тебя отделиться, потому что я сам - бог".
Так вместе с непослушанием в сердце человека вошли гордость, тьма и смерть. Так он оказался на чужбине, был изгнан с неба на землю.
" В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты и в прах возвратишься"./Быт.3,19/
- Ничего себе свобода! - прошелестел со своего места АГ, - Он злой, ваш Бог.
- Да, именно так ты смущал сердце болящего отрока Иосифа, будто запамятовав, что не может противящееся Отцу пребывать в Доме Отца, не может тьма пребывать в Свете, в Котором нет тьмы. Не наказать, а спасти человека захотел Господь этим изгнанием. Ведь в раю росло Древо Жизни!
"И теперь как бы он не простёр руки своей и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. "/Быт. 3,22/. Это об Адаме. Что может быть страшнее бессмертного зла? Вечного отлучения от Бога? Такова, Иосиф, участь падших ангелов, духов злобы поднебесной.
"И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый Диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним"./Отк.12,9/
Во спасение было дано человеку смертное тело, чтобы он мог сбросить его на чужбине вместе с ветхими лохмотьями грехов. Человек получил право свободно избрать за свою земную жизнь послушание или непослушание Творцу, Свет или тьму.
А такие как ты, АГ, бессмертны в своём бунте против Творца, ваша единственная отрада - вредить Замыслу.
- Протестую, Позитив, давай не отклоняться, - проворчал АГ.
- Ты первый начал, Негатив. Ладно, продолжим. Когда Адам стал смертным, мужское и женское начала в нём распались, и "Адам познал Еву, жену свою; и, она зачала, и родила Каина"./Быт. 4,1
Снова соединились две половинки, но не в небесную Двоицу, спаянное любовью целое, а в супружескую пару. Чтобы дать начало истории человечества - дроблению, размножению, смене поколений.
С точки зрения земного наблюдателя это - вечная смерть под маской вечной жизни, где каждое новое поколение вырастает на костях предыдущего, чтобы самому затем стать пищей для последующего. С точки зрения неба - вечная жизнь под маской вечной смерти, ибо Любовь и милость Божия чудом скрепляют в единый организм вечно враждующие друг с другом души своих безумных больных детей. Чтобы, когда наступит конец времён, отделить "зерно от плевел" согласно Замыслу. Свободно избравшие Свет сыны Божии послужат основой воссоздания богочеловечества. Нового Адама. Согласно Замыслу, который состоит в том, что...
Бобина в проекторе внезапно заходила ходуном, дикторский текст на полуслове прервался.
- Часть ещё не кончилась, там должно быть о Замысле, - заволновался АХ.
- Сапожники! - свистнул АГ, затопав белыми сандаликами. - Вечно ты, Позитив, на плёнке экономишь. Небось, обрыв на склейке... Кстати, чем больше ты нас будешь уверять в избранничестве Иосифа, что он чуть не с младенчества готовился к священству, тем ужаснее покажется Суду его отступничество.
- Не было никакого отступничества! - гневно топнул АХ в свою очередь ножкой в чёрном сандалике. Пол под Яной заходил ходуном, заблистали молнии. Яна в страхе зажмурилась, а когда открыла глаза, очутилась в одном из дней военного своего детства, в эвакуации.
Голубая насыпь.
* * *
Она не помнила, как началась война, только остался в памяти разрытый двор и глубокая - преглубокая канава, куда надо было спускаться по ступенькам - видимо, щель бомбоубежища.
Ребята постарше играли там в какие-то свои игры, а Яну лишь однажды взяли с собой - у неё был папин карманный фонарик.
Фонарик мальчишки, конечно же, сразу отобрали, убежали куда-то, и Яна осталась одна в подземелье.
Хлюпает под ногами вода. Сандалии совсем промокли, вязнут в противно чавкающей глине. Дрожа от холода и страха, Яна-маленькая раздумывает - не лучше ли зареветь?
Но тут видит: подземное дерево. Оно растет прямо в земляной стене.
Ясно виден толстый, толще руки, ствол, голые ветви.
Некоторые выбились из стены, безжизненно свисают к воде, другие обрублены - круглые белые печати. Дерево без листьев... Чем выше, тем толще ствол.
Дерево растет вниз головой!
Яна-маленькая ошеломлена - разве можно расти вниз головой?
Иоанне-знающей нет дела до какого-то берёзового корня, она ждет отца.
Ведь именно он должен спуститься за ней и вытащить на свет Божий - это она хорошо помнит. Может, удастся, наконец, разглядеть его.
Вот он появляется в отверстии щели, вглядывается в темноту, скрипят ступени...
Проклятая темнота. Яна-маленькая нарочно отступает, прячется но, не выдержав, прыскает.
- Жанна, ты? Ну, держись, вражья сила!
"Жанна" - так он настоял её назвать в честь своей любимой Орлеанской девы. Но мама терпеть не могла иностранщины, и в свидетельстве записали русский вариант - редкое "Иоанна".
* * *
Сколько народу, и все куда-то спешат, бегут...
С чемоданами, мешками, узлами, тележками. Платформа, вагоны.
Те вагоны, из детства, со ступеньками, с оконными стеклами, со скрежетом задвигающимися.
Вагоны, в которых ездили на крышах, висели на подножках, махали руками из окон.
Яна по-прежнему на руках у отца, будто он так и вынес её из щели бомбоубежища на платформу, с которой они уезжали в эвакуацию.
Память объединила эти мгновения в одно, а между ними, наверное, несколько дней, неделя...
Отец уже в военной форме.
Сегодня он их проводит, завтра - на фронт, а через несколько месяцев в их пустую квартиру придёт похоронка.
Долго будет белеть в почтовом ящике, попадёт по ошибке к Снежиным вместо Синегиных и, уже конверт в конверте, настигнет их, наконец, в маленьком уральском посёлке.
"Вы уж простите, но мой муж не Синегин Аркадий Иванович, а Снежин Аркадий Ионович. Я на почту документы носила, они просили перед вами извиниться" - было в письме.
"Просили извиниться"...
Мама всё пересчитывает узлы.
На ней серый габардиновый пыльник и шляпка с короткими полями. В июльскую-то жару. Наверное, не влезло в чемодан.
Сейчас Яне хорошо видно её раскрасневшееся, ещё по-детски округлое лицо с прилипшими ко лбу кудряшками перманента. Бисеринки пота на верхней губе.
Маме - 27 лет, отцу - 26.
-Ну куда ты столько набрала - ну, женщины! Война через пару месяцев кончится, а ты... Куда столько мыла - слона купать?
Мыло кончится через полтора года.
Каждый кусок мама будет делить на четыре части, натирать на тёрке и заливать водой. Несколько кусков выменяют на сахар.
Они болтают о какой-то ерунде. Боты, квитанции, ключи...
Мама даже смеётся.
Через много лет отчим в гостях будет наливать в твой бокал лимонад, потому что после одной-двух рюмок ты начинаешь плакать.
И рассказывать первому попавшемуся гостю о великой неповторимой любви еврейской девочки Сони и русского парня Аркадия.
О том, как бабушка с дедушкой, тоже погибшие в войну, заперли тебя на втором этаже, и ты, комсомолка, со значком ГТО, спустишься с балкона по простыне, босиком.
И отец так и увезёт тебя босоножкой-бесприданницей на мотоцикле.
- Он в Австралии, - будешь рассказывать ты, - Попал в плен и теперь в какой-то закрытой лаборатории. Его просто не выпускают - он такой талантливый!
Вокруг обычная вокзальная суета, никаких слёз. Все и вправду верят, что война ненадолго. Неужели она так и не разглядит отца?
Яне скучно, она начинает хныкать.
Отец сажает её на узел, они с матерью прощаются.
Яне скучно, она не глядит на них.
- А у меня чего есть...
Рядом на чемодане девчонка в панамке.
Яна сразу понимает - что-то у неё в самом деле есть, что-то необыкновенное - такой уж вид у девчонки.
И с этого момента девчонкино "что-то", оказавшееся обыкновенной черепахой, превращает Яну-маленькую в одно сплошное "Дай!", не имеющее ничего общего ни с отцом, ни с эвакуацией.
- Ой какая! Дай подержать... Можно погладить? Ой, шевелится! Мама - черепаха! Живая! Папа - черепаха!
Хочу! Дай! Ну купи!..
Яну хватают, тащат в вагон, оглушенную собственным ревом, ослепшую от слёз.
Уговоры матери, её раздражённый подзатыльник, прощальные поцелуи отца, урезонивания окружающих, что "милиционер заберёт" - все ничто по сравнению с вожделенной живой коробочкой на ножках, без которой дальнейшая жизнь не имеет никакого смысла.
И никто не хочет ей помочь. Никому нет дела до её безутешного горя.
* * *
Что это были за цветы! Больше никогда и нигде я их не увижу!
То есть будет нечто похожее, приблизительное, напоминающее, но таких голубых и огромных и в таком изобилии - нет, никогда.
Железнодорожная насыпь была голубой.
Кажется - протяни руку - и коснёшься их, влажных от дождя, тёплых от солнца, прохладно-свежих от ветра, дующего откуда-то с полей.
Яна знает: когда у поля нет конца, это называется степью. Когда нет конца у пруда , это называется морем.
Поезд стоит уже давно, но все боятся, что он вот-вот тронется, поэтому никто не выходит из битком набитых, душных вагонов нарвать голубых цветов.
Так объяснила мама.
Яна лежит локтями и грудью на оконной раме, руки по локоть в паровозной саже.
Яна разговаривает с голубыми цветами.
Она рассказывает, что они с мамой едут в эвакуацию - это такой город, где нет войны.
А папу они оставили, потому что папа на войне нужен, а они с мамой не нужны.
Они с мамой не умеют стрелять, а на войне надо стрелять и не бояться бомб.
И там надо отдать свою жизнь за Родину.
А когда папа отдаст свою жизнь за Родину, он приедет в эвакуацию и заберет их с мамой домой.
- Ма-а... Ну, ма, же!..
- Отстань, не видишь - маме некогда. Вот я тебе выпачкаюсь! Я тебе поторчу на сквозняке...
Ведь не бывает же таких цветов - почему ты не смотришь?
Или я, та Яна, вижу их другими? Другими, чем ты, чем все взрослые?
Впрочем, разве тебе до цветов?
И не до меня тебе, жива я,здорова, ну и ладно.
Так уж получилось - война.
Скоро мы почти не будем видеться - из детского сада меня будет забирать квартирная хозяйка, кормить ужином - меня, сына Кольку и бабку Ксению.
Чечевичная каша, или суп из селёдочных голов, или картофельные дранки, чудо из чудес.
После ужина бабка Ксения будет мне рассказывать про своего Бога, научит непонятным, таинственным словам, которыми надо разговаривать с Богом.
Я буду выпаливать их перед сном, как пароль, а потом уже по-своему рассказывать, что случилось за день.
Богу бабки Ксении, а не тебе. Советоваться с ним, что-либо клянчить.
Ты будешь возвращаться с завода, когда я уже сплю, и уходить, когда я еще сплю.
Только ночью сквозь сон я буду чувствовать рядом твое тепло.
Даже по воскресеньям ты или в поле подшефного колхоза, или дома над кастрюлями, корытами, хозяйской зингеровской машинкой.
- Потом, Яна, потом - видишь, сколько дел у мамы. Ты уже большая, должна понимать. Иди, Яна...
Я отвыкаю от тебя.
"Вот погоди, кончится война..." Мы живём будущим.
Когда кончится война, я снова увижу папу, и мне купят мороженое, и наш поезд на обратном пути остановится у насыпи с голубыми цветами.
Будет стоять долго-долго, и мы нарвем большие-пребольшие букеты...
Перед сном я прошу Бога бабки Ксении, чтобы завтра кончилась война, и тогда всё сбудется.
Мы вернемся осенью сорок третьего - какие осенью цветы? На Казанском вокзале ты купишь мне мороженое.
Папы уже не будет.
А ты...
После работы - занятия на вечернем отделении института, ты будешь навёрстывать, навёрстывать эти годы.
Дерзкая мысль - завершить диссертацию отца. И опять я почти не буду тебя видеть.
Во имя чего? Институт ты, правда, закончишь, но аспирантура как-то сама собой отпадет, потому что выяснится, что папину тему уже кто-то где-то успешно разработал и завершил.
И ты сломаешься, будешь сидеть вечерами дома, не зная, куда себя деть.
Ты уже отвыкла от дома, я от тебя, и мы будем только мешать друг другу.
Потом спохватишься, что тебе уже за тридцать. И коли не получилось с аспирантурой и наукой, надо самоутвердиться иначе.
И кинешься искать мужа - исступлённо, как всё, что ты когда-либо делала.
В комнате нашей появятся коробочки, флакончики, отрезы, запорхают имена всяких там Леокадий и Эмилий из парикмахерской.
Соседи станут говорить, что ты прямо-таки невероятно похорошела, а в тебя и вправду будто вселился бес.
Такой худой ты не была даже в юности, а худоба тебе идет. Подведенные глаза кажутся мрачно-огромными, как у цыганки-гадалки, прекрасный открытый лоб, легкие тени на впадинах скул, ярко-вишневый мазок губ...
И вся ты - яркая, гибкая, узкая в том своем узком вишнёвом платье с вышивкой, в котором и шагу-то ступить невозможно (я, во всяком случае, не могла, когда примеряла).
А ты в нем летала, скользила, закидывала ногу на ногу, будто родилась в этом невероятно узком наряде, будто он был твоей второй кожей.
Такой ты мне запомнишься.
Девчонки будут говорить: - Какая у тебя красивая мама!
И ты в конце концов отыщешь себе мужа в том послевоенном безмужье, причем мужа вполне приличного - доброго, внимательного, непьющего вдовца, даже внешне приятного, даже работающего каким-то начальником.
Мы с ним будем решать задачки про рыболовов и пешеходов и вообще отлично поладим.
Когда ты станешь удирать от нас обоих - то к каким-то подругам, то заделаешься вдруг заядлой театралкой, то общественницей, то просто будешь задерживаться на работе, по поводу и без повода, лишь бы не домой - я буду осуждать тебя и жалеть отчима.
И только через много лет пойму, что не нужна тебе была ни аспирантура, ни кипучая деятельность, ни самый что ни на есть расхороший муж.
Что нужен тебе был только Аркадий Синегин.
Что состоять его женой, его "половиной" на земле было твоим предназначением, призванием в самом высоком смысле этого слова.
Потому что у больших ученых (отцу прочили блестящее будущее) должны быть именно такие жены. И кто знает, сколько великих человечество получило лишь благодаря этим самым "половинам".
Только много лет спустя я пойму, что его гибель явилась для тебя не потерей мужа и любимого человека - это была потеря призвания, смысла, цели жизни.
И здесь причина твоих слепых беспорядочных метаний.
От работы к работе, от мужчины к мужчине, от роли к роли.
Корабль без компаса...
Ты переиграешь десятки ролей, неудавшихся, не твоих.
И когда, наконец, вспомнишь о роли "мать" и решишь, что вот твое "то", единственное, я буду уже почти что в другом измерении, за несколько тысяч дней от голубой насыпи.
Дней без тебя.
Меня будет шокировать этот внезапный шквал родительских чувств, все твои "моя маленькая", "надень кофточку", твои поцелуи и прочие "нежности".
Ты покажешься мне смешной и нелепой, как старая дева со сборками и ужимками школьницы. Мне, Иоанне Синегиной, печатающей в городской газете свои вдохновенные опусы на морально-этическую тему.
Знатоку человеческих душ.
Твоей дочери.
И потом, еще через несколько тысяч дней, сама в голодной запоздалой тоске по твоим "моя маленькая" и "надень кофточку", мучимая стыдом за тупую чёрствость, я буду трусливо откладывать встречу с тобой, должную наконец-то соединить нас, мать и дочь.
А пока что посылать тебе в Керчь открытки к праздникам.
"Дорогая мамочка, поздравляю тебя..."
Всегда не любила и не умела писать письма.
В Керчь ты переедешь после моего замужества.
Там родился и вырос Аркадий Синегин.
Там вы познакомились на пляже.
Он подошел и сказал:
- Девушка, вы, по-моему, сгорели.
Тебе в этой фразе чудилось нечто символическое.
Телеграмма из Керчи меня не застанет - туристская поездка по Италии.
Посовещавшись, мне решат не сообщать и не расстраивать - всё равно ведь ничего не изменишь.
Я опять опоздаю к тебе. В последний раз опоздаю к тебе, мама!
- А у меня черепаха, - хвастает Яна голубым цветам. - Она домики надевает. У ней во-о сколько домиков. Пальто-домик, платье-домик...
Цветы удивленно покачиваются на неправдоподобно длинных стеблях.
- Ой, мама, мамочка, уже поехали...
Сейчас мама встанет, чтобы закрыть окно, она боится за Янины уши.
С ее колен, звякнув, упадут ножницы.
И пока она нагнется их поднять - всего пять секунд, Яна будет еще видеть летящую мимо голубизну.
Иосиф Сталин. Преддверие Суда
На фото - Екатерина, мать Иосифа.
- Не было никакого отступничества! - гневно топнул Ах в свою очередь ножкой в белом сандалике. Пол под Яной заходил ходуном, заблистали молнии. Яна в страхе зажмурилась, а когда открыла глаза, очутилась в одном из дней военного своего детства, в эвакуации.
ФЕЯ. Страничка Иоанны.
Яна сидит на полу перед шкафчиком, стаскивая с валенок слишком тесные калоши.
На шкафчике Яны наклеена лягушка - не царевна, а так, невзрачная, беспородная. Наверное, вырезана из учебника зоологии, с жёлтыми пятнами клея и проступающими буквами. Но всё равно она - волшебная, и комната с маленькими столами и стульчиками, и настоящее - не соевое - молоко на завтрак, и рыбы в аквариуме, и самодельные игрушки. Сервизы, куклы, мебель из раскрашенной глины. Бумажные кошельки, лодки, кораблики, коробочки, пилотки - из той же бумаги. Всё это чудеса, и название "Детский сад" - чудо. Сад и дети. Дети и сад.
Пальто, платок, калоши, мокрые варежки, продетые на тесёмке в рукава, - скорей освободиться, сбросить, выскользнуть, как Царевна-лягушка из кожи. Хлопает дверца шкафчика, торопливый мамин поцелуй, её запах...
Яна сидит рядом с воспитательницей - она несколько раз дралась за это место и, наконец, завоевала. Не помню, как её зовут. Она - тоже чудо. Фея Детского Сада. Тогда она представлялась Яне вполне "тётей", теперь видно - ей едва ли восемнадцать. Фея невысокого роста, круглолицая, румяная. На ней полосатая кофточка, короткая черная юбка и валенки, надрезанные в голенищах, стягивающих полные икры.
- Сложите листок вот так и так. Саша, я же показываю. Андрей, у тебя опять нет платка? Да, правильно. И у тебя правильно.
Сегодня Фее не до нас, и вчера было не до нас - торчит у неё какой-то солдат. Я - по правую руку, он - по левую. И солдат этот для неё самый главный. Мы ревнуем, и он тоже.
- Лучше б ты совсем не приходил, - грустно говорит Фея. Я ликую. Нечего приходить.
- Другим и вовсе не дали, - говорит он. - Прямо из госпиталя - в часть.
- Ну, пусть бы на недельку, - шепчет она. - Теперь вот здесь загните и оторвите. Получилось что? Квадрат. Теперь загните, чтоб уголки были внутрь. Неужели нельзя ещё хоть денёчек? Один-единственный?..
- Вот так? - встреваю я злорадно. И тут же со всех сторон: - А я? А у меня?
Солдатик смотрит на нас уже с откровенной ненавистью, я торжествую. Какой он принц для нашей Феи? Бритоголовый, лопоухий, с тонкой цыплячьей шеей, натёртой воротничком гимнастёрки.
-Теперь снова пополам, так и так. Все смотрят, я кому показываю? Ты у меня останешься сегодня, и всё. Ритки не будет, она к тётке уйдёт. Она всё знает.
- А к матери? - он смотрит куда-то в угол, - Нельзя, я ей обещался.
- И опять загните внутрь, - Яна вдруг видит с ужасом, что Фея плачет. Слеза катится к уху, где малиново вспыхивает серёжка.
- Дурная, а как совсем не вернусь? Вон мой дружок с трёхмесячным оставил. Не вдова, не жена.
- Ой, дура-ак,- тянет она и уже смеется, - Дурак и есть. Ну-ка, что у нас получилось? Андрюша, что?
- Корабль, да?
- Двухпалубный корабль, с парусами. После обеда запустим.
После мёртвого часа Яна выкрасит паруса в оранжевый цвет, и будет её чудо плавать с другими разноцветными чудесами в море-корыте.
- Солнце вышло, живей гулять!
Фея выталкивает детей за дверь, все наперегонки бегут в раздевалку. Смуглый мальчик со странным папиросным именем "Казбек" дёргает Яну за косу. Яна прощает, потому что у него есть настоящий кожаный мяч.
Мы уже оделись, как попало - Феи нет. Но мы терпеливо ждём в полутёмной раздевалке, каким-то чутьём зная, что звать её нельзя.
Наконец, дверь распахивается. Прошло не больше минуты, прошла вечность. Как медленно тянется в детстве время! Дверь настежь - на пороге моя Фея. В коридор из комнаты врывается солнце, в волосах у Феи - солнце, на блузке, на щеках, губах горит солнце. Яна хватает её руку.
Сейчас, мягко шлёпая валенками, Фея отведёт их во двор, и Яна никогда не узнает, чем закончится для неё этот день. Будут ещё обычные дни, без солдата, потом они вернутся домой, в подмосковный городок.
Скачет Фея по солнечным классикам-квадратам. Яна так не умеет - до чего ловко. Фея есть Фея.
Что было с тобой потом, моя Фея? Этого она никогда не узнает.
ПРЕДДВЕРИЕ Суда.
Присутствовали: АХ (Ангел-Хранитель и адвокат Иосифа, АГ (Ангел-Губитель и обвинитель), Иоанна, билетёрша тётя Клава.
Снова затрещал проектор в просмотровом зале, где лежала ничком Яна, зажатая рядами кресел, и видны ей были лишь две пары ног в сандаликах да край светящегося экрана. Она до смерти боится дремучих дверей и тёти Клавы.
-Лекарь подтвердил диагноз: рука сохнет, заражение крови, надежда только на сильный организм. А Екатерина надеялась лишь на Бога, и чем горячее становились руки и лоб спящего в забытьи сына, тем горячее и исступлённей она молилась:
- Я отдала его тебе, Господи, так пощади, не забирай Сосо слишком рано...
ПЕСНЬ ВТОРАЯ О ГЛАВНОМ, НАПЕТАЯ АНГЕЛОМ-ХРАНИТЕЛЕМ ТЯЖКО БОЛЯЩЕМУ ОТРОКУ ИОСИФУ.
Тайну Замысла Божия о мире и богочеловечестве нельзя понять без тайны Святой Троицы, единосущной и нераздельной. Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой. Трое в Одном - как это может быть? Не один наш Бог, но Един. И разгадка здесь лишь в Любви Божественной, взаимопроникающей, взаимомилующей, взаимоспасающей, какой не бывает на земле.
А ведь именно так мир был задуман "по Образу и Подобию" Святой Троицы. Всё вокруг буквально кричит о Замысле, всё назидательно для внимательного ока.
Вот солнце, к примеру. Оно даёт свет, тепло и жизнь. Они существуют в солнце нераздельно, это источники существования всего и вся. Нет жизни без тепла и света, нет света без солнечного тепла, нет тепла без солнечного света. И всё это вместе - солнце.
Всякое дерево, растение, птица, тело наше, любой живой организм свидетельствуют о Замысле... Вот корень, ствол, ветви, каждый лист - все на своем месте, все самозабвенно работают на целое, а целое - на каждого. Никто друг с другом не враждует, никто не мешает, а если надо заменить отжившее новым, молодым, смиренно уступают место... Но даже самые первые листья, которые давным-давно отпали осенью, продолжают жить в дереве, - в листьях, ветвях и стволе будущих лет. Это тот самый вечный двигатель...
- Муравейник! - прошелестел презрительно АГ. - Соцмуравейник по Достоевскому...
- Человек - не муравей, Негатив, он "по образу и подобию". Для муравья единство - способ выживания в лесу, для человека - в вечности. Цель - вот в чём главное. Земля или Небо? Не тела собирает Господь, но души бессмертные. Закон Троицы, Любовь Божественная - эликсир бессмертия в Доме Отца. Специально для тебя, сын тьмы, прочту цитату Федорова из "Философии общего дела":
"Не в конвентах, не в парламентах, не в декларациях прав человека выработан этот образец бессмертного общества. В представлениях лиц Святой Троицы "нераздельными", то есть неотчуждающимися друг от друга, не вступающими в борьбу, которая сама по себе ведёт к разрушению общества и смерти, в таком представлении союз Божественных лиц являлся неразрушимым, бессмертным. Представлением же лиц Святой Троицы "неслиянными" устранялась их смерть, потому что неслиянность означает устранение поглощения одним лицом всех прочих, которые при нём теряют свою личность, делаются его бессознательными орудиями и, наконец, вполне с ним сливаются, обращаясь вместе с ним в полное безразличие, в ничто."
- Мы, негативы, тоже бессмертны, - усмехнулся АГ. - И тоже не вступаем в борьбу друг с другом..."
-Вечно объединяющая вас ненависть к Источнику Жизни - это не бессмертие, а вечная смерть. Вечная смерть - вовсе не бессмертие.
- Протестую, - прошипел АГ.
- Протест принят, - отозвался откуда-то голос билетёрши Клавы, - Прошу адвоката не отклоняться от темы.
- Итак, изгнанное из рая человечество росло, множилось, поколения сменяли друг друга. Но Замысел Творца о богочеловечестве неотделим от замысла о каждом человеке, сотворённом "по образу и подобию". То есть богоподобным. Сыном Бога.
Богочеловечество после конца истории и Суда должно возродиться в Царствии, в Доме Отца. Богочеловечество вызревает в человечестве земном, - как бабочка в коконе, чтобы, сбросив всё непригодное, греховное, лишнее, взлететь в Небо. Плоть - земле, душа, выбравшая Свет - Свету. Душа, выбравшая тьму - тьме.
И поведано было болящему отроку Иосифу, что каждый из нас - клетка, атом этой единой богочеловеческой души, созданной, задуманной по Закону Неба, по образу Святой Троицы.
Сто тысяч, сто миллионов и более "Я", не поглощаемых друг другом, не враждующих друг с другом, одновременно и свободных, и спаянных в единое Целое свободной Любовью.
С новым миром, новой землёй и друг с другом в Доме Отца. Как это бесконечно далеко от вашего земного бытия, Иосиф! Как много предстоит изменить в себе и своей жизни, чтобы избавиться от эгоизма, вражды, жадности, самоутверждения за счёт других! Ведь каждый бесценен и нужен в этом Целом по Замыслу Творца, и как ужасно, если твоё место, замысел о тебе будут в Царствии отданы другому ввиду твоей несостоятельности!
Чудо происходит ежеминутно в любом живом организме, который бросает на исцеление все силы, потому что в одиночку ни одной клетке не выздороветь. Но если клетка безнадёжно больна, чужда, бесполезна, а чаще всего вредна организму, он вынужден её отторгнуть.
Человечество повреждено, оно неспособно жить в Доме Отца по Закону Неба. Цель земной жизни каждого - служить своему и общему выздоровлению. Соборность. Коллективное спасение.
Сейчас, Иосиф, весь организм бросился на помощь твоей больной руке. И твоя мать, и я, твой Ангел-Хранитель, помогаем тебе своей любовью, и молим Бога, Источника Жизни, исцелить тебя, чтоб ты мог исполнить Замысел.
Безумие со стороны клетки, группы клеток, каждого отдельного органа служить самому себе в ущерб Целому. Или, более того, заставлять без надобности служить себе /руке, ноге, или желудку/ другие клетки или даже само Целое, отнимая жизненно важное у других органов, в результате чего заболевает весь организм, включая саму эту взбесившуюся клетку. Заболевает и гибнет.
Это - первородный грех, сродни раку, бешеное разрастание одной части Целого за счёт жизнеспособности других частей в ущерб Целому. Такие клетки непригодны для Царствия, для исполнения Замысла - ибо если больно, дурно и голодно хотя бы одной клетке - страдают все. Такое противоречит Замыслу, ибо в Доме Отца нет страдания и тьмы.
В конце времён Господь соберет в житницу Свою души всех детей Света, когда-либо живших на земле, и воссоздаст из них богочеловечество, Нового Адама, свободно избравшего и полюбившего Небо, преодолевшего тьму. Рухнут клети внешние смертных и грешных тел... Сказано - "Царствие Божие внутри вас". Новая жизнь зреет в каждом, кто соблюдает Закон Неба, служит Небу, обращая дни наши суетные в тепло и свет. Только Тепло и Свет дают Жизнь - учит Троица. Временную и вечную..
Вопросик можно ? - прошелестел АГ, - Что же такое получается, господа? Или подчиняйся, или на свалку? Где же тут любовь?
- Когда любящий Отец зовёт чадо домой, потому что наступает вечная ночь, а тот бежит в лес, в противоположную сторону, где полно хищных зверей...
-Значит, такового следует запереть.
- Дети Божии свободны, Негатив. Есть, конечно, наёмники - служащие Господу в ожидании награды на Небе. Есть рабы - покорные Его Воле разумом и от страха. И есть сыны - полюбившие Его всем сердцем, "рожденные свыше".
- Бедные рабы и наёмники! Значит, им не на что рассчитывать? Опять обман?
- Господь милостив, сын тьмы. Даже если после Суда от кого-то останется лишь монада, пустая скорлупка безо всяких заслуг, но смиренно избравшая Бога своим Хозяином, Господь может наполнить её Своим Светом и спасти. Вспомни благоразумного разбойника на кресте...
И Ангел-Хранитель внушал тяжко болящему отроку Иосифу, что, если он станет пастырем, как обещала Небу Екатерина, он должен стремиться воспитывать именно "сынов", - горячих, самоотверженных, жертвенных служителей Делу Божию на земле - умножению жатвы Господней..
Что каждая частица будущего Богочеловечества, каждая душа рождается, призывается из небытия в определённое время, в определённом месте, с определённой сверхзадачей, на осуществление которого ей даны дары Неба - время, здоровье, таланты. Вписанный в сердце Закон Неба. И знание Замысла о тебе...
О том, что нет выше звания пастыря, "ловца человеков". С-пасти, с-пасатъ - они - прямые воины Спасителя.
- Думаешь, мальчик что-либо понял из твоих нудных проповедей, Позитив, проникся ими? Он любил верховодить мальчишками, всегда быть первым, был обидчивым, драчливым, злопамятным, лукавым...
- Скажи ещё жестокосердным, коварным, кровожадным...
- Мальчики, не ссорьтесь! - рявкнула тётя Клава из вечности, - Удалю из помещения!
-В нём никогда не было смирения и покорности, - шипел АГ, - Иосиф любил верховодить мальчишками, всегда быть первым. Его даже прозвали Кобой, что означает "Непримиримый", в честь какого-то разбойника:
- Этот Коба из книжки был защитником слабых и угнетённых, Иосиф любил читать про таких робин гудов и рассказывать о них друзьям. А те - слушали во все уши. Разве не сказано в Писании:
"Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушённых сердцем, проповедовать пленникам освобождение и узникам - открытые темницы". /Ис. 61, 1/
"Он будет судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст Своих поразит землю, и Духом уст Своих убьёт нечестивого". /Ис. 11, 4/
- В духовном училище Иосиф переходил из класса в класс по первому разряду, пел в церковном хоре, знал наизусть многие главы из Писания. Особенно был ему близок Ветхий Завет:
"Повсюду ходят нечестивые, когда ничтожные из сынов человеческих возвысились". /Пс. 11, 9/
"Наведи, Господи, страх на них; да знают народы, что человеки они". /Пс. 9, 21/
"Ибо нечестивый хвалится похотью души своей; корыстолюбец ублажает себя". /Пс. 9, 24/
"Подстерегает в потаённом месте, как лев в логовище; подстерегает в засаде, чтобы схватить бедного; хватает бедного, увлекая в сети свои;
Сгибается, прилегает, - и бедные падают в сильные когти его;
Говорит в сердце своём: "забыл Бог, закрыл лице Своё, не увидит никогда".
"Восстань, Господи, Боже мой, вознеси руку Твою, не забудь угнетённых". /Пс.9,30-33/
Ты видишь, ибо Ты взираешь на обиды и притеснения, чтобы воздать Твоею Рукою. Тебе предает себя бедный; сироте Ты помощник". /Пс. 9, 35/
- Иосифу нравилось представлять себя пастырем, проповедовать, пересказывая детворе любимые свои книги и главы из Библии. Сейчас будет эпизод, когда ты, Негатив, искушая его, привёл к богатому дому, откуда Екатерина забирала в стирку бельё. Иосиф ждал мать, чтобы помочь донести до дома тяжёлую корзину. С ним, как всегда, был эскорт ребятни, внимающей каждому слову.
- Тщеславие и властолюбие!
- А я говорю - ревность о Боге. Необходимое качество для будущего "ловца человеков". Он ведь рассказывал тогда про прекрасных, любимых своих героев, защищающих правду и справедливость. А ты подослал ему эту коляску с разряженной девкой и подвыпившими барчуками. Вот, мол, смотри, Иосиф, как весело и беззаботно живут люди, на которых горбатится твоя мать... И ты, молодой, сильный, смелый можешь стать таким же, и на тебя будут горбатиться другие. Это совсем не трудно такому, как ты, выбиться в люди, брось только жалкие свои проповеди для слабаков...
Они кого-то ждали у парадного. Девка была пышногрудая, смешливая, рыжеволосая. Она непрерывно что-то жевала из стоящей у ног корзины с лакомствами, поправляя съезжающую набок шляпку, ёжилась, хихикала, увёртываясь лениво от тискающих её кавалеров. Все трое были в подпитии...
Да, это было абсолютное торжество плоти над духом, наглое торжество денег, безделья и мамоны, перед которым часто пасуют всякие байки про святых и прекраснодушных героев, заступающихся за народ... Девка улыбнулась Иосифу, скорчила рожицу - чего, мол, уставился?
- А ты, Губитель, шептал: "Поклонись моему хозяину, откажись от Призвания и материнской клятвы, и получишь и это, и более того... И другие будут ишачить на тебя. Но ты, Негатив, просчитался - Иосиф ещё больше возненавидел порядок, при котором многие матери, сестры, отцы и братья должны зарабатывать на хлеб насущный, обслуживая и ублажая каких-то ничтожных лоботрясов, а то и губить свои души, как эта шлюха. Тоже чья-то дочь и сестра...
- И тогда я ещё кое-что придумал, - хихикнул АГ.
Девица снова улыбнулась уставившейся на неё голоштанной мелюзге, что-то шепнула кавалеру, тот порылся в кармане и бросил мальчишкам горсть монет. Ох, как жадно бросились те за добычей, катались в пыли, завязалась драка. В коляске веселились от души. Побледневший Иосиф молча смотрел на них, стиснув губы.
- Вот она, твоя паства, - шептал я ему, - Твои прекраснодушные слушатели, дети Божии, и все эти байки про Замысел и Истину... Вот она, истина. Сатана тут правит бал, и так будет всегда.
"Повсюду ходят нечестивые, когда ничтожные из сынов человеческих возвысились". Теперь ты знаешь всему цену. Поклонись нам, Иосиф!
- И когда со двора, с чёрного хода вышла Екатерина, сгибаясь под тяжестью бельевой корзины, Иосиф молча взял у неё ношу - удушливый запах пота, духов и блевотины, и пошёл прочь.
Ты добивался, сын тьмы, чтоб Иосиф возненавидел унизительную бедность и взалкал мамону и порок, но добился прямо противоположного - он навсегда возненавидел унижающее, порабощающее богатство, а заодно и бедность, позволяющую так себя унижать и порабощать. «Да, я буду пастырем - думал он, и поведу народ к Свету»...
"Призри на завет Твой, ибо наполнились все мрачные места земли жилищами насилия.
Да не возвратится угнетённый посрамлённым; нищий и убогий да восхвалят имя Твоё,
Когда восстал Бог на суд, чтобы спасти всех угнетённых земли". /Пс. 75, 9-10)
"Он укрощает дух князей, Он страшен для царей земных». /Пс. 75, 13/
- А теперь дадим слово свидетелям: Вот показания Д. Гогохия:
"На выпускных экзаменах Иосиф особенно отличился. Помимо аттестата с круглыми пятёрками, ему выдали похвальный лист, что для того времени являлось событием из ряда вон выходящим, потому что отец его был не духовного звания и занимался сапожным ремеслом".
"Осенью 1894 года Иосиф Джугашвили блестяще сдал приёмные экзамены в Тифлисскую духовную семинарию и был принят в пансион при ней", - свидетельствует С. Гогличидзе.
"После поступления в семинарию Сосо заметно изменился. Он стал задумчив, детские игры перестали его интересовать". /Свидетель Д. Папиташвили. /
- И тем более прискорбно следующее свидетельство, - злорадно вздохнул АГ: - "В 1899 году Сосо провёл в семинарии всего лишь несколько месяцев. Он ушёл из этого училища и перешёл целиком на нелегальную работу среди рабочих".
-Протестую, это уже совсем из другой части. А в этой ещё должен быть кусок про вампиров. Опять обрыв, что ли?
Затрещал проектор, и…
Бабка Ксеня.
* * *
Яна просыпается внезапно и садится в кровати, готовая зареветь со страху.
Она одна, в комнате тихо и душно, хоть окно и открыто. Никакой прохлады с улицы, ни звука, занавески не шелохнутся.
Что-то необычное, зловещее в этой липкой душной тишине.
И вдруг дворик за окном осветился, обозначился, но не как днем, а каким-то призрачным, зыбким и нереальным светом. Вспыхнул двор и погас.
И тут же нечто глухо зарычало в отдалении. Постепенно набирая силу, рев пронесся над домом, звякнули стекла в окне.
А мама в ночной смене.
Грозы Яна боялась и потом, и всегда, уже зная название этому "нечто" и его причину.
- Уу-у... Аа-а...- воет Яна, но от тоскливо-одинокого своего воя ей еще страшнее.
- Яничка, ты чой-то? Бежи, бежи ко мне, - слышится из-за занавески.
Бабка Ксеня больна. Болезнь у нее не как у других, что приходит и уходит, - это ее обычное всегдашнее состояние.
Она почти всегда лежит. Не стонет, не жалуется, и если б не кашель с хрипами, свистом и щелканьем, не кашель, а целый оркестр, хоть и глушит его бабка тщетно в подушку, - все бы, наверное, вообще позабыли, что в темном углу за пологом живет бабка Ксеня.
Бабкин угол - в большой комнате, она же столовая, она же комната мамы с Яной. Им принадлежит огромная кровать, шифоньер, тумбочка и картина над кроватью, изображающая зеленый пруд, зеленую луну и зеленых купающихся девушек.
- По-моему, эта штука квакает, - сказала как-то мама.
Зеленая картина входит в понятие "хорошая меблировка", и за нее им приходится доплачивать.
Зато бабка Ксеня с кашлем-оркестром считается "неудобством" и хозяйка исчисляет это неудобство примерно в стоимость картины. То есть получается так на так.
Поскуливая, Яна босиком шлепает за полог. Бабка протягивает руки, и Яна ныряет под лоскутное одеяло, прижимается к сухому горячему тельцу Ксени.
- Пронеси, Господи, - мелко крестится бабка, - Не пужай дите. Ну будя, будя, ты повторяй, как я, и все минует...
"Даждь нам днесь".
- Аж ан есь, - всхлипывая, вторит Яна.
Гроза лютует. Изображение комнаты пульсирует в беспорядочном ритме ослепительных фиолетовых вспышек.
Есть - нет, есть - нет. Рев, грохот. Кажется, дом вот-вот треснет, расколется, как яичная скорлупа.
Яна натягивает на голову одеяло, зажимает уши ладонями.
- Ну, разбушевался, - ворчит бабка на Бога. - Ну попугал, и будя. Дал бы дожжичку - все б лучше.
И огород полил бы, а то ить, сам знаешь, как поливать руками-то...
- Аж ан есь, аж ан есь, - твердит Яна, как заклинание.
Колючая раскаленная бабкина ладонь касается ее мокрых щек, глаз, и слезы мгновенно испаряются, высыхают. Будто зарываешься лицом в сено. И пахнет сеном.
- Дождь, Яничка, дожжь:
По-прежнему грохает и пульсирует комната, "нечто" за окном рычит и рвет когтями темноту, но Яна понимает, что оно уже не страшно.
"Нечто" будто поймали в клетку, отгородили стеной от мира. И стена эта - монотонный шум за окном, и внезапная прохлада, и запах. И другое "нечто" - спокойное, незыблемое...
- Огнь,Яничка с водой врозь. Бежит огонь от воды, спасается. Ишь как полосует, кабы огурчики не прибило. Сохрани огурчики, Господи ...
- Ба, а где он, Бог?
- Бог-то? На небе.
- А как же не падает?
-Поздно, будя, Яничка, грех. Ступай к себе.
-Ба, а какой Он ?
- Про то нам знать неведомо.
- А почему?
Бабка закашлялась, замахала руками.
- Ступай с Богом... ступай...
Яна пошлепала к остывшей уже кровати, с наслаждением вытянулась после тесного бабкиного ложа и зевнула.
Ветер надувал парусом мокрую занавеску, на полу у окна блестела большая лужа.
Там, во дворе, жил дождь.
Дождь шел.
Он шел по улицам струйчатыми ножками, увязая в мокрой глине, вспенивая лужи, шуршал по кустам.
Потом дождь побежал.
Он бежал все быстрее, догоняя страшное "нечто", которое удирало, глухо урча.
Все это представила себе Яна, потом попыталась представить себе бога бабки Ксени, да так и не смогла и заснула.
* * *
- Во здравие солдат наших Аввакума, Аверкия, Аврамия, Агава, - бормочет бабка Ксеня.
Она попросила отдернуть полог, чтоб было посветлей, крест-накрест повязала под подбородком чистый платочек в горошек, надела очки с треснувшим правым стеклом. В руке у нее церковный календарь.
- Во здравие Анания, Акепсия, - тоненько поет она, заглядывая в календарь.
- У вас, мамаша, все не те имена, так теперь никого не называют.
Сегодня дома сама хозяйка, и мама дома. Воскресенье. Шумит самовар.
Хозяйка раскладывает по блюдцам темные ломтики пареной свеклы.
А Яне мама выдает к чаю настоящую конфету, в обертке с бабочкой.
Если обертку расправить и сложить конвертом, получится фантик, а это уже богатство, едва ли не дороже самой конфеты.
В фантики можно играть, ими можно меняться, или менять на цветные стекла, на свистульки, на мячи на резинках - да мало ли на что можно сменять стоящий фантик!
Яна счастлива.
- А может, кто и назвал, - говорит бабка, - Может есть такой солдатик Ананий, а я его обойду. Как же, нельзя... А как называют-то?
- Ну Петр, Сергей, Владимир, Виктор...
- Аркадия помяните, - говорит мама.
Повисает над столом тишина, все смотрят на маму.
Воспользовавшись замешательством, Колька хватает с блюда горсть свекольных ломтиков и запихивает в рот.
- Ты что, Соня, думаешь все-таки живой? - почему-то шепотом спрашивает хозяйка.
- Колька свеклу таскает, - ябедничает Яна, но на нее не обращают внимания.
Тогда и Яна тянется к заветной тарелке.
- Аркадия, тетя Ксеня, - повторяет мама.
Бабка перестает кашлять. Осторожно спрашивает:
- А то, может, за упокой?
- Во здравие, - мама храбро улыбается, она не выносит, когда ее жалеют.
Хозяйский Колька снова лезет за свеклой, но на этот раз получает увесистую оплеуху и ревет. Яна великодушно отламывает ему кусок конфеты.
Во здравие воина Аркадия, - тянет бабка Ксеня.
* * *
- Ба, а ты почему такая горячая?
Бабка Ксеня, скорчившись, ловит ртом воздух. Кашель ломает ее жёлтое сухонькое тело, оно похрустывает, как осенний лист на ветру.
- Жар у меня, Яничка, - бабка по капле выжимает из пересохшего рта улыбку, - худо. Огнь, огнь во мне. Може, Бог даст, помру...
- Как помрешь?
Бабка переводит дух.
- Так уж. Успокоится Ксения навеки, во гроб ее положат, как невесту, во всем белом, цветами засыплют, и улетит душа моя на серебряных крыльях...
Сияют бабкины глаза, она счастливо смеется.
- У меня уж все, Яничка, припасено. И платье белое, и туфли, и белье чистое пошила.
- Покажи, ба...
- Выдвинь-ка, отопри сама.
Ёкает сердце. Вот он ключ от заветного сундучка, откуда извлекала бабка Ксеня пожелтевшие фотографии, клубки разноцветных ниток, пуговицы и лоскутки.
Старые письма и другие хрупкие бумаги с печатями и без печатей, отжившие бесполезные деньги, дешевенькие стеклянные сережки и бусы - чего только здесь не было!
Вся Ксенина прошлая жизнь, перемешанная наугад, как колода карт, никому не интересная, кроме самой бабки, которая перебирала, уходя, эту свою жизнь.
Отзвуки, осколки, лоскуты когда-то пошитых платьев, когда-то бывших с бабкой людей и минувших событий.
Яна была ее единственной благодарной слушательницей, ее подругой, и длинные бабкины рассказы о происхождении той или иной бумаги, вещицы, фотокарточки - не самой себе, не в пустоту, а ей, Яне, видимо явились для бабки Ксени смыслом и благодатью ее последних дней.
Лоскуты, обрывки, осколки, то, что не имеет решительно никакой ценности у разумных взрослых, влечет к себе стариков и детей.
Яна лезет в бабкину жизнь всей своей ненасытной пятерней, боясь, как бы бабка Ксеня не передумала, не отобрала ключик - ведь прежде доставалось Яне бабкино прошлое лишь скудными порциями. Причем право выбора принадлежало владелице сундучка.
Наконец-то можно завладеть им целиком!
- В марлечке оно, с самого верху... приданое-то, - сипло втягивая в грудь воздух, наставляет бабка. - Ты уж тихохонько, гляди, не сомни... Подушку подсунь мне, подушку...
Полулежа, в зыбком кольце света от коптилки, которое мечется по стенам, по лоскутному одеялу при каждом приступе кашля, бабка Ксеня раскладывает на коленях свое белое "приданое".
Любуется им, ласкает, разглаживает жаркими колючими пальцами, приглашая и Яну полюбоваться, восхититься.
Приданое. К рожденью, к свадьбе, к смерти.
Одно и то же слово, один и тот же цвет.
Урча от удовольствия и чихая от нафталина, Яна шурует в сундучке.
Глубже, глубже, уже руки по локти в сокровищах, и вот, на самом дне... Что-то круглое, гладкое, холодное... Пальцы сомкнулись, тащат. Бутылка!
Ой, да это та самая, праздничная, хозяйкина, с наклейкой, которая вдруг в праздник пропала со стола, когда все пошли плясать во двор.
Хозяйка прямо обыскалась, кричала, негодовала, подозревая всех и каждого. Кольку, гостей, маму, Яну...
А она вот где, бутылочка. Та самая. И вино в ней плещется.
Приданое, цветы, вино... Приданое пошито, цветов можно нарвать, на худой конец, бумажные есть, а вот вино нынче дефицит, и кто знает, достанут ли, когда придет пора проводить бабку Ксеню?
Может, этими соображениями руководствовалась бабка, а может, из самых эгоистичных стянула бутылку с праздничного стола, чтоб глотнуть из нее, когда особенно невмоготу? Каким-то десятым чувством Яна понимает, что спросить бабку Ксеню про бутылку неприлично. И прячет ее, где лежала.
На самое дно.
* * *
Полутемная кухня, на столе глиняная миска с томатным соусом. Чисто вымытая раскаленная плита, раскаленная хозяйка у плиты с разливной ложкой в руке. И запах, восхитительный запах этих штук, - Яна зовет их "плюхи".
Плюх, плюх - из ложки на плиту, пузырясь и растекаясь, вываливается жидкое беловатое месиво. Корчится, вспухает пузырями, твердеет. Хозяйка ножом ловко переворачивает плюхи на другой бок, а у тех уже румяные корочки, и с другой стороны будут такие же румяные...
У Яны подкашиваются коленки, слюна обволакивает язык, слезы на глаза наворачиваются, так хочется плюх.
- Да отойди ты, горе голопузое, - беззлобно ворчит хозяйка, - уйдет, а дите как хошь. Оставила картошки мерзлой! А у дитя самый рост, его питать нужно...
Говорила вот мамке - была б поумней, тоже б мучицей разжились. Вроде нация оборотистая. Так ей, вишь ли, совестно, а дите мучить не совестно?
Конечно, Матрена добрая, Матрёна угостит...
И в руку Яны попадает горячая плюха. Можно вонзить в нее зубы, хрустеть корочкой, глотать не жуя, обжигаясь...
- В соус-то обмакни, горюшко.
Соус, про соус-то она забыла, а плюха почти съедена, остался малюсенький кусочек. И только сейчас, когда обжигающая хрусткость плюхи размягчается кисло-сладкой прохладой соуса, Яна наконец-то чувствует вкус.
И на те несколько секунд, пока последняя крошка не растаяла во рту, Яна окунается во что-то забытое, довоенное.
Теплая распаренная земля, нагретые солнцем плоды с красной сочной мякотью - от их сока чуть пощипывает язык, сок течет по подбородку, пальцам...
А прямо перед ней на плите снова пузырятся, румянятся плюхи, дразнит глиняная плошка на столе.
- А я чего зна-аю, - говорит Яна. - А чего я видела-а...
Сейчас Яна предаст бабку Ксеню.
Она расскажет, что видела у нее в сундучке ту самую бутылку.
Расскажет, чтобы получить еще одну плюху, и получит ее, и обмакнет в соус, и съест, пока хозяйка будет на весь дом распекать бабку и расшвыривать тряпки из ее сундука.
В эти минуты Яна опять будет там, на распаренной солнцем грядке, среди огромных теплых плодов предвоенного лета.
И не сразу, а потом начнется плохое, непонятное, мучительное.
Яна почувствует, что не может войти к бабке Ксене, хотя ей этого никто не запрещал.
Будет недоумевать, откуда взялось это "нельзя", в которой раз подходить к бабкиному пологу и в который раз отступать.
Тяжелое постыдное наказание, неизвестно кем придуманное.
Яна будет утешать себя, что не ей, а бабке Ксене плохо из-за того, что Яна с ней больше не водится.
Что у нее, Яны, есть двор, трава, лето, фантики, цветные стеклышки, собака Тобик, и соседний двор, и свалка, где чего только не найдешь.
А бабка Ксеня лежит себе одна за пологом - выходит, бабка наказана, а не Яна.
Но когда Яна будет носиться по двору, играть с Тобиком, в цветные черепки или фантики, и чего только ни находить на свалке, она будет все время знать, что ей нельзя к бабке Ксене.
И знание это будет как болезнь, как бабкин кашель, от которого не избавиться.
* * *
Бабка Ксеня лежит на столе, торжественная и недоступная.
В белом платье, в цветах, - всё, как ей мечталось.
Морщины разгладились, румянец не как обычно неровными пятнами, а как у девушки, во всю щеку.
На причёсанных волосах белый венчик, сомкнутые губы тоже подкрашены.
-Будто невеста... Как есть спит. Красавица!.. - шепчутся вокруг бабы.
Они не расходятся, ждут, наоборот, народу всё больше, и Яна знает, чего все ждут, и сама с трепетом ждёт.
Сейчас бабка Ксеня - главная. Яна горда и счастлива их дружбой. И за бабку, что всё сбылось, как она хотела, а их размолвка, - это постыдное "нельзя" - такая мелочь по сравнению с тем, что сейчас должно произойти.
-Ма, а как же она полетит?
-Куда полетит?
-На небо, к Богу. Ведь потолок.
-Никуда она не полетит, глупышка, успокойся.
- К Богу, ты не знаешь, Он на небе, высоко, вот и не видно, - убеждает Яна.
Женщины рядом одобрительно улыбаются Яне, они явно на её стороне.
-Полетит, - повторяет Яна, - Она сама сказала.
- Перестань болтать, или живо во двор!
Угроза действует, и Яна замолкает - ведь со двора она ничего не увидит. Как же, всё-таки, будет с потолком? А может, надо открыть окно? Или дверь?
Мать зовут в соседнюю комнату, отпаивать валерьянкой хозяйку, которая "не в себе".
Тоже нечто странное - как это "не в себе"? А где?
И почему хозяйка плачет? Она ведь просила Бога поскорей забрать бабку Ксеню - Яна сама сколько раз слыхала.
Яна пробирается поближе к Кольке, который всегда всё знает.
-Коль, а почему она всё лежит да лежит?
-А чего ей ещё делать? Померла, вот и лежит, - Колька со скучающим видом растирает челюстями комочек смолистой жвачки, сплёвывает сквозь редкие, вкривь и вкось, зубы, - Сейчас отвезут на погост, будет в земле лежать.
- В какой земле?
- В обыкновенной, - Колька потопал по полу ногой в грязных подтёках. - Зароют в яму и будет лежать.
- Врёшь ты всё! - Колькины измышления до того нелепы, что смешно. - А цветы зачем?.. Платье?.. И всё такое красивое зачем?.. Ага, наврал?
- Похороны, вот и цветы. Ещё и музыка бывает, и вино будут пить. Зароют и будут пить.
- Врёшь ты всё.
Но тут мама и ещё женщина под руки выводят из соседней комнаты хозяйку.
Яна видит её лицо, опухшее, с невидящими щелками глаз, и вся цепенеет от её страшного нечеловеческого воя.
- Матушка ты моя ро-одненькая! На кого ж ты меня покинула одну-одинёшеньку! Брошусь я за тобой во сыру зе-емлю!
Бабы вокруг тоже тихонько подвывают, сморкаются, вытирают глаза краями платков.
Сейчас Яна тоже заревёт - мать называла этот её рёв "извержением" - до звона в ушах, до икоты, с невесть откуда взявшимися неиссякаемыми запасами слез, от которых мгновенно промокало всё вплоть до волос и воротников.
Заревёт не только от страха за бабку Ксеню, за хозяйку, за маму и сморкающихся бабок. Это будет рёв-протест против чудовищной нелепости разыгрываемой взрослыми сцены в её мире, где ещё несколько минут назад было всё так разумно и надёжно.
Мама уведёт её, и даже поступится своим комсомольским атеизмом:
- Конечно, полетит Ксеня на небо, с кладбища и полетит. Ночью, когда звёзды выглянут. Она к ним и полетит, они будут дорогу указывать.
И Яна успокоится.
В день похорон бабки Ксении, особенно после назидательных слов, сказанных на поминках батюшкой, что да, смерть всех заберёт с земли, и всех зароют рано или поздно на кладбище, только Бог обязательно заберёт к Себе на небо тех, кто в Него верит, а остальные вечно останутся лежать в земле, - Яна раз и навсегда сделала выбор в пользу Бога.
Да, Он всё сотворил, Он всё может, чего не может никто - остановить грозу, помочь нашим победить фашистов и даже помочь кого угодно найти в прятки.
Он - Волшебник, самый главный волшебник над всеми волшебниками.
Все "откуда?", "почему?", "когда?", "где?" и "зачем?", которые она уже начала бесконечно задавать себе и другим, упирались в Него и разрешались только в Нём.
Всегда, везде, всевидящий, всемогущий и всезнающий.
Она будет отныне каждый раз перед сном повторять Ему про себя наизусть таинственную ксенину молитву, а потом своими словами просить о счастье мамы, уже убитого отца.
Чтоб скорей кончилась война и они вернулись домой, чтобы скорей стать взрослой.
И, конечно, о товарище Сталине, который ведёт нас к победе и защитит маму от фашистов, которые убивают евреев.
Она привыкнет разговаривать с Богом, и Он будет слышать. Радоваться вместе, иногда сердиться, обижаться и прощать.
"И чтоб Тебе тоже всегда было хорошо!" - будет молиться она Богу о Боге.
Возвращение.
* * *
У неё было удивительное прекрасное детство.
Или это тоже особенность, привилегия детей войны?
У них всего было мало - хлеба, одежды, игрушек, развлечений, но именно поэтому они умели по-настоящему радоваться малому. Новому платью, перешитому из старого маминого, конфете, бутылке лимонада, рыночному бумажному мячику на резинке.
И уж как у них работала фантазия, наделяя это "малое" всеми атрибутами необходимого детству волшебства, значительности, многозначности!
Эти сказочные ёлки с самодельными флажками и клочками старого ватина на ветках, самодеятельные концерты с непременным хором /"Варяг" и "Артиллеристы, Сталин дал приказ", пляской "Яблочко" и "Светит месяц"...
C декламацией: "И улетел суровый, и стал фашистов бить, а сестры в туфлях новых пошли себе ходить"...
Сейчас смешно, а тогда... Какими замечательными казались эти стихи о суровом герое-лётчике и его мужественной сестрёнке Наде, которая, бросившись тушить "огненные бомбы" не пожалела новых туфелек. А велосипед, который в награду подарил ей вернувшийся "со славой" брат!
Это были замечательные стихи.
А новогодние подарки! Три конфеты, два печенья, один мандарин и картинка, которую надо вырезать и повесить на ёлку...Замечательные подарки.
Замечательное детство.
Их небольшой двухэтажный дом /восемь квартир, восемнадцать семей/ стоял на самой окраине городка, который тогда был скорее большим селом.
Сразу же за домом - огороды, колхозный луг и колхозная смородина, пруд и лес. Так что можно сказать, что у неё было деревенское детство, детство на лоне природы.
Но деревенского этого "лона" тоже было мало. Ничего буйного, бескрайнего, пышного, необозримого.
Редкий лесок, где она знала наизусть все деревья, овражки и поляны. Но всё же это был настоящий лес, в котором чирикали птицы, в июле попадалась земляника, а с августа - грибы.
Который был то зелёным, то золотисто-багровым, то беззащитно-прозрачным, обнажённым, то торжественно белым, в зависимости от времени года.
Правда, земляника в нём мерилась не банками, не стаканами, а соломинами, на которые ягоды нанизывались, как бусы. Грибы же - не вёдрами и корзинами, а штуками. Тот, кто находил боровик, становился героем дня.
Счастьем было увидеть неизвестный цветок на лугу, бабочку-траурницу или "Павлиний глаз", стрекозу.
Всего этого было мало, и потому особенно ценился и лес, и пруд /со своей купальней, с площадкой для ныряльщиков, со своим омутом - убежищем лягушек и пиявок/.
И спуск к пруду, служивший зимой горкой, и ребристый неровный лёд на катке, когда пруд застывал, и единственная ива с толстой верёвкой, уцепившись за которую можно было летать над водой.
Видимо, уже тогда в этом хрупком пограничном мирке чувствовалась трогательная беззащитная обречённость, и отстаивая, защищая его, дети любили и отстаивали столь необходимую человеку уверенность в незыблемости, прочности, вечности мира своего детства. Начала начал.
Так он и сохранился в её памяти, будто на том старом снимке, который Иоанна доставала из пивной картонной коробки, когда "мучилась дурью" /теперь это называют депрессией/.
Фотограф остановил мгновенье, когда семилетняя Яна растянула в дурацкой клоунской улыбке сомкнутые губы, боясь продемонстрировать вечности дырки от выпавших молочных зубов.
Но шут с ней, с этой неудачной улыбкой - главное, Яна стояла на том самом изгибе дороги, ведущей от вокзала к их дому. Откуда были видны луг и огороды, и пруд с ивой, и лесок.
Он был как на ладони, этот её мир, это начало начал. Такой знакомый, такой обманчиво-доступный...
Иоанна мысленно совершала путешествие через огороды и луг до ивы и, вцепившись в колкую, пропахшую дёгтем верёвку, пролетала над зеленоватой, местами подёрнутой ряской водой.
И так же ёкало, замирало сердце, и тело томилось, наслаждаясь и мучаясь раздвоением - наслаждаясь полётом и желая приземления, опоры.
И когда, наконец, память её неуклонно втыкалась ногами в берег, приходили сила и исцеление.
Будто у Антея, коснувшегося матери-земли.
И вот однажды, в одно из воскресений, особенно "мучаясь дурью", Иоанна, стыдясь, но утешая себя тем, что ностальгия по прошлому свойственна нынче человечеству в целом, приехала на площадь трёх вокзалов и взяла билет в детство.
Паровиков, естественно, уже не было. Электричка до её станции шла около получаса, и вообще Иоанне казалось, что она просто едет в наземном поезде метро по новому району Москвы.
Кварталы многоэтажных домов, заводы, бетонные платформы со станционными стекляшками... Участки леса проносились мимо окон быстро и редко, будто поезд въезжал на несколько секунд в зелёный тоннель.
А городок её детства стал теперь настоящим городом. Здесь ходили автобусы, такси. И, пробираясь сквозь лабиринт многоэтажных новостроек, она опять не могла отделаться от ощущения, что так и не уехала из Москвы.
Она ничего не узнавала. И уж совсем было отчаялась найти что-либо хоть отдалённо имеющее отношение к той фотографии, как вдруг поняла, что стоит в этой самой точке, где был прежде поворот дороги к дому.
Только нет впереди ни огородов, ни луга, ни леса за ними, ни, тем более, пруда с болтающейся на иве верёвкой...А есть Комбинат бытового обслуживания, перед которым толпится народ в ожидании конца обеденного перерыва, есть детский сад с ярко раскрашенными качалками и песочницами.
А дальше дома, дома...Жители которых ходят в этот Комбинат сдать в чистку костюм или починить телевизор, их дети - в этот садик или вон в ту школу. А вечерами взрослые берут этих своих детей и идут вон в тот кинотеатр, если дети до шестнадцати допускаются.
Вот что было впереди. А тропинка...
Тропинка осталась. И вела она к её дому.
Поразительно, что здесь ничего существенно не изменилось, будто этот клочок земли с её домом, с ведущей на чердак лестницей, с тремя берёзами у подъезда и даже протянутой меж берёзами бельевой верёвкой, был аккуратно вырезан из её памяти и пересажен сюда, в этот другой новый мир.
Но город отторгал, не принимал его, как нечто чужеродное, несовместимое.
Бывшее когда-то реальностью, насыщенной жизнью и красками плотью, съёжилось, обесцветилось. Оно ещё было, но умирало и рушилось на глазах.
Дом уже давно не ремонтировали. Штукатурка на стенах была вся в трещинах и подтёках, местами облупилась, и там, будто рёбра, просвечивала дранка. На крыше проступали ржавые пятна.
Грязное осеннее месиво вокруг дома составляло невыгодный контраст с чистенькими, закованными в бетон тротуарами, по которым она только что шла.
Там, где тропинка поворачивала к её дому, асфальт обрывался. Экономия. Это напоминало доску для ныряльщиков на пруду.
Когда-то её дом был предназначен стать началом нового города - двухэтажный среди одноэтажных.
Видимо, поэтому ему и удавалось до сих пор держаться в реконструкторских планах. Но город шагнул мимо эпохи двухэтажек в эпоху многоэтажную, блочную и крупнопанельную.
Её дом не был ни началом нового города, ни концом старого. Он ничего не выражал и не символизировал.
Он был сам по себе, чужаком.
Она будет стоять у края тротуара, смотреть на сидящих у подъезда старух и думать, что наверняка среди них окажутся знакомые, бывшие когда-то не старухами.
И какой это будет ужас - сейчас подойти к ним. Да ещё по грязи, да ещё в сапогах-чулках, - последний писк, которые она неизвестно зачем напялила...
Старухи будут тоже смотреть на неё и перешёптываться.
- Девушка, вы что-нибудь ищете?
Она вздрогнет и только тут почувствует, насколько натянуты нервы - голос за спиной обрушится на неё, как лавина.
А парень будет улыбаться - в нейлоновой куртке на молнии, в расклешенных брюках и с волосами до плеч. Он будет из этого нового города, которым он гордится и знает назубок, где какой корпус, где детсад, где школа и комбинат бытового обслуживания. Так же, как она когда-то знала всё о своём том городе.
Но он принял её за свою - на ней тоже будут расклешенные брюки, прикрывающие лаковые сапожки-чулки. Да ещё кожаный пиджак в талию, и кожаный берет с большим козырьком, и сумка через плечо.
Девушка!..
Она будет в упор смотреть на него и будет в тот миг сама по себе, не со старухами и не с ним, как и её дом.
Но парень так и не заметит своей ошибки, видимо, она всё же лучше сохранилась, чем дом. Он одобрительно оглядит её пиджак в талию, берет с козырьком и сумку через плечо, горя желанием рассказать и показать, где какой корпус.
И тогда она малодушно повернётся спиной к дому и старухам и, ужасаясь сама себе, спросит, как пройти на вокзал.
Она вдруг осознает, что не пошла на его похороны, потому что он вовсе не умер, её дом.
Он сам удрал с этих похорон и сейчас уезжал вместе с ней, живой и невредимый.
Открытый семи ветрам, высокий - до самых облаков, в празднично-дерзком яркорозовом наряде.
С огородами, лугом и лесом, с нашим прудом, с ивой на берегу и шершавой верёвкой. Уцепившись за которую, можно птицей взмыть над водой в мучительно-сладкой противоречивой жажде полёта и приземления.
Он ждёт её.
Она бежит к дому по размытой тропинке, и Толька Лучкин в голубом дамском пальто катит ей навстречу свой обруч.
* * *
Мама ведёт Яну по тропинке к их дому - от станции минут двадцать ходьбы.
Мимо бараков и деревянных домишек с палисадниками, с гераньками на подоконниках.
Мальчишка в голубом дамском пальто, подпоясанном ремнем, в солдатских сапогах, катит по дороге ржавый обруч, шмыгая мокрым носом.
Это Толик Лучкин, сын продавщицы Нади. Он будет катать обруч до шестого класса, и еле ползти на тройках, и тонуть в соплях. И тётя Надя будет рыдать над весами, поливая печенье и пряники горячим солёным дождём слез по поводу нерадивого Толика.
А потом она пошлёт Толика на лето в Крым, в санаторий - лечить хронический насморк, и там случится с ним чудо. Он не только излечится от соплей, но вернётся вдруг таким красавцем, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Вроде бы и Толик, и не Толик.
И все девчонки в школе будут по нему помирать, а Яна даже посвятит Толику свои первые в жизни стихи, где будут такие строчки:
Но когда ты в ноябрьском парке
Грустно бродишь, меня ожидая,
Первый снег вдруг становится жаркой
Тополиной метелицей мая.
Это будет враньём, поэтическим вымыслом.
Толик никогда не поджидал в парке ни Яну, ни какую-либо другую девчонку. Ни в мае, ни, тем более, в ноябре.
Толик Лучкин теперь просиживал всё своё свободное время в Павильоне Тихих Игр, где и в мае, и в ноябре, и даже в январе /павильон не отапливался,/ собирались любители шахмат. В Ялтинском санатории Толик не только излечил насморк и стал писаным красавцем - он научился играть в шахматы.
Потом Толик получит разряд и окончательно помешается на шахматах - будет ездить на соревнования, олимпиады, расти и совершенствоваться. Про него начнут писать в газетах. И когда через много лет Яна случайно встретится с ним, он будет уже знаменитостью, международным гроссмейстером.
Уставший от славы и от солнца / по капризу судьбы встретятся они как раз на пляже в Ялте/, облысевший и опять потерявший свою чудесную красоту, Толик будет лениво просматривать "Литературку", отбиваясь от жужжащих вокруг "любителей".
На нём будут чёрные сатиновые трусы и клетчатый носовой платок на голове с торчащими рожками завязанными уголками.
Рядом дебелая матрона-жена будет вязать ему свитер, а Толик - покорно подставлять голую спину для примерки.
- Плавки б мужику купила, клушка! - проворчит соседка Яны по номеру, - И кепочку нормальную... Везёт этим клухам! Небось барахло вагонами тащит из-за бугра. И такой мужик интересный!
А Яна будет смотреть на Толика и видеть, как он катит по улице обруч, шмыгая носом. Как сквозь его замёрзшие оттопыренные уши розово просвечивает солнце, как ревёт за прилавком тётя Надя.
И как она, Яна, и ещё две девчонки, коченея от холода, прильнув к замёрзшему окну "Павильона Тихих Игр", любуются чудесной красотой Тольки Лучкина, разыгрывающего очередной дебют.
Всё это вспомнит Иоанна спустя много лет на Ялтинском пляже. И почему-то раздумает подходить к Толику, а отправится с соседкой по номеру в парикмахерскую делать маникюр.
И почему-то мысль, что эта матрона со спицами - невестка их тёти Нади - будет особенно нестерпимой.
А потом она будет, встречая в газетах его "шахматные прогнозы", представлять себе его голую спину с нашлёпкой недовязанного свитера.
* * *
Мальчишка обдаёт их грязью и удирает, путаясь в полах голубого пальто и гремя обручем. Мама даже не оборачивается.
В руках по чемоданищу, за спиной - рюкзак, а она летит, будто крылья в руках, крылья за спиной. На щеках - два жарких пятна-огонька.
Белый призрак отцовского письма в нашем почтовом ящике манит её, подхватывает. И она бежит за этим призраком, не разбирая дороги, как Толик за своим обручем.
- Дурак! - кричит Яна ещё незнакомому Тольке Лучкину. И спешит за мамой.
Мимо длинного одноэтажного барака с большими окнами - здесь она проучится семь лет. Мимо тёти Надиного магазина, за которым прячется домик, где живёт её Люська. Ужасная, вся от бурых косм до грязных пяток со знаком минус, запретная и обожаемая её Люська.
В Люськином дворе сушатся пелёнки - братишкины.
Через три года они с Люськой возьмут его катать на самодельном плоту и едва не утопят в пруду. Потом он поспорит с Яной на тысячу рублей, что никогда не женится. Потом поступит в Суворовское.
А потом, лет через двадцать, судьбе будет угодно, чтоб в один день подошла у них очередь на "Жигули".
И у Яны не будет сомнений, что коренастый майор с портфелем - люськин брат Витька /у Витьки под правым глазом родимое пятно с пятак/.
И не будет сомнений, что нервная вертлявая дама - "Только вишневый, слышь, вишнёвый, лучше уж завтра придём!.." - его законная супруга. А значит, тысячу рублей сейчас самое время с него получить.
Иоанна будет великодушна и просто спросит у Витьки про Люську. Он ответит, что Люська второй раз замужем, кажется, удачно. Что у неё дочка, и что работает она в КБ на заводе.
Люська - чертёжница! Всё равно что представить себе бешено тарахтящую иглу швейной машинки за вытаскиванием занозы из пальца.
Окажется, что живёт теперь Люська в десяти минутах ходьбы от неё, и Иоанна запишет номер её телефона.
Иоанне достанется серый автомобиль, и Витьке серый, и остальной очереди. Им объяснят, что вся партия - исключительно "серая мышь".
Люське она так и не позвонит.
Но всё это будет потом...
Поворот к дому.
Над огородами стелется дымок - жгут ботву от убранной картошки. За огородами - пруд, ива с поржавевшей осенней листвой, полоска луга.
Дальше, насколько хватает глаз - лес.
Направо - их дом. Они идут по тропинке, выдирая ноги из хлюпающей грязи.
Какой он красивый, их дом! Высокий, до неба, открытый семи ветрам, свежевыкрашенный самой немыслимо яркой розовой краской.
Потому что до смерти надоели маскировки и затемнения, и не надо бояться бомбёжек.
Скоро жильцы вернутся - с фронта, из эвакуации, и дом встретит их в этом дерзком, ошеломляющем, экзотическом и праздничном наряде.
Они расселятся по квартирам, пахнущим масляной краской, и всё у них будет. Работа и отпуска, любовь и ссоры, болезни и выздоровления, падения и взлёты...
Будут умирать старики и рождаться дети.
Дети будут лежать в колясках под окнами под присмотром всё тех же старушек, потом играть в песочнице под тремя берёзами. Потом им разрешат бегать за огороды к пруду, потом пойдут в школу...
Будет - было...
Она вернулась к тебе, старый дом. Из прошлого и из будущего.
Дом ждал её. И ждал тех, кто вернётся из прошлого в прошлое.
И тех, кто не вернётся никогда.
Страна рабов, страна господ...
Рисунок. Здесь прошло детство Иосифа...
* * *
Присутствовали: АХ(Ангел-Хранитель), АГ(Ангел-Губитель), Иоанна и билетёрша тётя Клава.
А также свидетели:
Помощник инспектора С.Мураховский.
Инспектор Семинарии иеромонах Гермоген.
Писатель Радищев Александр.
Хомяков Алексей (религиозный философ, поэт, публицист)
Пушкин Александр (поэт и писатель).
Лермонтов Михаил (поэт и писатель).
Никитенко (автор "Дневника", 40-е годы 19 века).
Барыкова, поэтесса - (середина 19 века).
Николай Некрасов (поэт и публицист).
Толстой Лев (писатель и публицист)
Трещит проектор. Яна барахтается на полу меж кресел просмотрового зала, и тётя Клава из вечности грозно свистит в милицейский свисток.
Яна замирает в страхе, в щеку упёрлась холодная ножка кресла, но шевельнуться нельзя. Перед глазами - край светящегося экрана-простыни и две пары сандаликов.
Плёнку склеили. АХ повествует о третьей тяжкой болезни отрока Иосифа - оспе, и снова слезно молится Всевышнему Екатерина, и вновь молитвы услышаны, смерть отступает. Кто-то приносит выздоравливающему потрёпанную книжицу Толстого, только не Льва, а совсем другого, про упырей, вурдалаков и вампиров, что, впрочем, одно и то же
- Все они вампиры, - вдруг пришёл к выводу Иосиф, - Все богачи. Они живут за счёт народного труда и пьют у него кровь. И ничего не боятся, потому что весь мир на стороне богатых. Даже церковь.
- Вот это правильно! - оживился АГ. Но АХ замахал ручками:
- Что ты говоришь, Иосиф? Разве не осуждает Писание каждой строчкой своей служение мамоне, богатству? Особенно неправедно нажитому, за счёт других. Вспомни - богач лишь за то в ад попал, что пировал, когда у дома его сидел нищий Лазарь и страдал...
-Я не о Писании, я о церкви. Как начнут молиться о царе, о родне, слугах его, обо всех богатеньких, что кровь пьют... А за бедных кто заступится? У них и денег-то нет на поминание! Эти кровососы даже Бога не боятся, их убивать надо.
- Браво, как анархисты! - захлопал в ладоши АГ. - Вот это по-нашему!
- Опомнись, Иосиф, нам же сказано: "Не убий!" Нет никаких вампиров. А потом, кроме осинового кола, они пуще всего боятся Света...
- Где его взять, Свет-то, коль кругом одна тьма - прошелестел АГ, - Коли весь мир во зле лежит?
* * *
ОПРОС СВИДЕТЕЛЕЙ:
Помощник инспектора С. Мураховский, инспектор семинарии Иеромонах Гермоген:
"Джугашвили, оказалось, имеет абонементный лист из "Дешёвой библиотеки", книгами из которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго "Труженики моря", где нашёл и названный лист".
" Наказать продолжительным карцером - мною был уже предупреждён по поводу посторонней книги- "93г. В.Гюго".
"Звери алчные, пиявицы ненасытные! Что мы крестьянину оставляем? То, чего отнять не можем. Воздух. Да, один воздух!"
Свидетель Радищев.
"Ничего доброго, ничего достойного уважения или подражания не было в России. Везде и всегда были безграмотность, неправосудие, разбой, крамолы, личности угнетение, бедность, неустройство, непросвещение и разврат. Взгляд не останавливается ни на одной светлой минуте в жизни народной, ни на одной эпохе утешительной".
Свидетель Хомяков.
"Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй".
/Свидетель Радищев./
"И горд и наг пришёл Разврат,
И перед ним сердца застыли,
За власть Отечество забыли,
За злато продал брата брат.
Рекли безумцы: нет Свободы,
И им поверили народы.
И безразлично, в их речах,
Добро и зло - всё стало тенью -
Всё было предано забвенью,
Как ветру предан дольний прах.
/Свидетель Пушкин/
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца,
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.
Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,
Надежд и склонностей в душе питать не смея,
Здесь девы юные цветут
Для прихоти бесчувственной злодея.
/Свидетель Пушкин/
"Горе помышляющим беззаконие и на ложах своих придумывающих злодеяния, которые совершают утром на рассвете, потому что есть в руке их сила!
Пожелают полей, и берут их силою, домов - и отнимают их; обирают человека и его дом, мужа и его наследие».
/Мих,2-3)
Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостию вижу.
Читают на твоём челе
Печать проклятия народы,
Ты ужас мира, стыд природы,
Упрёк ты Богу на земле.
/Свидетель Пушкин/
"Везде насилия и насилия, стенания и ограничения, - нигде простора бедному русскому духу. Когда же этому конец? Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования?"
/Свидетель Никитенко, Дневник, 40-е годы 19в)
Вы, жадною толпой стоящие у трона.
Свободы, гения и славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда - всё молчи?
Но есть, есть Божий суд, наперсники разврата
Есть грозный Судия - Он ждёт
Он недоступен звону злата.
И мысли, и дела Он знает наперёд.
/Свидетель Лермонтов)
"Проповедник кнута, апостол невежества, поборник мракобесия, панегирист татарских нравов - что вы делаете?"
"Что вы подобное учение опираете на православную церковь, это я ещё понимаю - она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма: но Христа-то зачем вы применили тут?..
Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения".
"Если бы действительно преисполнились истиною Христовою, а не диаволова учения - совсем не то написали бы в вашей новой книге.
Вы сказали бы помещику, что так как его крестьяне - его братья во Христе, а как брат, не может быть рабом своего брата, то он должен или дать им свободу, или хоть, по крайней мере, пользоваться их трудами как можно выгоднее для них, сознав себя, в глубине своей совести, в ложном положении в отношении к ним".
/Свидетель Белинский. « Письмо к Гоголю»/.
"Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими. Но между вами да не будет так, а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою".
/Мф. 20, 25-26/
"Князья твои законопреступники и сообщники воров, все они любят подарки и гонятся за мздою; не защищают сирот, и дело вдовы не доходит до них".
/Ис. 1, 23/
«Вот пост, который Я избрал: сними оковы неправды, разреши узы ярма, и угнетённых отпусти на свободу, и расторгните всякие узы ".
/Ис. 58/
Вихорь злобы и бешенства носится
Над тобою, страна безответная,
Всё живое, всё доброе косится...
Слышно только, о ночь безрассветная,
Среди мрака, тобою разлитого,
Как враги, торжествуя, скликаются,
Как на труп великана убитого!
Кровожадные птицы слетаются,
Ядовитые гады сползаются!
Дни идут... всё так же воздух душен, Дряхлый мир - на роковом пути.
Человек - до ужаса бездушен, Слабому спасенья не найти!
(Свидетель Некрасов)
Бывают времена постыдного разврата,
победы дерзкой зла над правдой и добром.
Всё чистое молчит, как будто бы объято
тупым тяжёлым сном.
Повсюду торжество жрецов тельца златого,
ликуют баловни бессмысленной судьбы,
Ликуют, образа лишённые людского
клейменые рабы.
Жизнь стала оргией. В душонках низких, грязных
чувств человеческих ничто не шевелит.
Пируют, пляшут, пьют... Всё пошло, безобразно.
А совесть крепко спит..."
/Свидетель Барыкова/
1847г.
"А вы ненавидите доброе и любите злое; сдираете с них кожу их, а кости их ломаете и дробите как бы в горшок, и плоть их - как бы в котёл. И будут они взывать к Господу, но Он не услышит от них на то время, как они злодействуют."
/Мих. 3, 2-4/
От ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови,
Уведи меня в стан погибающих за великое дело любви!
Где вы - певцы любви, свободы, мира,
И доблести?.. Век "крови и меча"!
На трон земли ты посадил банкира,
Провозгласил героем палача...
Толпа гласит: "Певцы не нужны веку!"
И нет певцов... замолкло божество...
О, кто ж теперь напомнит человеку
Высокое призвание его?
/Свидетель Некрасов).
" Стоит только оглянуться вокруг себя, чтобы ужаснуться перед той заразой, которую, не говоря уже о фабриках и заводах, служащих нашей же роскоши, мы прямо, непосредственно своей роскошной жизнью в городе разносим между теми самыми людьми, которым мы потом хотим помогать".
/Свидетель Лев Толстой/.
И далее он же:
"Я весь расслабленный, ни на что не годный паразит, который может только существовать при самых исключительных условиях, который может существовать только тогда, когда тысячи людей будут трудиться на поддержание этой никому не нужной жизни".
" Каким образом может человек, считающий себя - не говорю уже христианином, не говорю образованным или гуманным человеком, но просто человек, не лишённый совершенно рассудка и совести, жить так, чтобы, не принимая участия в борьбе за жизнь всего человечества, только поглощать труды борющихся за жизнь людей и своими требованиями увеличивать труд борющихся и число гибнущих в этой борьбе?
А такими людьми полон наш так называемый христианский и образованный мир.
Мало того, что такими людьми полон наш мир, - идеал людей нашего христианского образованного мира есть приобретение наибольшего состояния, т. е. возможности освобождения себя от борьбы за жизнь и наибольшего пользования трудом гибнущих в этой борьбе братьев".
"Как ни стараемся мы скрыть от себя простую, самую очевидную опасность истощения терпения тех людей, которых мы душим, как ни стараемся мы противодействовать этой опасности всякими обманами, насилиями, задабриваниями, опасность эта растёт с каждым днём, с каждым часом и давно уже угрожает нам.
А теперь назрела так, что мы чуть держимся в своей лодочке над бушующим уже и заливающим нас морем, которое вот-вот гневно поглотит и пожрёт нас.
Рабочая революция с ужасом разрушений и убийств не только грозит нам, но мы на ней живём уже лет 30 и только пока, кое-как разными хитростями на время отсрочиваем её взрыв...
Давящие народ классы, кроме царя, не имеют теперь в глазах нашего народа никакого оправдания; они держатся все в своём положении только насилием, хитростью и оппортунизмом, т.е. ловкостью.
Но ненависть в худших представителях народа и презрение к нам в лучших растут с каждым годом".
"Собственность в наше время есть и источник страданий людей, имеющих или лишенных её, и опасности за столкновение между имеющими избыток её и лишёнными её.
Банкиры, торговцы, фабриканты, землевладельцы трудятся, хитрят, мучаются и мучают из-за собственности; чиновники, ремесленники, землевладельцы бьются, обманывают, угнетают, страдают из-за собственности;
Суды, полиция охраняют собственность.
Собственность есть корень зла; распределением, обеспечением собственности занят почти весь мир".
/Лев Толстой/.
Средь мира дольнего для сердца вольного есть два пути.
Одна просторная - дорога торная, страстей раба,
По ней громадная, к соблазну жадная идёт толпа.
О жизни искренней, о цели выспренной там мысль смешна.
Кипит там вечная, бесчеловечная вражда-война.
За блага бренные... Там души пленные полны греха.
На вид блестящая, там жизнь мертвящая к добру глуха.
Другая тесная, дорога честная, по ней идут
Лишь души сильные, любвеобильные, на бой, на труд.
За обойдённого, за угнетённого стань в их ряды.
Иди к униженным, иди к обиженным - там нужен ты...
/Свидетель Некрасов/.
"Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими;
Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их".
/Мф. 7, 13-14/.
- Как говорится, комментарии излишни, - воскликнул АХ, - Свидетельствуют лучшие люди России. Можно сказать, её честь и совесть..
- Протестую, - прошипел АГ, - Лев Толстой отлучён от церкви...
- Он отлучён за выступления против церковных догматов и таинств, а не за социальную проповедь.
Кстати, к началу прошлого века произошёл раскол.
Духовные течения делались всё более равнодушными к социальной теме, а социальные - к духовным. Что тоже явилось одной из причин революции.
Вот что писал опальный граф:
« Всё можно простить, но не извращение тех высших истин, до которых с таким трудом дошло человечество».
"Жизнь наша господская до того безобразна, что мы не можем радоваться даже рождению наших детей. Рождаются не слуги людям, а враги их, дармоеды. Все вероятия, что они будут такими".
" Мы, богатые классы, разоряем рабочих, держим их в грубом непрестанном труде, пользуясь досугом и роскошью.
Мы не даём им, задавленным трудом, возможности произвести духовный цвет и плод жизни: ни поэзии, ни науки, ни религии. Мы всё это берёмся давать им и даём ложную поэзию...
Какой ужасный грех. Если бы только мы не высасывали их до дна, они бы проявили и поэзию, и науку, и учение о жизни".
- Что, кстати, успешно доказало государство Иосифа. Но об этом - в следующей части. А неизбежность революции предсказана самим Господом:
"Горе городу нечистому и осквернённому, притеснителю! Не слушает голоса, не принимает наставления, на Господа не уповает, к Богу своему не приближается;
Князья его посреди него - рыкающие львы, судьи его - вечерние волки, хищники, не оставляющие до утра ни одной кости.
Пророки его - люди легкомысленные, вероломные, священники его оскверняют святыню, попирают закон.
Горе тому, кто без меры обогащает себя не своим - надолго ли? И обременяет себя залогами.
НЕ ВОССТАНУТ ЛИ ВНЕЗАПНО ТЕ, КОТОРЫЕ БУДУТ ТЕРЗАТЬ ТЕБЯ, И НЕ ПОДНИМУТСЯ ЛИ ПРОТИВ ТЕБЯ ГРАБИТЕЛИ, - И ТЫ ДОСТАНЕШЬСЯ ИМ НА РАСХИЩЕНИЕ?"
- Что ты, Позитив, собственно говоря, пытаешься доказать? Что отступничество обвиняемого...
- Было не отступничеством, а поиском Истины среди моря лжи.
Ибо понятие "Святая Русь" в девятнадцатом - начале двадцатого веков вовсе не соответствовало действительности по многочисленным свидетельствам её лучших представителей.
А отец лжи - твой хозяин, Негатив. Назревал бунт не только против социальной несправедливости, но и чего-то несравненно более важного.
Вспомни формулу спасения в главе о Страшном Суде: накорми голодного, одень разутого, дай крышу над головой бездомному, утешь и ободри страждущего...
И ещё - "Сказал также Христос ученикам Своим: невозможно не придти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят; лучше было бы ему, если бы мельничный жернов повесили ему на шею и бросили его в море, нежели чтоб он соблазнил одного из малых сих".
/Лк. 17,1-2/
Не являлось ли несоответствие названия и сути великого православного государства соблазном для "малых сих", то есть подданных, когда государственная идеология утверждала одно, а "вписанный в сердце Закон", то есть совесть - другое?
- Государство не обязано никого спасать. Я, разумеется, про души.
- Понимаю, не маленький. Тогда смени вывеску, не вводи в заблуждение.
"Горе вам, книжники, лицемеры, фарисеи, что затворяете Царство Небесное человекам; ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете.
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что поедаете домы вдов и лицемерно долго молитесь: за то примете тем большее осуждение.
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что обходите море и сушу, дабы обратить хотя одного; и когда это случится, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас".
"Горе вам, вожди слепые, которые говорите: "если кто поклянётся храмом, то ничего; а если кто поклянётся золотом храма, то повинен".
Безумные и слепые! что больше: золото или храм, освящающий золото?
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды.
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мёртвых и всякой нечистоты; змии, порождения ехиднины! как убежите вы от осуждения в геенну?"
/Мф. 23, 13-17, 25, 27, З3/.
"И от всякого .кому много дано, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут,
ОГОНЬ ПРИШЕЛ Я НИЗВЕСТЬ НА ЗЕМЛЮ И КАК ЖЕЛАЛ БЫ, ЧТОБЫ ОН УЖЕ ВОЗГОРЕЛСЯ!"
(ЛК 12 48-49).
- Ну, ты меня достал своими цитатами!
- Терпи, бес. Тогда поймёшь, что именно Писание, а не всякие безбожные манифесты привели нашего подсудимого в революцию.
В заключение ещё стихи малоизвестного поэта.
Попробуй угадать, чьи.
Шёл он от дома к дому,
В двери чужие стучал.
Под старый дубовый пандури
Нехитрый мотив звучал.
В напеве его и в песне,
Как солнечный луч, чиста,
Жила великая правда -
Божественная мечта.
Сердца, превращённые в камень,
Будил одинокий напев.
Дремавший в потёмках пламень
Взметался выше дерев.
Но люди, забывшие Бога,
Хранящие в сердце тьму,
Вместо вина отраву
Налили в чашу ему.
Сказали ему: "Будь проклят!
Чашу испей до дна
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна!"
- Знаю я эти стихи, - проворчал АГ, - газета "Иверия", первая страница, 1895 год, под псевдонимом Сосело /Иосиф/. Не Пастернак. Хоть и вошёл в хрестоматию.
- Но согласись, что-то непохож наш подсудимый на социалиста - завистника, жаждущего перераспределения собственности в свою пользу...
И на материалиста-безбожника не похож! Это скорее правдоискатель, романтик...
- Ну, немного погодя у самого Иосифа таких правдоискателей-романтиков будет полный примус, - хмыкнул АГ, - А в результате такое "мурло мещанина" выползет...
При этих словах вдруг действительно выкатилось из-за кресел и закачалось над головой Яны нечто бритоголовое, в наушниках и со жвачкой.
Одним словом, "мурло".
И прежде чем она успела испугаться, оказавшись внезапно в замкнутом пространстве "дремучих дверей" с разбитой или вывинченной кем-то дефицитной лампочкой, без единого окошка или щели, мама со своими чемоданами и рюкзаком выталкивает ее из тьмы на лестницу и бежит наверх за белеющим в ящике призраком никогда не написанного отцовского письма.
Билет в детство.
* * *
Они возвращались из эвакуации.
Картинки памяти хаотично накладываются одна на одну, наверное, так оно и было в спешке, это "Домой!" с того внезапного маминого решения, когда едва был дозволен въезд в Москву, и мама сразу же стала собираться, не слушая ничьих уговоров, что, мол, лучше подождать, хотя бы из-за ребёнка.
Безрассудная фанатичная уверенность - там, в подмосковном городке, в нашем доме, в нашем почтовом ящике на втором этаже её ждёт письмо от отца.
Это Иоанна поймёт потом.
Летающие над чемоданами мамины руки, летящие туда как попало вещи - она утрамбовывает их, вминает, что-то трещит, ломается.
Яна с детсадовским мешком для калош, тоже беспорядочно набитым фантиками, черепками и лоскутами /наследство бабки Ксении/, смотрит, как пустеет, обезличивается их угол.
Как за непривычно голым, без занавесок, окном, Колька с хозяйкой пилят дрова, и идёт во двор похвастать, что они едут домой, что она опять увидит голубую насыпь, и их дом, и отца.
И ей купят мороженое...
Но не во двор она выходит, а на палубу, где полно баб с корзинами и мешками, с цепляющимися за подол детьми, потому что руки у баб заняты, и тоже держится за мамин подол, пока та с чемоданами продвигается к выходу.
Берег всё ближе. Берег-гора, берег-город. Город на горе.
Яна собирается спросить маму, почему дома не скатываются с горы, но уже сидит на чемодане на платформе. Вокруг снова бабы с цепляющейся за подол ребятнёй, а мамы нет, она ушла "хлопотать".
Для Яны это непонятное слово зрительно представляется чем-то вроде игры в ладошки. Хлопать, лопотать, перехлопываться.
А мамы нет и нет, начинает накрапывать дождик. То ли Яна хлюпает, то ли капли дождя ползут по щекам.
Потом они в теплушке, вагон отчаянно скрипит, качается. Жарко, душно, и те же бабы с ребятней, и дождь по вагонному окну, ничего, кроме дождя, как ни старается Яна что-то разглядеть за окном.
- Какие ещё цветы? Осень.
Говорит, а сама тоже смотрит в окно. То верит в помятый треугольник в нашем почтовом ящике, как Яна в синие цветы, - тогда её взгляд торопит, летит впереди поезда, - то не верит - и взгляд в тоске остаётся где-то на удаляющемся стыке рельсов.
Но потом, опять ожив, опомнившись, летит вслед за поездом, догоняет, обгоняет... Снова ищет там, за обтекающей стекло серой мутью сложенное треугольником, запечатанное хлебным мякишем чудо.
Самое удивительное - детали.
Едва заметный штрих на маминой скуле - от носа к уху, будто кто-то черкнул карандашом и тут же стёр. Его не было, когда они уезжали в эвакуацию и видели голубую насыпь.
Потом штрих будет становиться всё глубже, заметнее, пока не станет, как шрам. И из-за него будет в ней нечто от стареющей актрисы.
Но это потом, а пока лишь еле заметный штрих на щеке, и мамин запах, и ещё запах жареного лука в вагоне - Яна слышит, как шипит на буржуйке сковородка. А на столике газета - та, военная.
Но Яна ещё не умеет читать. Иоанна может только повторять себя, ту Яну.
Никаких отступлений, актриса. Нет, кукла, марионетка, которую дёргает за ниточку прошлое, никакой свободы воли.
Москва. Господи, Москва. 43-го. Кажется, они приехали на Казанский. Ну да, Комсомольская площадь. Очень мало машин, допотопные модели, всё больше чёрные. Еле ползут и гудят вовсю.
Девушки в длинных приталенных пиджаках, стриженые или с высокими чубами, с локонами, падающими на квадратные плечи пиджаков. Да не спеши ты, мама!
Идём через стихийную толкучку, торгуют хлебом, американской тушенкой, тряпьём, петушками на палочках.
Подкатывает трамвай.
Глубокоуважаемый вагоноуважатый... Вскочить бы сейчас на подножку, и к Каланчёвке, по Садовому, к Центру. Побродить по той Москве!
За спиной у мамы рюкзак, в руках по чемодану. Яне приказано держаться за хлястик пальто. И так бегом; через площадь к другому вокзалу.
До их станции поезд идёт около часа, а там пешком двадцать минут до их дома с почтовым ящиком на двери.
Яна хнычет, требуя обещанного мороженого. Мама покупает. Полное разочарование. Это никакое не мороженое, а холодный кусок шоколада на палочке.
Яна помнит мороженое в бумажном широком стаканчике, белое, с ванильным вкусом, помнит даже лопаточку.
Мама, наконец, не выдерживает. Получив тумака, глотая слёзы, Яна вгрызается в шоколадку, исходя из принципа "лучше что-то, чем ничего". И тут же блаженно замирает, ощутив на языке, под хрусткой шоколадной корочкой "то самое", довоенное.
Наверное, у всех детей войны столько волшебных воспоминаний связано с едой.
Яна сидит на чемоданах. Липкая, тающая, ванильная, сладкая. Вся в мороженом, сама - одно сплошное мороженое. Мама ушла брать билеты.
Через двадцать минут поезд. Поезд в детство.
А НА ДИВАНЕ ПОДУШКИ АЛЫЕ...
Это уже на всю оставшуюся жизнь. "Сходи за газетой" - будет просить мама по нескольку раз в день.
Через год, два, пять лет... Ей нужна будет не газета.
Ключ от почтового ящика будет висеть на цепочке над ее кроватью, как распятие.
Потом Яна оказалась в зимнем метельном дне.
Взрослые степенно тянулись к клубу. Важно кивнув друг другу, стряхивали с плеч снег и проходили в зал, перегороженный потёртым зелёным плюшем.
Они брали у сидящих за столиками агитаторов бюллетени, проходили к ящику, похожему на почтовый, только побольше, с двумя пальмами по бокам, и спешили опустить сложенные листки в щель ящика.
А затем будто разом расслаблялся какой-то узел, связывающий прежде туго-натуго их движения, жесты, мышцы лица, голос, и там, за дверью, все начинали смеяться, шутить, громко разговаривать, размахивая руками.
Лабиринт. Мгновения, минуты, часы. Яна просачивается сквозь его невидимые стены из одного мгновения в другое. Они, эти мгновения, перетасованы, как колода карт.
Пока мама копается у столика, Яна крутится у таинственной плюшевой шторы, похожей на занавес в театре, куда мама её однажды водила.
"Синяя птица" Метерлинка. Занавес для Яны означал сказку, чудо.
Затаив дыхание, она заглядывает за край зелёного плюша. В полумраке - крохотная комнатка - кабинка. Ничего особенного. Голый стол, стул, на столе - остро отточенный карандаш.
Яна прокралась вдоль занавеса. Ещё одна такая же кабинка.
- Ма, смотри, иди сюда!
Мать хватает её за руку и тащит прочь, нарочито громко, виновато смеясь, как бы приглашая всех посмеяться вместе с ней. Мол, вы уж извините, что с неё возьмёшь, ребёнок!
Вот что означает этот смех - Яна его хорошо знает. Так всегда бывает, когда она сделает или скажет нечто глупое, бестактное, неприличное.
Мама подводит Яну к ящику, подаёт ей бюллетень.
- Опусти. Сама опусти.
И опять по её голосу, выражению лица Яна понимает, что если предыдущий её поступок был оплошностью, то теперь ей даётся почётное право его загладить.
И она, став на цыпочки, суёт листок в щель, и в этот момент что-то вспыхивает, будто молния.
Это фотограф Миша сфотографирует её для отчётной фотовитрины.
Снимок будет висеть на стене в клубе, а им с мамой Миша так и не отпечатает дубликат, хоть и обещал.
Но потом подарит сам снимок.
Мама повесит его на стене над отцовским письменным столом, а Яна, готовя уроки, будет сочинять всякие необыкновенные истории про таинственные кабинки за плюшевой занавеской. Про остро отточенный карандаш на столе, к которому нельзя прикасаться, не то...
Это будут её первые сочинения.
Из зала мама с Яной идут в фойе.
Здесь танцы. Пальто, шапки, платки, валенки свалены на стульях, вдоль стен. На дамах /здесь, в основном, дамы/ яркие летние платья с короткими рукавами.
В фойе холодно, дамы окоченели, особенно нетанцующие, голые руки в мурашках, но дамы крепятся, фасонят, притоптывают ногами в лодочках.
Редко на ком чулки, капрона ещё нет, фильдеперсовые - дефицит, и простые - дефицит, просто босые ноги в валенки и порядок.
Маму танцы не интересуют. Она берет у своей приятельницы - библиотекарши ключ от читального зала и идёт на второй этаж готовиться к сессии.
Яне велено идти гулять, вернуться домой к обеду и ни в коем случае не торчать у патефона.
Патефон - слабость Яны, потому что он тоже - чудо.
Голос и музыка из чёрного репродуктора обычны - звуки бегут по проводам, как электричество. Это Яна знает и понимает. Но патефон...
Больше всего её потрясает даже не сам патефон, а пластинки, хрупкие диски, в каждом из которых уже живёт целиком песня или танец.
С придыханиями певца, звуками оркестра, иногда даже с покашливанием в невидимом зале...
Этого, конечно, не может быть на самом деле, поэтому каждая пластинка - волшебная. И чудо, что её можно по желанию оживить, осторожно опустив на край диска мембрану с иглой.
Яна удивлялась тем ребятам, которые тайком стучали по ящику, царапали ногтем пластинку или старались каким-то образом заглянуть внутрь патефона.
С её точки зрения это было так же нелепо, как искать, где спрятан мотор у ковра-самолёта.
Больше всего ей нравится пластинка, в которой есть слова:
"Пусть муж обманутый и равнодушный
Жену покорную в столовой ждёт..."
Яна представляет себе большую общественную столовую, голодного обманутого мужа за столиком, которому не несут обед, потому что талончики у жены, и она их отдала любовнику, чужому дядьке.
И очень жалела мужа.
" А на диване подушки алые..."
Когда Яна вырастет, и у нее на диване будут красные подушки:
Массовичке Тоне тоже хочется потанцевать, и она доверяет Яне менять пластинки.
Яна ставит самую её любимую - танго из "Петера". Танго называется "медленный танец", но и танцевать его, как в "Петере", не разрешается.
Муся танцует с морячком, который еле передвигает ноги, зажав уголком рта папироску и скользя ленивым взглядом по лицам танцующих "шерочка с машерочкой" женщин.
Какие они все юные - прежде казавшиеся чуть ли не стариками! И она всё о них знает. Могла бы предсказать им будущее, столько бед предотвратить!
Но сцена может лишь бесконечно повторяться.
Пьеса про себя.
Яна спешит к пруду, зажав под мышкой "санки" - сиденье от венского стула.
Ветер швыряет в лицо пригоршни колючей белой пыли, выдувает из глаз слёзы. Яна закутывается в платок по самые брови и остро ощущает вокруг губ, на подбородке мокрую тёплую колкость распаренной дыханием шерсти.
Зима - это запах мокрой шерсти, это едва заметные следы на снегу пока неподшитых и без калош, только что купленных на вырост валенок.
Это даже ещё не звуки, а их предвкушение - где-то там, у пруда, за серой толщей падающего на землю неба, за тишиной, угадывает Яна "своих" - орущих, визжащих, хохочущих, ревущих.
Каким-то щенячьим чувством /наверное есть такое у детства/ - угадывает и кратчайший путь к "своим", спешит, бежит по занесённой тропинке.
Быстрей, быстрей, и не поспевает за сердцем, которое скачет, рвётся вперёд толькиным обручем.
Туда, где темнеет ледяная горка, отполированная дощечками, фанерами, шубами, шароварами.
Несколько секунд от вершины до подножья, несколько секунд чуда, в котором и восторг, и ужас, и боль разбитого носа и обжигающий, крапивный, попавший за шиворот снег.
И хорошо, что уже остановка, и плохо. И жажда, чтоб "ещё".
Нет ли в детских играх какого-то глубинного смысла, символики?
Лёд - тоже чудо. Скоро Яна научится высекать из него радугу и сочинит историю, как дождь с радугой превратились в лёд.
Высечь радугу просто. Нужен лишь небольшой острый камень. Или ударить задним концом конька.
Люська.
* * *
От луга за домом поднимается пар, жаркий, душистый, будто от только ' что заваренного чая.
Прошёл долгий дождь - может, в несколько дней и ночей, и теперь неистовое июньское солнце шпарит вовсю.
Янины носки, сандалии давно промокли, подол хоть выжимай, липнут к ногам длинные стебли травы, ромашек, колокольчиков, сплетаются, мешают идти.
А идёт Яна к плетню - кто-то отхватил от луга небольшой огородик, огородил плетнём.
И уже взошёл на грядке зелёный лучок, а в руке у Яны ломоть хлеба, смоченный подсолнечным маслом, посыпанный крупицами соли.
И если к этому ещё несколько пёрышков лука...
Идёт Яна навстречу своему счастью - не луку, конечно, лук - ерунда.
Сейчас она познакомится с Люськой - и прощай покой.
Понесутся дни сладостные, мучительные, со всякими там переживаниями и острыми ощущениями, жгучими, аж слезы из глаз.
Этот самый лук, перец, горчица и ещё невесть что - такая она, Люська.
Есть у Маршака:
Вот тебе пирожок сладкий.
С луком и корицей,
С перцем и горчицей.
Вот что такое Люська.
Сейчас, сейчас получит Яна свой сладкий пирожок. До Люськи несколько шагов.
Сидит на плетне - одной босой ногой зацепилась за прутья, другой просто болтает - неимоверно грязной, с налипшими комьями глины. Так что Яне вначале кажется, будто Люська в коричневых ботинках.
Солнечный удар. Нокаут с первого взгляда.
Разве может быть на свете другая такая девочка?
Волосы у Люськи перепутаны, как сено в стоге, обломок гребёнки торчит в них, как вилы без ручки.
Платья на Люське никакого, только лиловые штаны, закатанные, как трусы.
Худое, гибкое, как у ящерицы, тельце отливает чернотой, и не разберёшь, где грязь, где загар.
От плеча до локтя у Люськи - татуировка - русалка с рыбьим хвостом.
Но самое замечательное у Люськи - глаза.
Только что они были закрыты - Люська, казалось, дремала, греясь на солнышке...Потом приоткрылись, чиркнули в них узкие щелки - Люська почуяла приближение Яны.
Зафиксировали и тут же захлопнулись, тусклые, равнодушные. Яна глядит в них, будто с улицы в окна.
Но вот чудо - вдруг вспыхнули, брызнули жарким ласковым светом.
Скорей сюда, ко мне, я тебе ужасно рада, я тебя ужасно люблю...
Взаимность! Яна балдеет от счастья, ей всё не верится.
Неужто чудо протягивает ей руку, неужели можно запросто коснуться сплетённого из разноцветных проволок колечка на мизинце чудо-девочки?
Яна коснулась кольца - Люська улыбнулась. Зуб - провал, два зуба - опять провал. Будто черно-белые клавиши.
Яна зажмурилась, благоговейно пожала сухие горячие Люськины пальцы. Проволока от кольца царапнула ладонь.
- Дай куснуть, - сказала Люська.
Зубы-клавиши вонзились в хлеб. влажно скользнули по коже - Яна едва успела отдёрнуть руку с зажатым в пальцах огрызком со следами люськиных зубов...
- Я тебя знаю, - сказала Люська, с трудом шевеля набитым ртом, - Ты из большого дома, у тебя отец погиб и ты вчера с наволкой плавала.
Яна счастливо кивает, проглатывает огрызок, не чувствуя вкуса.
Какой уж тут лук!
- На наволке здорово, - говорит Люська, - Только моя с дыркой.
- У меня ещё одна есть.
- Тогда тащи и айда на пруд.
Яна бежит к дому, но нет, не успеть, не добежать.
Тускнеют краски, наползает туман...
Сейчас перевернётся страница, и она не успеет содрать с подушки новую накрахмаленную наволочку, - первое преступление ради Люськи.
А сколько их будет!
Отвлекать билетёршу Клаву, чтоб Люська прорвалась на "Даму с камелиями", отвлекать сторожа, пока Люська лакомится колхозной смородиной, отвлекать учительницу, пока Люська шпаргалит...
Яна попадалась. Люська - никогда.
Яна считалась хулиганкой. Люська - паинькой.
Яну распекали, наказывали, но она была счастлива.
Это была настоящая страсть - жертвенная, самоотверженная.
Однажды у мамы пропал новенький пуховый берет.
Через несколько дней они столкнулись с Люськой на улице - Люська щеголяла в мамином берете.
Яна ревела, клялась, что подарила берет, прямо силой навязала, а зачем, сама не знает.
Наверное, такая уж она гадкая, и пусть мама её хоть год не пускает в кино, только не жалуется люськиной матери.
Тогда мама сказала, что пусть уж Люська извинит, раз Яна такая чокнутая, но берет ей самой нужен, так что она его забирает.
Но поскольку так нехорошо получилось и на улице холодно, пусть Люська наденет её шерстяной платок с розами и вообще возьмёт его насовсем.
А с Яной она дома поговорит.
Люська ласково щурилась на Яну из-под платка с розами, платок ей очень шёл.
Яна плелась за мамой, готовая вынести любое наказание.
Мама молча войдёт в комнату, швырнёт на диван пальто, злополучный берет и, притянув её к себе, спросит с горьким недоумением:
- За что ты её так любишь?
Этого Яна сама не знала.
Это заболевание почему-то тоже назвали любовью.
Конечно, она не должна была любить Люську. Она должна была тогда любить её, маму.
И теперь, через много лет, она уже совсем не любит Люську, и всё понимает.
Но мамы давным-давно нет, и ничего не исправить.
Яна-партизанка.
* * *
Дворовая игра в войну, в наших и фрицев.
Девчонок если и принимали, то фашистами, которыми быть никто не хотел, и устанавливали обязательную очерёдность. Проигравшие иногда ходили "во фрицах" несколько дней подряд и от унижения порой лютовали, как настоящие фашисты.
Однажды Яна дослужилась до высокой чести быть партизанкой и разрушить мост, который враги соорудили через канаву. Мост состоял из старой двери и нескольких гнилых досок, охранял его Зюка, - младший Зюкин. Был ещё Зюкин - старший, того звали Зюк. Имён их никто не знал.
Яна применила военную хитрость. Подкралась и, спрятавшись за дерево, пустила по течению кораблик из сосновой коры, который мастерски соорудил ей знакомый дяденька.
Кораблика было жалко, но игра стоила свеч.
Зюка, само собой, погнался за приманкой, течение после дождя было сильное, и Яна успела завалить в канаву мост и броситься наутёк.
Обведённый вокруг пальца 3юка, к тому же не поймавший кораблик, без труда догнал партизанку, дал затрещину и взял в плен.
Но, чтобы восстановить мост, надо было выпустить пленницу - верёвки у Зюки не было.
Поколебавшись, разъярённый Зюка решил плюнуть на мост и, покрутив под носом у Яны грязным кулаком, заявил, что не отпустит, пока Яна не скажет, где их партизанский штаб.
Штаб был неподалёку, в сарае у Катьки, но партизанка Яна, разумеется, в восторженном ужасе сказала "Никогда!"
И Зюка под дулом деревянного автомата отвел ее через соседний подъезд на чердак их дома.
По пути им попадались знакомые взрослые, оба чинно с ними здоровались, будто ничего не происходит - вмешивать взрослых в игру категорически не разрешалось под угрозой жестких санкций до конца детства.
- Колись, в последний раз спрашиваю.
Яна яростно мотнула головой.
Зюка впихнул ее на чердак, задвинул снаружи щеколду и прорычал через дверь, что, если она передумает, пусть откроет окошко чердака - это будет условный знак, что она сдается.
А то пусть сидит здесь всю жизнь.
Коварный Зюка придумал так, что она даже окно не имела права открыть. И позвать на помощь не имела права.
Темнело, что-то потрескивало, шуршало, попискивало - крысы, наверное.
Внизу раздавались голоса, топали по лестнице, возвращаясь с работы, потом долго и встревоженно звала ее мать.
Теперь еще и влетит, если она вообще отсюда когда-нибудь выйдет.
Одно твердо знала Яна - окно она не откроет никогда.
Пусть ее даже съедят крысы.
Было уже совсем темно. Обливаясь слезами от страха, Яна молилась Богу бабки Ксении, чтоб Он вмешался, спас:
- Сделай что-нибудь, боженька, миленький, ведь мама за меня волнуется. Ты ей шепни, что я здесь...
И чудо произошло.
Топот по лестнице, смех, дверь распахивается.
Полыхнули по стенам карманные фонарики и ворвались на чердак дети, за ними и взрослые пришли, открыли чердачное окно...
И Зюка был тут же, на нее не смотрел, будто они и не сражались только что насмерть.
Все пришли смотреть салют - только что объявили по радио, взят какой-то город.
Двадцатью артиллерийскими залпами.
Салют над Москвой был виден лишь отсюда, с чердака.
И Зюка был уже совсем не враг, и другие ребята, и даже мама, пригрозившая:
- Завтра в кино не пойдешь, где ты шляешься?
Мама обняла ее, приподняла, чтоб лучше видно было.
Кино это что, мелочи жизни, ну не пойдет. А может, завтра подобреет мама...
И тут вдали за лесом вспыхнуло, расцвело волшебно-разноцветное зарево.
- Ура-а!..
И все хором отсчитывают залпы, и восторженным хором стучат сердца - наши взяли еще один город.
Она, партизанка Яна, сегодня тоже победила, и Бог услышал ее.
Мы все вместе, и Бог с нами.
Остановись, мгновенье...
ЭТОТ ДЕНЬ ПОБЕДЫ.
Май сорок пятого, праздничный салют после парада Победы. Небо то и дело взрывается ликующими неистовыми красками, и море-толпа несет, качает. Подожмешь ноги, и плыви себе. Щека Яны мокрая от чьих-то слез, поцелуев, все без разбору целуют друг друга, свои и чужие, здесь нет чужих, здесь все "наши". Щеку не вытереть - руки не поднять, так тесно.
И все поют, поют, сбиваются, путают слова, затягивают новую песню, и мама поет, кажется, громче и звонче всех, но взгляд все с той же голодной цепкостью обшаривает толпу. А вдруг? В шесть часов вечера после войны?..
Коба, начало пути.
ПРИСУТСТВОВАЛИ: АХ (Ангел-Хранитель), АГ (Ангел-Губитель).
* * *
- Почему ушёл из семинарии незадолго до окончания? – переспросил АХ, - Ладно, давай разберёмся.
Биографы пережёвывают несколько версий: потерял веру в Бога, увлёкся марксизмом, мать забрала домой из-за якобы начинающегося туберкулёза - это версия самой Екатерины...
Иосиф же всё объясняет издевательским режимом и иезуитскими методами в семинарии. Ни о каком атеизме или отступничестве речи не идёт, АГ, и не надейся.
На вопрос немецкого писателя Эмиля Людвига, нет ли у иезуитов положительных качеств, Иосиф сердито отвечает:
- Да, у них есть систематичность, настойчивость в работе для осуществления дурных целей. Но основной их метод - это слежка, шпионаж, залезание в душу, издевательство - что может быть в этом положительного?
- Да это же его автопортрет! - хихикнул АГ, - Нечего туману напускать. Ушёл, потому что в Бога больше не верил, вот и весь сказ.
- А ты сам-то, сын тьмы, - ты ведь знаешь, что Бог есть, "веруешь и трепещешь". Но разве это тебя спасёт?
Давай-ка разберёмся. Положительный или отрицательный ответ на вопрос о вере ничего не решают - сразу возникает следующий вопрос: об имени и сущности твоего Бога, Его учения.
Наш подсудимый не верил в иезуитского бога, суть которого - мелочная слежка, издевательства, а главное - служащего кесарю и угнетателям, которых на каждой странице бичует Писание.
Не защищающего униженных и угнетённых...
"И льстили Ему устами своими, и языком своим лгали пред Ним; Сердце же их было неправо пред Ним, и они не были верны Завету Его."
/Пс. 77, 36-37/
"Выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце.
Над всем издеваются; злобно разглашают клевету; говорят свысока.
Поднимают к небесам уста свои, а язык их расхаживает по земле!
Потому туда же обращается народ Его и пьют воду полною чашею.
И говорят: "как узнает Бог?" и "есть ли ведение Вышнего? "И вот, эти нечестивые благоденствуют в веке сем, умножают богатство."
/Пс. 72, 7-12.
- Ведь что искали, перетряхивая вещи семинаристов?
Книжки и листовки, обличающие "жирных" и пытающиеся хоть как-то заступиться за "малых сих". За которых, кстати, церковники сами обязаны были заступаться согласно христианскому учению.
И прокламации эти порой так напоминали гневные обличения из уст Христа, которыми зачитывался Иосиф!
Сосо нравилось, когда его называли Кобой - по-турецки "Непримиримый".
В его любимой книге "Отцеубийца" одна простая женщина обращается к Кобе с мольбой о заступничестве.
Там так и написано:
"Странно! При организованном управлении, когда начальники, диамбеги, судьи, приставы и всякие другие чиновники наводнили страну, как муравьи, и делали вид, что чинят правосудие, простая, ни в чём не повинная женщина умоляла человека, совершившего убийство, защитить её от несправедливости".
- Вот свидетельство одного из воспитанников духовного училища:
"В первые годы учения Сосо был очень верующим, посещал все богослужения, пел в церковном хоре.
Хорошо помню, что он не только выполнял религиозные обряды, но всегда и нам напоминал об их соблюдении".
/журнал "Безбожник", 1939/.
Мальчик, конечно, не мог разобраться во всех тонкостях православного учения, но он полюбил Бога - заступника униженных и угнетённых, борца за правду, против "хищных вампиров", против лжи и насилия.
И поверил в Него, ненавидящего пожирателей чужих душ и жизней.
Бога, призвавшего и благословившего его, Кобу, стать Его воином.
Иосиф мечтал стать Кобой, непримиримым и бесстрашным борцом против вселенского зла.
Монашеский подвиг, внутреннее делание, монотонные однообразные требы в каком-либо приходе были ему чужды, хотя он и был по натуре аскетом.
"Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи..."
Нет, он жаждал в корне изменить мир.
Он с восторгом перечитывал:
" Ибо дом Мой назовётся домом молитвы для всех народов.
Стражи их слепы все и невежды; все они немые псы, не могущие лаять, бредящие лёжа, любящие спать.
И это псы, жадные душою, не знающие сытости; и это пастыри бессмысленные; все смотрят на свою дорогу, каждый до последнего на свою корысть.
И сказал: ПОДНИМАЙТЕ, ПОДНИМАЙТЕ, РАВНЯЙТЕ ПУТЬ, УБИРАЙТЕ ПРЕГРАДУ С ПУТИ НАРОДА МОЕГО.
А нечестивые - как море взволнованное, которое не может успокоиться и которого воды выбрасывают ил и грязь.
Нет мира нечестивым, - говорит Бог мой".
/56, Ис. 7, 10, 11, 57, 14, 19-21/
"Нет мира нечестивым"... "Непримиримый"...
Коба.
- Вот я и утверждаю, сын тьмы, что положительный ответ на вопрос: веришь ли ты в Бога? – сам по себе ничего не означает, ибо:
1.Ты можешь верить в ложного Бога, то есть твоё представление об Истине вовсе Истине не соответствует.
2.Или не верить в ложного бога, что уже неплохо.
3.Верить в истинного Бога и Его учение, но учению этому не следовать, что явится сугубым грехом. Ибо "Кому много дано, с того много спросится".
Обратись к любому прохожему, даже к прихожанину в храме - во что ты веришь? Хорошо, если один из тысячи верующих ответит что-либо вразумительное.
Большинство, если и верит, то сердцем.
Ну а насчёт учения - тут до сих пор не только споры, но и битвы идут. Не говоря уже о "следовании" этому учению.
Вот, к примеру, идёт война, а военнообязанные на призывной пункт не явились. Дезертиры, под трибунал. А иные невоеннообязанные пришли добровольцами и воюют.
Это как? Кто более угоден Богу?
Через много лет, на полях книжки Анатоля Франса "Последние страницы", где были строчки "Верить в Бога и не верить - разница невелика. Ибо те, которые верят в Бога, не постигают Его", Иосиф напишет:
"Следовательно, не знают, не видят. Его для них нет".
Так что не торопись осуждать Иосифа. Пока мы лишь установили, что он ушёл от бога, мирящегося со злом, благословляющего зло.
Не верил он и в бога Льва Толстого, в непротивление злу насилием.
На полях романа "Воскресение" он пишет: "ха-ха-ха" - там, где автор утверждает, что "единственное и несомненное средство спасения от того зла, от которого страдают люди, состоит в том, чтобы люди признавали себя всегда виновными перед Богом и потому неспособными ни наказывать, ни исправлять других людей".
- Вот уж истинно "Ха-ха-ха!" – захлопал в чёрные ладошки АГ, - Менты откажутся Чикатилл ловить и сажать, а мы тем временем им нашепчем полстраны перерезать...
- Вот видишь!
- Но разве не сам Христос сказал:
"Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую;" /Мф. 5, 39/.
- "Злому", а не "Злу".
"Кто ударит ТЕБЯ", а не другого!
Прощай и люби СВОИХ врагов и обидчиков, но не врагов слабого и обездоленного.
"Избавляйте бедного и нищего, исторгайте его от руки нечестивых."
/Пс. 81, 4/.
Иначе "молчанием предаётся Бог" ...
Предаётся, потому что Бог не может приказывать своим воинам не вступаться за обиженных. Это противоречит вписанному в сердце Закону.
От такого "бога" и народ, и народные защитники уходят в атеизм и берутся за топор.
Что и случилось в царской России.
"ПОДНИМАЙТЕ, ПОДНИМАЙТЕ, РАВНЯЙТЕ ПУТЬ, УБИРАЙТЕ ПРЕГРАДУ С ПУТИ НАРОДА МОЕГО".
"НАРОД МОЙ".
Разве это не богочеловечество грядущего единого Царства, о Котором я ему когда-то напел?
Пылкий, жаждущий истины и справедливости отрок воспринял эти библейские слова, как приказ.
Относящийся не только к еврейскому народу, но и к "купленным дорогой ценой" избранникам Спасителя.
Борьба с Вампирией, обшеством кровопийц, до последнего вздоха.
Он с восторгом подчинился такому "Своему Богу", принял Его в сердце и был Ему верен до конца.
Он никому не навязывал "Своего Бога".
Он отделил церковь от государства, но никогда не принадлежал самому себе, служа Его тайной Воле.
Истязая себя и других, внимая лишь ему слышимому Голосу.
И марксизм, и революция, и личная власть никогда не были для Иосифа самоцелью - лишь средствами исполнить Волю.
- Революция, бунт не могут быть от Бога! Ты, Позитив, говори да не заговаривайся!
- Ну, во-первых, это не только моя точка зрения, что я обязательно докажу в следующей части.
А, во-вторых, я же говорю - революция была для Иосифа лишь средством.
Впоследствии он отступил и от революции, и от марксизма, согласно Воле.
- Ого!
- Часть, верная Целому, должна смиряться перед личными амбициями,но не смотреть спокойно, как одни клетки пожирают других, ибо это - рак. Нужна хирургическая операция, которая осуществляется воинами Божьими по Воле Хирурга.
Я говорю о революциях.
"... И будет пасти их жезлом железным; как сосуды глиняные, они сокрушатся, как и Я получил власть от Отца Моего ".
/Отк. 2, 23/
Иосиф ушёл из семинарии, служители которой уничтожали книжки, разоблачающие их ложь и лицемерие. Которые, как вампиры, почему-то боялись Света.
- Ваше ведомство уже и революции устраивает! - возмутился АГ, - Будто не я нашептал Иосифу, подговорив бросить семинарию.
Мол, с твоими-то способностями и умом проповедовать каким-то полуграмотным старухам в провинциальном приходе...
Ну, пусть в Тифлисе - предел мечтаний. Да ещё когда "Русская церковь в параличе"...
Не кривись, это не я, это Достоевский сказал...
Будто не я подсовывал ему весь этот бред, что человек произошёл от мартышки и вследствие этого факта должен свершить мировую пролетарскую революцию...
- А Иосиф лишь посмеивался и вспоминал, как его дружки-пролетарии дрались в пыли из-за горстки монет, брошенных какой-то шлюхой...
Нет, его на мякине не проведёшь.
Он знал, что такое первородный грех, что "жертва" - лишь изнанка упыря.
Потенциальный вампир, ждущий своего часа.
Обожествление революции - чепуха! Революция - всего лишь вскрытие гнойника.
Первым оборотнем был твой хозяин, АГ. Бывший Денница, светлый ангел, ставший Князем тьмы.
Затем – Каины, Иуды вместе с толпами жителей Иерусалима, орущих то "Осанна!", то - "Распни его!"
Оборотень, вампир - в душе каждого - это Иосиф прекрасно усвоил.
Твой звериный двойник с разросшимися когтями, зубами, пузом, гениталиями, который нашёптывает:
"Не слушайся Бога - тогда сам будешь как Бог..."
Если не убьёшь его в себе, его рано или поздно убьёт Свет, ибо эти твари не выносят света.
Стыдишься, чувствуя его в себе, ужасаешься ему?
Вбиваешь в него осиновый кол или взращиваешь, питаешь чужой кровью - вот вопрос вопросов.
Ибо тогда он станет твоей сутью и убьёт тебя!
Рано или поздно придёт Свет и убьёт тебя, ставшёго зверем.
Ибо вампир не выносит Света.
Вот во что верил мой подзащитный до конца дней своих.
Я сам напел ему это в Третьей Песне о Главном.
- А у меня на все твои измышления, Позитив, есть одна цитатка:
"Там, в кругу русских рабочих - освободителей русских народов и застрельщиков пролетарской борьбы всех стран и народов, я получил своё третье боевое революционное крещение.
Там, в России, под руководством Ленина, я стал одним из мастеров от революции».
Это 1926 год, ответ тов. Сталина на приветствия.
Это что, лицемерие?
Но какой пафос... "Третье крещение"... - это ли не кощунство, отступничество?
- Ну, во-первых, здесь всего лишь образ, пусть не очень удачный. Иосиф вообще часто употреблял слова и изречения из Писания.
- А эта его клятва выполнять "заповеди Ленина, держать в чистоте великое звание члена партии, как зеницу ока беречь единство партии, всеми силами крепить союз рабочих и крестьян, укреплять союз республик, быть верными принципам Коммунистического Интернационала"...
И вообще вся эта "клятва" напоминает по форме православную церковную службу...
Это что, тоже тактика?
- Разумеется.
Партия для него - это охранная служба Антивампирии.
Союз республик рабочих и крестьян - основа укрепления Антивампирии /так мы назовём бывшую "Святую Русь"/.
Принципы Коммунистического интернационала - красные флажки, которыми обложены волки...
И во всём этом - ничего враждебного Воле. А может, и прямая Воля.
Перед нами - клятва начальника охраны /Иосиф выступал от её имени/ новорожденного государства, противостоящего "лежащему во зле" миру.
Пусть даже силами зла...
А православная риторика - ну что ж, - воин Иосиф использует своё оружие. Которым он лучше всего владеет.
Нет здесь никакого отступничества, Негатив. Повторяю, и партия, и революция, и Интернационал для Иосифа - лишь средства.
Позволь тебе по этому поводу напомнить про жезл Моисея:
"И сказал ему Господь: что это в руке у тебя? Он отвечал: жезл.
- Господь сказал: брось его на землю. Он бросил его на землю, и жезл превратился в змея, и Моисей побежал от него.
И сказал Господь Моисею: простри руку твою и возьми его за хвост. Он простёр руку свою и взял его; и он стал жезлом в руке его".
/Исх. 4, 2-4/
Сам змей, заклятый враг человека, по Воле Божьей может стать жезлом, помогающим в пути.
* * *
"Он сойдёт, как дождь на скошенный луг, как капли, орошающие землю.
Во дни его процветёт праведник, и будет обилие мира, доколе не престанет луна.
Он будет обладать от моря до моря и от реки до концов земли. Падут пред ним жители пустынь, и враги его будут лизать прах. И поклонятся ему все цари; все народы будут служить ему.
Ибо он избавит нищего, вопиющего, и угнетённого, у которого нет помощника.
Будет милосерд к нищему и убогому, и души убогих спасёт.
От коварства и насилия избавит души их, и драгоценна будет кровь их перед очами его.
Будет обилие хлеба на земле, на верху гор; плоды его будут волноваться как лес на Ливане, и в городах размножатся люди, как трава на земле.
Будет имя его вовек; доколе пребывает солнце, будет передаваться имя его. И благословятся в нём племена; все народы ублажат его.
/Пс. 71, 6-17/
Кусок сахара.
Двойка в тетрадке, жирная, красная, встала на дыбы, как взбесившийся червяк, и я, дрожа от омерзения, срисовываю с нее ряды двойников.
Десятки лиловых червяков с завязанными хвостами. Когда я завязываю им хвосты, из-под пера брызжут липкие жирные кляксы - на тетрадку, на пальцы, на платье - они везде, мерзкие лиловые следы раздавленных червяков.
Бросаю ручку. Лиловые слезы капают на тетрадь.
- Дур-ра!.. раздраженно кривится Люська, - Ме-е... Дур-рында! Во, видала?
Люськины двойки тонкие и изящные. Горделиво плывут они друг за другом по строчкам, выгнув грациозные фиолетовые шеи, и это, конечно, волшебство, как и все, связанное с Люськой.
А волшебство - всего лишь новенькое дефицитное перышко "уточка", которое забрала у меня Люська, подсунув взамен свое, с разинутым, как у прожорливого птенца, клювом.
- Слышь сюда, - люськины глаза сверкают, горячий шепот обжигает, будто пар из чайника, - Развалины у вокзала знаешь?
- Это куда бомба попала?
- Ну!.. Там на стройке немцы работают. Взаправдышные.
- Врешь!
- Во! - блатной люськин жест: грязным ногтем большого пальца чиркнуть по зубам и шее означает самую страшную клятву. Мгновенно высыхают слезы. Немцы... Ужасные человекоподобные существа с окровавленной пастью, клыками и ножом за поясом, созданные грабить, жечь, убивать. Мистические носители зла, вроде Кащея, бабы Яги или Бармалея. Такие, как в книгах, плакатах, карикатурах. Живые немцы... Ой-ёй!..
- Сбегаем поглядим?
- Да-а, хитренькая...
- Вот дурында, мы же их победили, чего бояться-то? Они же пленные!
- Они что, привязанные?
- Да ничего они нам не сделают, у них все ружья отобрали, дур-рында. Ну?
Уж эти Люськины глаза!
Мы крадемся вдоль сплошного дощатого забора стройки, замирая от страха, слышим редкие отрывистые звуки чужой речи. Должна же где-то быть щель! Одна из аксиом, которой мы научились в недолгой своей жизни - заборов без дыр не бывает. Хоть одна-единственная...
И когда мы находим эту одну-единственную, из-за угла появляется часовой. Это наш часовой, в пилотке и с ружьем. Он не смотрит на нас с Люськой. Он смотрит на женщину в короткой юбке. Та, чувствуя его взгляд, неспешно проходит мимо, покачивая бедрами. В руке у нее авоська с морковью.
- Тю-у!
- Чего тю-то? - весело оборачивается она к солдату.
- Угостила б морковочкой...
- Морковочки ему, много вас таких, - а сама уже остановилась, смеется, и часовой смеется, тянет к себе авоську.
- Лезь! - приказывает Люська.
- Да-а, почему я?
- Дур-рында, я ж тебе, как подруге, чтоб все поглядела... Я караулить буду, - шипит Люська и запихивает меня, упирающуюся, в дыру. Задвигает доской.
Дергаю доску - безрезультатно. Люська навалилась с той стороны.
- Ш-шш, часовой...
Первое желание - плюхнуться на землю и так лежать в по-осеннему редком кустарнике у забора, пока Люська не выпустит. А может, зареветь во весь голос этому самому часовому с ружьем? Он хоть и с ружьем, зато наш, а эти...
Я сижу на корточках, одной рукой судорожно сжимая портфельчик, другой прикрывая глаза. Я трусиха, страус. Меня не видно, потому что я сама себя не вижу.
От земли пахнет грибами.
Они где-то неподалеку, переговариваются. Все же любопытство пересилило. Глянула. Сперва одним глазом, потом двумя.
Вот те на! Там, у разрушенного здания, двигались обыкновенные люди. И не как немцы в кино - истерически визжащие, с искаженными лицами, беспорядочно дергающиеся, как марионетки. Эти двигались размеренно и в то же время быстро. Одни что-то размешивали в огромном корыте, другие таскали ведра и носилки, третьи обколачивали цемент со старых кирпичей - и все это деловито, даже весело, подчиняясь старшему с черной повязкой на глазу.
Какие же это немцы, это и не немцы вовсе! Наврала Люська. Обычные люди. Мало ли кто говорит не по-нашему? Украинцы, например, грузины. Цыгане тоже не по-нашему говорят...
Тот, с черной повязкой, поглядев на часы, что-то крикнул, они расселись мигом вокруг костра, над которым дымился котелок. Мгновенно у каждого оказалось по миске с ложкой, бойко застучали ложки по мискам. Строители перебрасывались словами, пересмеивались...
И наш часовой тут же с миской и ложкой, отложил ружье, расположился на травке вместе с этими. И они ружье не хватают, чтоб его убить. Вот он им что-то сказал, они разом загоготали, и наш посмеивался, грызя отвоеванную-таки морковку.
- Ну?..
Сунулась в щель люськина физиономия с косящими от любопытства хищными глазками. И я отомстила. Зашипев на Люську, задвинула доску, сама навалилась спиной.
Нет, конечно, никакие это не немцы. Даже обидно. Надо придумать, что бы такое рассказать Люське...
И тут я увидела, что к забору, к кустам, прямо на меня идет человек. Один из этих. Долговязый, костистый, в хлюпающих сапогах со слишком широкими голенищами.
Цепенею от ужаса и в ту же секунду понимаю, что он меня не видит. Что он идет к забору по своим вполне определенным естественным надобностям.
Остается лишь зажмуриться, я - страус воспитанный. Томительно ползут секунды, ползут по голым ногам и кусаются злые осенние мухи. Терплю. Наконец, слышу его удаляющиеся шаги. Но тут проклятая Люська дергает сзади доску, доска скрипит, с треском ломается где-то совсем рядом сухая ветка и...
Кто кого больше испугался? Его лицо и шею заливает краска, и я понимаю, что он рыжий, хотя волосы, торчащие из-под смешной, как у гнома, шапки, не рыжие. Зато веснушки рыжие. Потом он улыбается совсем не как немец.
Я тоже отвечаю улыбкой.
Он спрашивает: - Ты что здесь делаешь?
Я догадываюсь, о чем он спросил, хотя не поняла ни слова. Просто именно это спросил бы любой другой на его месте. И ответила: "Просто так".
Еще он спросил, кивнув на портфель: - Из школы?
И опять я поняла - что ж тут было не понять?
Тогда он садится рядом, вытянув ноги в стоптанных сапогах , а потом, спохватившись, спрашивает, можно ли сесть.
Я разрешаю. Он достает кисет и просит разрешения закурить. Я опять разрешаю.
Удивительно, что я все понимаю, не понимая ни слова! Потом он стучит себя по груди и сообщает, что его зовут Курт. А я говорю, что меня зовут Яна.
Он оживляется, что-то мне втолковывает - не понимаю. Тогда он просит у меня портфель и рисует на промокашке девушку на коне. Рисует он здорово. И пишет: "Jana."
Пишет он не по-нашему. И я спрашиваю: Вы вправду немец?
- Я, - говорит он.
- Ты, - киваю я, - Ты разве немец?
Да, - отвечает он по-русски, - Я есть немец.
Наверное, что-то меняется у меня в лице, потому что он поспешно лезет в карман линялой гимнастерки и достает фотографию женщины с очень красивыми белыми локонами до плеч. Женщина сидит в плетеном кресле под деревом, рядом - конопатая девчонка с мячом, и конечно же она - дочь этого Курта и женщины с красивыми локонами. Девчонка как девчонка, немного похожа на Капустину из второго "Б".
Я хочу сказать немцу, что его дочь похожа на Капустину, но пока соображаю, как же будет по-немецки "Капустина", он протягивает мне жестяную коробочку. В коробке белеет кусок сахара. Поколебавшись, беру и говорю "спасибо". Такого куска, если его поколоть, на пять стаканов хватит. Вот так немец!
А он рассовывает по карманам кисет, жестянку, фотографию, руки у него дрожат и дрожит голос, когда рассказывает, что дочь его такая же, как я, и дрожат губы, и тут тот, с черной повязкой, что-то кричит, и мой немец мгновенно вскакивает, вытягивается - руки по швам, а потом, так же мгновенно опять присев (слышу, как коленки хрустнули) судорожно прижимает к груди мою голову. Этот запах. Пота, табака, и еще чего-то полузабытого, имеющего отношение к довоенному нашему миру, отцовскому ящику с помазками и лезвиями, куда мне не разрешалось лазить.
Лицо немца, впечатанное в серую оправу осеннего неба. Дрожащие губы, дрожащие на побледневших скулах конопатинки, глаза, наполненные влагой, напряженные, немигаюшие, - и вот они тонут, как лодки, захлестывает влага покрасневшие веки-борта...
Немец бежит к тому, с черной повязкой, хлюпают на ногах слишком большие сапоги.
За забором часовой свистит и орет на Люську. Слышу, как она удирает.
Через полчаса, много лет тому назад, не найдя сбежавшей Люськи, я помчусь домой, чтобы сообщить свое потрясающее открытие.
Немцы - тоже люди.
Они умеют любить и даже плакать, у них тоже есть дети, и они скучают по своим детям.
Я лечу как на крыльях, сжимая в кулаке великое доказательство - кусок сахара. Баба Яга обернулась феей, зло - добром. И это добро подарю миру я, Синегина Яна.
Коричневая дверь с ромбами, стон расшатанных ступенек, скользят кулаки по дерматину. Испуганное мамино лицо. Выпаливаю ей про немца и вижу, вижу, что с каждой секундой мы все больше не понимаем друг друга, и не знаю, почему - ведь все так хорошо и ясно!
Разжимаю, наконец, кулак с "великим доказательством".
Мама смотрит в каком-то оцепенении на волшебный кристалл, сияющий белизной в полутьме передней, и вдруг лицо ее искажается, ребро ладони гильотиной обрушивается на "доказательство".
Яростно, исступленно топчут его каблуки, превращая в грязное крошево.
Вечером, когда стихнет, наконец, мой отчаянный рев, и мы с мамой помиримся и засядем за уроки, я, снова закручивая хвосты двойкам, буду мучительно размышлять - как же совместить мамино ненавидящее:
"Они убили твоего отца! А бабушку с дедушкой... Там, в оккупации..."
- как совместить это с девчонкой, похожей на Капустину, с его дрожащим голосом, дрожащими губами, с конопатинами на побледневших скулах, с тонущими лодками-глазами?..
Ведь и то, и другое не было ложью - это я чувствовала безошибочной детской интуицией. Как же совместить эти две несовместимые правоты?
Смертельная недоуменная обида на саму эту несовместимость, нарушившую гармонию моего тогдашнего мира, в котором зло было злом, добро - добром, и уж если оборачивалось зло добром, то взаправду и насовсем, чтобы все были счастливы, а не топтали это добро каблуками.
Воспоминание о крушащих маминых каблуках долго будет мучить, ныть во мне, как заноза.
Пока однажды не исцелит меня сон, странно чудесный, который я никому не расскажу - ни маме, ни Люське, но который запомню навсегда.
В этом детском моем сне все дивным образом переплетётся, все станет всем.
Там я буду сидеть на коленях отца, на том залитом солнцем довоенном берегу Клязьмы, куда отец однажды возил нас с мамой на мотоцикле с коляской.
Но я буду не только мною, но и конопатой девчонкой, похожей на Капустину, и самой Капустиной. А у мамы будут локоны до плеч, потому что она станет и той блондинкой с фотографии.
А обнимающий меня отец будет одновременно Куртом, этим моим немцем.
И в руке у меня окажется мяч.
И тот наш довоенный день станет тем их днем, когда остановилось мгновенье.
И дерево, и плетеное кресло, и берег Клязьмы, и жужжащие пчелы будут и теми, и этими.
И небо, и облака.
И мы все будем радоваться, что все так просто, чудесно разрешилось.
И что так будет всегда, и июнь сорок первого никогда не наступит.
И запущенный отцом воздушный змей белой печатью скрепит остановившееся время.
Кое-что о масонах.
Присутствовали:
АГ (Ангел-Губитель), АХ (Ангел-Хранитель Иосифа).Иоанна и билетёрша тётя Клава (за кадром).
Свидетели:
Пётр Чаадаев - мыслитель и публицист, Антоний (игумен Черменецкого монастыря, 1848г), поэт и писатель А. К.Толстой, святой Кирилл Александрийский, масон брат Франклин, масон брат Дельпаш, историк Лев Тихомиров, поэт и писатель Александр Пушкин.
Снова полутьма просмотрового зала, трещит проектор, ноет стиснутое меж кресел тело Иоанны.
- Все твои измышления нуждаются в доказательствах, - заявляет АГ. -Нужны документы, свидетели..."Иосиф - богоданный правитель!" - это же чушь.
-То не я сказал, а патриархи, Сергий и Алексий Первый, и архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), кстати, известный хирург, получивший сталинскую премию первой степени за работу о гнойной хирургии.
Но я о другом. Давай проследим, когда идея "Святой Руси" дала трещину и князья, а за ними и некоторые священнослужители перестали пасти овец, а стали их, грубо говоря, стричь и жрать, нарушая повеление Божие, которое мы уже здесь неоднократно приводили.
Князья, "отцы и защитники" малых сих, постепенно превращались в хищников, соблазняясь сами и служа соблазном для народа Божия, "купленного дорогой ценой" - кровью Спасителя. Начнём с того, что всякая цивилизация сравнима с живой клеткой.
- Дались тебе эти клетки...
- Культ или тип религии - ядро.
Культура - мантия.
Общественное устройство - оболочка.
Цивилизация, в которой нет ядра - веры, культа - бессмысленна и обречена. По Замыслу культура и государство должны служить ядру, а не наоборот.
В 1054 году произошёл раскол христианской церкви на восточную и западную. На православных и католиков, а затем и реформаторов - протестантов.
В 1453 году главная православная кафедра перешла из Константинополя в Москву и Филофей сказал свою знаменитую фразу, что Москва отныне -Третий Рим, " а Четвёртого - не бывать".
Финансовая олигархия стала у западной церкви самоцелью. Православная - ещё какое-то время держалась. Смысл православия был во внутреннем /Образ Божий/ самоутверждении человека, а не во внешнем, материальном /счёт в банке/.
"Нельзя одновременно служить Богу и Мамоне", - сказано в Писании.
"Буржуа хочет количественной бесконечности, но не хочет бесконечности качественной, которая есть вечность", - считал религиозный философ Ник.Бердяев.
А Александр Пушкин написал по этому поводу "Сказку о рыбаке и рыбке", где жадная старуха вознамерилась заставить Золотую Рыбку служить ее похоти и быть у неё "на посылках".
Что из этого вышло, мы хорошо знаем.
Церкви, как явления Бога в человеческой истории, которую "Врата ада не одолеют", мы ни в коем случае касаться не будем. Мы будем говорить о церкви, как социальном институте, и о теократическом государстве, то - есть провозгласившем своей целью служение Богу.
Если такая церковь и такое государство, отступив от своего призвания, начинают служить Мамоне, порабощению одних братьев другими, при этом пытаясь освящать свои деяния Божьим Именем, они тем самым "отдают Божье кесарю".
И служат страшным соблазном, результатом которого может явиться отпадение от церкви, хула на Бога, прямое отрицание бытия Божия.
- Тебе скучно, бес? Но без такого исторического, философского и религиозного экскурса нам никогда не разобраться в роли Иосифа в Замысле.
- Ладно, валяй, - прошипел АГ, - можно я покурю?
- Только не дыми в лицо.
Итак, уже при Иване Грозном цари руководили церковными делами и церковь была подчинена государству. Божие отдавалось кесарю.
Один монах тех лет писал с горечью:
"Безумное молчание, истину царям не смети глаголати. Безумное молчание, не смети глаголати истину своим царям"!
В то время возникла легенда о Граде Китеже, раскольники уходили в леса и обличали "царей-антихристов".
При крепостном праве дворяне-помещики были народу уже не "отцами и братьями", а рабовладельцами.
Крепостное право, как и западное вольнодумство, было глубоко чуждо подлинному христианству.
Пропасть между народом и верхами растёт, официальная церковь, за редким исключением, делает вид, что ничего не происходит.
Неудовлетворённые официальной церковностью, в которой всё более ослабевал дух, русские просветители искали истину в масонстве.
Новиков за это получил 15 лет крепости.
Потом - декабристы, всякие тайные общества...
- Страшно далеки от народа, но разбудили Герцена, -фыркнул АГ, -слыхали.
- Герцен - это позже.
А пока происходило страшное - зарождающаяся великая русская литература искала Истину вне церкви, которую отождествляли с несправедливым государством.
Это было своего рода восстание против царской России.
Увлечение Гегелем, Сен-Симоном, Фейербахом, Фурье и, наконец, марксизмом носило во многом религиозный характер.
"Не через Родину, а через истину лежит путь к небу", - сказал Чаадаев, - Теперь страшен не раскол, а общеевропейское безбожие.
Все европейские учёные теперь празднуют освобождение мысли человеческой от уз страха и покорности заповедям Божиим..."
"Если восторжествует свободная Европа и сломит последний оплот - Россию, то чего нам ожидать, судите сами.
Я не смею угадывать, но только прошу премилосердного Бога да не узрит душа моя грядущего царства тьмы."
/из письма игумена Черменецкого монастыря Антония Оптинским старцам/1848/.
- Так что отнюдь не большевики ввели на Руси безбожие.
Оно, как соблазн, пришло с Запада и пало на благоприятную почву недовольства нехристианской сутью государства российского, поддерживаемого православной церковью.
Свидетели? - пожалуйста.
"Поток-богатырь", А.К.Толстого:
И во гневе за меч ухватился Поток:
"Что за хан на Руси своеволит?"
Но вдруг слышит слова: "То земной едет бог,
То отец наш казнить нас изволит!"
Удивляется притче Поток молодой:
Если князь он, иль царь напоследок,
Что ж метут они землю пред ним бородой?
Мы честили князей, но не эдак!
Да и полно уж вправду ли я на Руси?
От земного нас бога Господь упаси!
Нам писанием велено строго
Признавать лишь небесного Бога.
И в другое он здание входит:
Там какой-то аптекарь, не то патриот,
Пред толпою ученье проводит:
Что, мол, нету души, а одна только плоть,
И что если и впрямь существует Господь,
То он только есть вид кислорода,
Вся же суть в безначалье народа.
Итак, поклонение кесарю. Как результат - безбожие.
А сочувствие к угнетению народа, больная совесть элиты привели к идеализации и даже обожествлению народа, то - есть новому идолопоклонству:
И, увидя Потока, к нему свысока
Патриот обратился сурово:
"Говори, уважаешь ли ты мужика?"
Но Поток вопрошает: "Какого?"
"Мужика вообще, что смиреньем велик!"
Но Поток говорит: "Есть мужик и мужик:
Если он не пропьёт урожаю,
Я того мужика уважаю!"
"Феодал! - закричал на него патриот -
Знай, что только в народе спасенье!"
Но Поток говорит: "Я ведь тоже народ,
Так за что ж для меня исключенье?"
Но к нему Патриот: "Ты народ, да не тот!
Править Русью призвАн только чёрный народ!
То по старой системе всяк равен,
А по нашей лишь он полноправен"...
- Прекрасное свидетельство, поздравляю, - прошипел АГ, нещадно дымя серой. - Тут тебе и человекобожие, и атеизм, и идолопоклонство в одном флаконе.
Неужто 1871 год?
- Погоди, ещё не всё:
Тут все подняли крик, словно дёрнул их бес,
Угрожают Потоку бедою,
Слышно: почва, гуманность, коммуна, прогресс,
И что кто-то заеден средою.
Меж собой вперерыв, наподобье галчат,
Все об общем каком-то о деле кричат.
- То есть, "Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног!"
* * *
"Существуют, - говорит святой Кирилл Александрийский, - следующие три учреждения, от которых зависит благосостояние городов и стран:
царская власть, подчинённые правительственные должности и превластное священство.
Если они пребывают в хорошем состоянии, соответственно каждому из них, то все зависящие от них дела находятся в благоустроенном виде и подчинённые благоденствуют.
Но если они захотят предпочитать превратную стезю и по ней тот час же начнут ходить, то всё придёт в нестроение и как бы в опьянении устремится к погибели.
Как во время боли, поражающей телесную голову, необходимо ей сочувствуют и соболезнуют остальные члены, так и когда начальники уклонились ко злу со склонностью к порокам, подчинённые необходимо развращаются вместе с ними"...
- Постой, тут что-то про масонов. Это уже по твоей части...
Локк, Вольтер, Дидро, Монтескье, Жан-Жак Руссо...
Здесь утверждается, что "Декларация прав человека" 1776 года составлена масонами Джеферсоном и Франклином, а лозунг "Свобода, равенство и братство"...
- А что с лозунгом? Прекрасный лозунг!
- Не мне тебе говорить, сын тьмы, что здесь речь идет о свободе внешней, которая в "лежащем во зле мире" именуется "отвязанностью". Когда всё решает право сильного - безразлично, верхов или толпы.
Следовательно, никакое равенство невозможно, не говоря уже о братстве...
А масонство толкует именно о "Всемирном братстве".
Соединённые Штаты Европы, потом Соединённые Штаты Мира...
Вот твой свидетель, брат Франклин, сказал на 1-м интернациональном Конгрессе масонов в Париже в 1889 году:
"Настанет день, когда народы, не имевшие ни 18 века, ни 1789 года, сбросят узы монархии и церкви.
Этот день уже недалёк, день, которого мы ожидаем.
Этот день принесёт всеобщее масонское братство народов и стран. Это идеал будущего. Наше дело ускорит рассвет этого всеобщего мирового братства".
- Очень красиво! Что тебя не устраивает?
Всемирная революция, всеобщее братство - разве это не христианская идея?
- Такая идея уже была, когда Вавилонскую башню строили.
Всякая дерзновенная коллективная попытка во грехе забраться на Небо - утопия, противоречащая Замыслу.
Никакого "всеобщего братства" на земле быть не может в силу человеческой самости и греховности.
Жатва Господня - это чистая пшеница, а не сорняки:
"И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать.
Сойдём же, и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого.
И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город".
/Быт. 11, 5-8/.
Таким образом, каждая нация, каждый народ несет в замысле свою особую функцию, идею, у неё свой язык и свой путь к Небу.
А в день Пятидесятницы, после Вознесения Спасителя, "все они были ЕДИНОДУШНО вместе".
/Речь идёт об учениках Христовых. Подчёркиваю "единодушно вместе", а не "тела вместе", "умы вместе" или "страсти вместе", как чаще всего бывает на земле/.
"И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них.
И исполнились все Духа Святого и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать.
Когда сделался этот шум, собрался народ и пришёл в смятение; ибо каждый слышал их говорящим его наречием".
/Деян. 2;1, 3, 4, 6/
Язык Духа и Святости - вот единый язык Неба.
- А Иосиф? - Разве он не строил это самое "Всеобщее братство"?
- Иосиф-то? Ха-ха-ха! - как бы он сказал.
Иосиф строил Антивампирию и ничего больше.
"Одна, но пламенная страсть".
"Носители государственной власти - враги масонства. Так называемая государственная власть более страшный тиран, нежели церковь", - написано в масонском журнале.
- Да, это не Иосиф, - согласился АГ.
" Только благодаря союзу левых, главной ячейкой которого будет ложь, мы восторжествуем. Мы должны сгруппировать всех республиканцев, радикал-социалистов, коллективистов и даже в союзе с коммунистами выработать программу"
/Брат Дельпаш, речь на конвенте Великого Востока/
- Ваши делишки, АГ?
А раскол православной церкви?
Император Павел Первый и Лефорт были в Голландии приняты в Тамплиеры, начались гонения на православие со стороны масонов-протестантов.
И, наконец, отмена ПАТРИАРШЕСТВА.
Которое, между прочим, восстановил Иосиф.
"Унижая церковь в глазах народа, Пётр рубил один из самых глубинных и питательных корней , на котором стояло, росло и развивалось дерево самодержавия". (Лев Тихомиров "Монархическая государственность".)
- При Екатерине Второй Фармазоны захватили науку в России. Лишь после обличений архимандрита Фотия ложи были закрыты.
И первая волна увлечения революцией:
"Тираны мира! трепещите!
А вы, мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!
Увы! куда ни брошу взор -
Везде бичи, везде железы,
Законов гибельный позор,
Неволи немощные слезы;
Везде неправедная Власть
В сгущённой мгле предрассуждений
Воссела - Рабства грозный Гений
И Славы роковая страсть.
Иосиф очень любил эти стихи. За сто лет до революции написаны, между прочим.
А вы -
"Иосиф, Иосиф"...
Ну и крестьянские волнения, декабристы...
- Почему же ты не напел Иосифу, что идея монархии - часть Замысла?
- Потому что это вовсе не так, - заявил АХ.
Даже Иоанна в тесном своём убежище дёрнулась от удивления.
А АГ пустил такой клуб серного дыма, что закашлялся.
И Яна снова оказалась в осени сорок пятого года
Фасоля.
* * *
Осень сорок пятого. Наш первый "Б". Латаный, штопаный, перелицованный, с холщовыми и брезентовыми сумками (редко у кого портфельчик), а в сумках чего только нет!
Гильзы от патронов, а то и настоящие патроны, трофейные губные гармошки, заводные лягушки, куски подсолнечного и макового жмыха - лучшего лакомства нашего детства.
Я и Люська по очереди лезем под парту мусолить огромный, твердый как камень кусище, выменянный только что на мой альбом для рисования.
Учительница пения Фасоля (то ли от Фа-соль-ля, то ли оттого, что волосы надо лбом она укладывает тугой белесой фасолиной) аккомпанирует на гитаре.
Пианино в школе нет, а гитара хоть и считается мещанским инструментом, зато гораздо легче баяна, с которым Фасоля не справляется, потому что она перенесла блокаду и очень ослабела.
Я не ленинградка и представляю себе блокаду чем-то вроде непосильно тяжелой бетонной плиты, которую согнувшись несет на себе наша Фасоля.
Говорят, что теперь Фасоля немного не в себе.
Все свободное время она мастерит из разноцветных лоскутов и обрезков меха забавные куколки, фигурки птиц и зверей, но не на продажу ( говорят, что тогда бы Фасоля могла как сыр в масле кататься).
Это бы все поняли. И все бы поняли, если б она просто дарила ребятам зверюшек. Продавала - для выгоды, дарила - из-за доброты. Всё было бы понятно.
Но Фасоля не была ни доброй, ни корыстной, она была не в себе - это было ясней ясного.
Дважды в неделю она устраивала у себя дома сольный концерт.
Надевала черное узкое платье с глубоким вырезом, туфли на высоких каблуках, тщательно причесывалась, зажигала на стареньком пианино свечи и по два-три часа играла Шопена, Чайковского, Бетховена, Моцарта...
Те взрослые, кому случайно удалось ее послушать, говорили, что играет она замечательно, однако взрослых она никогда не приглашала на эти концерты.
Только нас, ребят.
Хотя, понятно, что уж, конечно, не Бетховен и Гайдн привлекали первоклашек, а эти самые зверюшки, которые Фасоля дарила каждому после концерта.
Она даже не скрывала, что потому и гнется ночами над игрушками, чтобы заманить нас к себе.
"Они хотят научиться любить и понимать серьезную музыку, - говорила Фасоля. - А такое желание достойно вознаграждения.
Я уверена, - наступит день, когда они откажутся от этих безделушек и скажут:
"Дорогая Антонина Степановна... "
Но такой день всё не наступал - кому была охота отказываться от "фасолят", когда за каждого зайца можно было получить коробку цветных карандашей, несколько стаканов семечек или кататься в парке на карусели, пока не затошнит?
- Мы белые снежиночки,
Спустилися сюда,
Летим мы как пушиночки,
Холодные всегда,
- тянет класс под аккомпанемент фасолиной гитары.
Мы с Люськой по очереди мусолим под партой жмых.
- Синегина, я всё вижу. Ну-ка, иди сюда. И ты, Новикова. Сейчас я отстучу мелодию.
Т-сс, слушают все...
Тук-тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук...
- Ну, Синегина?
Молчу, изображая интенсивную работу мысли.
Люська, страдальчески морщась, просится в туалет.
Класс хохочет.
- Тс-с... Ладно, Новикова, иди.
Ну, Синегина?
- "Катюша", - наобум говорю я.
Ужасно хочется отпроситься вслед за Люськой, но это, разумеется, нереально.
- Ничего похожего на "Катюшу". Кто угадал?
- "Где ж вы, очи карие"? "Варяг"? - галдит класс.
- При чем тут "Варяг"? Да вы послушайте...
Тук-тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук...
Мы молчим.
- "Николай, давай закурим", - вдруг изрекает с задней парты второгодник Седых Валька.
- В чем дело, Седых?
- Спички есть, бумаги купим, - не унимается Валька.
Мы гогочем.
- Прекрати безобразничать, Седых.
- Так то ж вы отстучали, - обиженно басит Валька, - "Николай, давай закурим!"
Класс веселится.
- Ох, ну конечно же... Да перестаньте вы, Валя прав.
Верно, есть такие слова на музыку "Барыни". Валя угадал правильно.
Я отстучала русский народный танец "Барыня". Молодец, Седых!
Когда Фасоля радуется, то становится какой-то прозрачно-розовой - так бывает, когда ладонь приближаешь к лампе.
Смотрит Фасоля на второгодника Вальку и вся светится.
А второгодник Валька глядит на нее, а лицо его - эдакий непробиваемый для педагогов кремень - постепенно оживает, расплывается в улыбке до ушей.
И, звонко щелкнув по лбу соседа своего Секачева, чтоб кончал смеяться, Валька костяшками пальцев сам что-то барабанит по парте.
- Сед-ы-ых, - благоговейно шепчет Фасоля.- Да это же... Да ты же...
И тоже барабанит нечто, понятное лишь Вальке, Валька отвечает ей.
Опять Фасоля...
Мы недоуменно переглядываемся.
Мелодия из "Севильского".
Завтра, много лет тому назад, Фасоля сыграет ее снова, уже на своем пианино.
- Вот, ребята, что вчера отстукивали мы с Валей. Верно, Валя?
И гордо кивнет второгодник Седых, и впервые я буду слушать Фасолю.
Не слышать, а слушать.
Потому что обидно: уж если второгодник Седых что-то понимает...
Ухвачусь за звуковую нить и буду распутывать, распутывать. И неожиданно нить пойдет мотаться сама, подчинит, завертит, закружит..
Я еще буду сопротивляться, раздваиваясь между привычно-обыденным "здесь" и ошеломляющим "там", новым "там".
"Здесь" - это сижу на стуле нога на ногу, полуботинок навырост покачивается на большом пальце, рядом простуженный Кротов сопит, покашливает, чудачка Фасоля смешно размахивает над клавишами руками и закатывает глаза.
"Там" - нет ни грязного полуботинка, ни простуженного Кротова, ни нелепых Фасолиных гримас, ни меня самой.
Просто это "там", его никак не назовешь, не объяснишь.
Что-то поет, дрожит, ликует, страдает, плачет, взлетает, падает.
И это "что-то" - я сама.
Через пару вечеров я окончательно сдамся.
Буду считать часы от концерта до концерта, хоть и по-прежнему посмеиваться над Фасолей.
Тайная страсть к ее концертам будет представляться мне чем-то постыдно нелепым. Я буду из всех сил стараться, чтобы ребята ее не обнаружили и не подняли меня на смех.
И потом очень долго, уже когда Фасоля исчезнет, буду связывать музыку с нею и только с нею.
Даже по радио слушать лишь то знакомое, что играла нам она.
Наверное, она была действительно замечательной пианисткой.
И, наверное, не одна я "заболела" ее концертами.
Но никто никогда в этом не признается. По-прежнему мы будем уносить в карманах ее мышей и зайцев.
И Фасоля будет думать...
Так я никогда не узнаю, что она обо всём этом думала.
Скоро, много лет назад, Фасоля исчезнет. Отыщется где-то какой-то там дальний родственник, и когда мы вернемся в школу после каникул, к нам придет новый учитель пения.
С баяном.
Пианино Фасоля продаст Аллкиной матери, и мы все будем учиться на нем играть.
Алкина мать - "Полонез" Огинского, Аллка - "Легко на сердце" одной рукой, а я - вальс "Березка" одним пальцем.
- Прилечь на землю хочется,
Но ветерок-злодей
Всё гонит, подгоняет нас,
И мы летим быстрей...
Люська так на урок и не вернулась.
В окно вижу её - играет с какой-то девчонкой в "нагонялы". Мучаюсь завистью, ревностью и вгрызаюсь зубами в жмых.
Хоть так отомщу, ничегошеньки не оставлю...
Нет монархии в Замысле!
На фото - расстрел демонстрации в Питере.
* * *
ПРИСУТСТВОВАЛИ:
АГ(Ангел-губитель),АХ(Ангел-Хранитель), Иоанна, тётя Клава,билетёрша.
СВИДЕТЕЛИ:
В,А,Жуковский, поэт, Николай Бердяев - философ и мыслитель, Константин Леонтьев - писатель и публицист. Карл Маркс - основоположник, Фёдор Достоевский - классик, Михаил Бакунин - анархист, Владимир Ульянов - гениальный мыслитель и вождь, Моисей Гесс, Пьер Прудон - социалист, экономист, анархист, Флоренс - парижский коммунар, Фридрих Энгельс - основоположник.
- Как это "монархии нет в Замысле"? - спросил изумлённый АГ, прокашлявшись.
- Свидетельствует Первая Книга Царств, глава 10. Внимай, сын тьмы:
" И созвал Самуил народ к Господу в Массифу
И сказал сынам Израилевым: так говорит Господь, Бог Израилев: Я вывел Израиля из Египта, и избавил вас от руки Египтян и от руки всех царств, угнетавших вас.
А вы теперь отвергли Бога вашего, Который спасает вас от всех бедствий ваших и скорбей ваших, и сказали Ему: царя поставь над нами.
/10, 18-19/
Но я воззову Господа, и пошлёт Он гром и дождь, и вы узнаете и увидите, КАК ВЕЛИК ГРЕХ, который вы сделали пред очами Господа, прося себе царя.
И воззвал Самуил к Господу, и Господь послал гром и дождь в тот день;
И пришёл весь народ в большой страх от Господа и Самуила.
И пересказал Самуил все слова Господа народу, просящему у него царя,
И сказал:
вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмёт, и приставит к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его.
И поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его.
И дочерей ваших возьмёт, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы.
И поля ваши виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмёт и отдаст слугам своим.
И от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмёт десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим.
От мелкого скота вашего возьмёт десятую часть; и сами вы БУДЕТЕ ЕМУ РАБАМИ и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда.
/8, 11-18/
- Так что лучший вид правления по Замыслу, как понял Иосиф, - прямое подчинение Богу. О чём мы просим в молитве: "Да будет воля Твоя на земле, как на Небе".
Но народ грешен и боится Света, чтобы не обличились злые дела его, и потому предпочитает быть рабом у такого же грешного царя - вампира.
И ещё запомнил Иосиф:
"Если же вы будете делать зло, то и вы и царь ваш погибнете".
/12, 25/
Богу угоден лишь царь, служащий Замыслу - умножению жатвы Господней, а не заставляющий подданных служить СЕБЕ и своим вассалам. Да где ж такого возьмёшь!
Свидетель Чацкий по этому поводу вздохнул:
"Служить бы рад. Прислуживаться тошно!"
- Ладно, кончай митинговать, - проворчал АГ, дымя серой. - Давай моих свидетелей, а то у тебя что-то все революционеры с нимбами...
- Погоди, я по порядку. Надо же разобраться.
Свидетель В.А.Жуковский:
"Реформация разрушила духовный, доселе нетронутый, авторитет самой церкви, она взбунтовала против её неподсудности демократический ум; дав проверять откровение, она поколебала веру, а с верой и всё святое".
Правда, по этому поводу - одно уточнение.
"Проверять откровение" - кощунство и грех великий, на этом Толстой и споткнулся.
Однако свидетель Бердяев вполне справедливо отметил:
" Когда церковь, как объективация и СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ, признаётся святой и социально непогрешимой, то начинается идолотворение и работворение человека".
Потому что в этом случае все грехи и несправедливости священнослужителей в сознании прихожан как бы связываются с Богом.
А в "такого Бога" они перестают верить.
Свидетель Константин Леонтьев:
"Вместо христианских загробных верований и аскетизма явился земной гуманный утилитаризм, заботы о всеобщем практическом благе.
Христианство же настоящее представляется уже не божественным, в одно и то же время отрадным и страшным учением, а детским лепетом, аллегорией, моральной басней, детальное истолкование которой есть экономический и моральный утилитаризм".
"Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам".
/Мф. 11, 25/
- Вот уж воистину так, - вздохнул АХ, - Кончай дымить, сын тьмы, твои свидетели пошли... Тут материалы по Первому Интернационалу.
Свидетель Маркс Карл:
"Принимая во внимание, что для социалиста вся так называемая история мира означает не что другое, как творчество человека, созидание его рукой, и развитие природы для человека, он, тем, самым, обладает бесспорным доказательством того что и родился он сам из себя..."
- Круто! - захлопал в ладошки АХ, - Значит всякий, кто построил дом и посадил вокруг смородину, может считать, что сам себя родил... Замечательно.
А дальше-то, дальше:
"Человек является высшим существом для человека"...
" Коммунисты не проповедуют морали..."
"Вследствие мировой войны исчезнут не только реакционные классы и династии, но также и реакционные народы будут стёрты с лица земли. И это будет большой прогресс. Они навсегда будут забыты".
- Вот тебе и Замысел, - хихикнул АГ, - был народ и нету. На помойку его, реакционного!
А реакционный - это какой?
- Да в Бога верующий, а не в "человекобога".
Как свидетель Достоевский сказал в "Бесах":
"Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства.
Мир заполнит тот, кому имя человекобог".
- "Богочеловек?" - переспрашивает Ставрогин.
- "Человекобог, - отвечает Кириллов, - В этом разница".
- А в чём, собственно, разница? - пожал плечиками АГ.
- Как между слившейся с Океаном каплей, тоже ставшей Океаном, и каплей дождя на шляпе, которая кричит, что она океан.
* * *
Свидетель Михаил Бакунин:
"Дьявол - это сатанинский бунт против Бога, авторитета, бунт, в котором мы видим благородный зачаток всей человеческой эмансипации - революции.
Социалисты узнают друг друга по словам: "во имя того, кому причинили несправедливость".
Дьявол - первый вольнодумец и спаситель мира: он освобождает Адама и ставит печать человечности и свободы на его челе, сделав его непослушным."
- Ну, что скажешь, Позитив?
- Тоже печальный результат неверной социальной политики церкви плюс дремучее невежество в вопросах христианства.
Так что не совсем прав товарищ Бакунин, - вдруг заговорил почему-то АХ голосом одной дамы из Госкино. - И прочие сатанисты не совсем правы.
Свобода была дарована запретным древом в раю, которое насадил Сам Творец и предупредил: "Не ешь, смертию умрёшь"... Полная свобода, выбирай.
А хозяин твой, Князь тьмы, просто солгал:
"Съешь, не умрёшь, но будешь, как Бог". Мол, не прыгай с десятого этажа, разобьёшься, - экий деспот!
А другой, душка-либерал - "Прыгай, ты свободен, полетишь!.." Ну и всмятку.
С тех пор большинство товарищей так и понимает свободу - есть запретный плод, полагая, что он не ядовит. Ну и всмятку. И на кладбище.
- Все там будут, - вставил АГ, - Летай иль ползай. У нас стопроцентная смертность.
- Не придуривайся, сын тьмы. Я о смерти второй и вечной. Я о плевелах.
- Ладно, поправка принята.
Тут ещё свидетель Михаил Бакунин:
"В этой революции нам придётся разбудить дьявола в людях, чтобы возбудить самые низкие страсти.
Наша миссия состоит в том, чтобы разрушать, а не строить. Страсть разрушения - это творческая страсть."
- "А он, мятежный, просит бури...", "Буря бы грянула, что ли, чаша с краями полна...", "Пусть сильнее грянет буря!" Сговорились они, что ли?
В затхлом болоте всеобщей духовной погибели это естественная реакция внутреннего компаса - смахнуть разом со стола всю шахматную доску, только не продолжать эту кромешную гибельную игру...
Вот и Иоанна наша мечтала о землетрясении, чтоб вся эта "перестройка"...
Иоанна съёжилась у себя меж стульев, затаила дыхание.
А АХ продолжал, как ни в чём не бывало:
- Будет ещё буря, ребята, всё будет.
Только одни катарсиса хотят, очищения, другие - справедливости, чтоб жить посытней, третьи - золота, крови и баб...
А дьявола что будить, товарищ Бакунин, - он вообще не спит никогда.
Верно, АГ?
- Погоди, тут "наш человек" в чистом виде. Крупный социальный мыслитель Прудон. Между прочим, друг Маркса.
Тот самый, который весьма справедливо сказал, что "Всякая собственность - кража".
Но в труде "О правосудии и революции в церкви" товарищ Прудон призывает Сатану, то есть хозяина моего, якобы "оклеветанного низкими царями", "править на земле бал".
Будто здесь кто-то другой этот бал правит!
Вот уж воистину кто-то умный сказал, что величайшее достижение сатаны в том, что он заставил нас забыть о своём существовании!
Даже я, щадя чувства оппонента, не дерзну приводить цитату полностью.
Скажу лишь, что мыслитель этот упрекает Творца в "лицемерии, фальши, тирании, нищете. Борьбе против культуры, свободы, человека. В безумии и трусости".
Мыслитель договаривается до того, что "Вопреки Ему мы овладеваем знанием, достигаем благополучия и союзов. Каждый шаг - это победа над Божеством".
"Человечество, слуга царя и священников, будет проклято везде, где человек склонится перед алтарём".
- Да, неплохо поработало ваше ведомство, - вздохнул АХ, - Надо же всё так перевернуть с ног на голову!
Я уж не знаю, что за порядки были в церкви, к которой принадлежал мыслитель Прудон, но похоже, что бунтарь вообще ни разу не открывал Писание.
Человек плох, слов нет, потому что подчинился твоему хозяину, АГ, и преступил все заповеди, а Прудон призывает сатану же его исправлять!
- Вот именно! - довольно хихикнул АГ, - Таковы они, ваши революционеры.
- Нет уж, разбираться так разбираться...
Такая дикая богохульная реакция - прежде всего результат отпадения от Истины церкви западной, если отвлечься от классической бесноватости данного мыслителя.
Который, не давая себе труда "отделить пшеницу от плевел", валит всё в одну кучу, сам же придумывает себе бога и сам же его ниспровергает...
У нас тоже таких "богоборцев" хватало.
Но мы здесь с одной-единственной целью - разобраться, ибо судить будет Сама Истина.
А твой хозяин - великий путаник, его основное оружие - хитрая подмена понятий и путаница, которыми он прикрывает прямую ложь.
На то он и змей, "хитрее всех зверей полевых".
Поэтому истинные сатанисты - это те, кто, имея подлинное ведение о Боге, отвергают Его сознательно, как Путь, Истину и Жизнь.
Есть дерзкие богохульцы, которые, не дав себе труда вникнуть, вводят других в соблазн своими лживыми несправедливыми речами.
А если, к тому же, это напечатано, то веками работает против автора, хотя автор давным-давно покинул землю, как твой Прудон...
-Отдал, значит, Прудона? - прошелестел довольный АГ.
- Или этот... Флоренс. Парижский коммунар:
"Наш враг - это Бог. Ненависть к Богу - начало мудрости".
Тоже, держу пари, в Писание не заглядывал... Но мне что, у них свои Ангелы-Хранители, пусть хлебают.
Я к тому, сколько галиматьи попадало к нам с Запада, в том числе и к Иосифу.
Читать он, надо сказать, любил. Но и размышлять любил...
- Да уж, всяких там Марксов-Энгельсов...
- А вот Энгельса не тронь. У меня тут прекрасное свидетельство имеется из его работы "Шеллинг - философ во Христе или Преображение мирской мудрости в мудрость божественную".
Одно название чего стоит, правда?
"Со времён ужасной французской революции совершенно новый дьявольский дух вселился в значительную часть человечества. И безбожие столь бесстыдно и надменно поднимает свою наглую голову, что приходится думать об исполнении в настоящее время пророчеств Писания"...
- Стараемся. Но ты что-то путаешь, опять не ту ленту подклеили.
- Ту, я проверял.
"Это уже не равнодушие и холодность к Господу: нет, это открытая, явная вражда. И вместо всяких сект и партий мы имеем теперь только две: христиан и противников Христа...
Мы видим среди нас лжепророков, и даны им уста, говорящие гордо и богохульно...
Они странствуют по Германии и хотят украдкой всюду проникнуть, проповедуя свои сатанинские учения на рынках и переносят дьявольское знамя из одного города в другой, увлекая за собой бедную молодёжь, чтобы ввергнуть её в глубочайшую бездну ада и смерти".
- Ничего не понимаю. И это - автор "Манифеста", где чёрным по белому:
"Коммунизм же отменяет вечные истины, он отменяет религию, нравственность..."
- Парадокс.
Далее там ещё из "Откровения": "Се гряду скоро. Держи, что имеешь, дабы никто не восхитил венца твоего!"
Энгельс, кстати, сделал весьма любопытное пророчество:
"Демократическая, красная, даже коммунистическая чернь никогда не будет любить нас".
Информация к размышлению. "Мир любит своё"...
Он же сказал: "Всеобъемлющая любовь к людям является абсурдом".
Свидетель Моисей Гесс: "Красный катехизис для немецкого народа":
"Что черно? Черно духовенство. Эти богословы - худшие аристократы...
Поп, во-первых, учит князей порабощать людей во славу Божию.
Во-вторых, он учит народ позволять порабощать себя во имя Бога.
В-третьих, и главным образом, он обеспечивает себе, с Божьей помощью, привольную жизнь на земле, тогда как людям рекомендуется ждать её на небе"...
Заметь, здесь говорится уже не о Писании, а о социальной политике церкви.
Думается, эта точка зрения наиболее близка Иосифу.
Не могу удержаться, чтобы не процитировать ещё раз Писание:
"Главы его судят за подарки и священники его учат за плату, и пророки его предвещают за деньги, а между тем опираются на Господа, говоря: "не среди ли нас Господь? Не постигнет нас беда!"
Посему за вас Сион будет распахан как поле, Иерусалим сделается грудою развалин, и гора Дома сего будет лесистым холмом"
/Мих. 3, 11-12/
Это пророчество наверняка прочёл Иосиф!
А вот ещё тот же Гесс:
"Бесполезно и безрезультатно поднимать людей к исторической свободе и ДЕЛАТЬ ИХ СОУЧАСТНИКАМИ В ДЕЛЕЖЕ БЛАГ СУЩЕСТВОВАНИЯ, не освободив их от духовного рабства, т.е. религии".
Под "исторической свободой" тут понимается "делёжка благ существования".
-Свидетель Владимир Ульянов /Ленин/. Пожалуй, наиболее характерный случай атеизма сознательного:
"Атеизм является неотъемлемой частью марксизма. Марксизм - это материализм, мы должны бороться с религией, так как это азбука каждого материалиста, а поэтому и марксиста".
Непонятно, но категорично.
Вл. Ленин Горькому:
"Миллион грехов, пакостей, насилий и зараз физических гораздо легче раскрываются толпой и потому гораздо менее опасны, чем тонкая, духовная, приодетая в самые нарядные идейные костюмы идея боженьки".
- В Бога-то Ильич не верил, а вот в хозяина нашего, кажется...
Не то, чтоб верил, но прозревал:
"Государство в наших руках, а действовало ли оно в этот год, в новой экономической политике по-нашему?
Нет, этого мы не хотим признать: оно действовало не по-нашему.
А как оно действовало?
Машина вырывается из рук: как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда её направляют, а туда, куда направляет кто-то.
Машина едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит за рулём этой машины".
А на смертном одре вождь-атеист и вовсе говорил замечательные вещи:
"Я сделал большую ошибку.
Меня преследует чувство, как будто я потерялся в океане из крови бесчисленных жертв... Но для нас дороги обратно нет.
Чтобы спасти Россию, нам нужны такие мужи, как Франциск Ассизский.
Десять человек таких, как он, и Русь была бы спасена".
- В связи с этим вспомнилась цитата из Сергия Булгакова /"На пиру богов"/:
"Не понимаете, что между большевиком и Пушкиным больше таинственной, иррациональной, органической связи, нежели между ним и чаадаевствующими ныне от растерянности или немцем треклятым, грабящим по всем правилам военного искусства?
Большевиком может оказаться и Дмитрий Карамазов, из которого, если покается, выйдет впоследствии старец Зосима.
А из колбасника что выйдет?"
Вдали в Вечности что-то гулко ухнуло, пронзительно засвистела в свисток тётя Клава.
- Это ещё что? - встревожился АХ.
- Пушка на Сенатской грохнула. Теперь декабристы наверняка Герцена разбудят...
Вспыхнул свет, и Иоанна снова оказалась в детстве.
Велосипед.
* * *
Девочку звали Маней.
Была она неестественно белокожей, вытянувшейся в длину, как картофельный росток. Казалось, дунь - закачается, согнётся пополам.
Но мы уже знали: это впечатление, ох, как обманчиво!
Дралась Маня по-страшному, всерьёз, так у нас даже мальчишки не дрались.
Нам объяснили, что Маня два года пробыла в немецком концлагере, где, чтобы выжить, детям приходилось сражаться за каждую крошку хлеба.
Вот она и получилась такая. Это у неё душевная травма.
И чтоб мы это понимали и имели к Мане особый подход.
Ещё была у Мани одна странность - она никогда не улыбалась.
Даже когда "Волгу-Волгу" показывали, ни разу не улыбнулась.
Вообще с середины встала и ушла.
Такая она была, Маня. Вдруг ни с того ни с сего, когда игра и всем весело, - возьмёт да уйдёт. И на уроках - то ничего, пишет, считает, а то как замолчит, ничего с ней не сделаешь.
Учителям остается только не обращать внимания.
По возрасту Мане пора было в третий, а её посадили в первый. И мы радовались, что в "А", а не в наш "Б", потому что лупила.
В майский погожий день сорок шестого, в годовщину Дня Победы, шефы Мани привезли ей в подарок велосипед.
Над Маней шефствовал целый завод. Однажды про неё поместили статью в городской газете - что она разучилась улыбаться, что столько пережила в фашистском плену.
Что манина мать осталась на всю жизнь инвалидом и находится в больнице.
С тех пор и появились шефы.
Посреди школьного двора стояла Маня, вцепившись одной рукой в руль, другой в сиденье, молчала и дико озиралась.
Хоть бы спасибо сказала! Велосипед!..
Настоящий, не какой-то там подростковый.
Чудо чудное, диво дивное сверкало на майском солнышке всеми своими хромированными деталями. Звонок, кармашек с ключами, фонарик - с ума сойти!
Я даже дышать боялась, стискивая локоть стоящей рядом Льськи.
А Люську мою прямо-таки перекосило от зависти.
Вырвав руку, она мелкими лисьими шажками подкралась к шефам и, заглядывая им в глаза, промурлыкала:
- Дядечка-а...А нам мо-ожно покататься?
На лицах столпившихся вокруг ребят был тот же немой отчаянный вопрос. Шефы, два паренька с модно подвитыми чубами, растерянно переглянулись.
- В общем-то...Что тут такого? Маня вам разрешит, конечно...
А, Мань, дашь ребятам прокатиться?
Даст она, как же!
Маня молчала, но лицо её говорило выразительнее всяких слов - пусть-ка кто попробует коснуться её велосипеда!
Убедившись, что желающих пробовать не нашлось, Маня потащила велосипед за ворота. Оглядываясь и угрюмо сопя, - как зверь добычу.
Шефы сконфуженно развели руками и поспешили ретироваться в столь трудной педагогической ситуации.
- Вот кабы вместе... - процедила сквозь зубы Люська, - Как бы ей да-ать!
Но сознательные наши ребята Люську не поддержали.
- А ну её! У ней судьба трудная, пусть себе...
- Жадина-говядина! Жадина-говядина! - верещали менее сознательные девчонки.
Несколько дней мы будем со злорадством наблюдать за бесплодными попытками Мани укротить свой велосипед.
Он будет брыкаться, сбрасывать её, как норовистый конь.
А она, длинная, нелепая, вся в синяках и ссадинах, будет снова и снова карабкаться на него и снова хрустко /ведь одни кости/ шмякаться оземь.
Первыми не выдержат мальчишки.
Выудят Маню мокрую, грязную, оглушённую, из наполненной талой водой канавы, выправят погнутый руль, втащат на велосипед и примутся учить кататься.
Маня будет неподвижно торчать в седле.
Прямо, словно аршин проглотила, словно Дон Кихот на своём Росинанте. А мальчишки вокруг, шумные, запыхавшиеся, весёлые Санчо-оруженосцы, будут катать её по дороге, со всех сторон поддерживая велосипед, не давая упасть.
- Да не сиди ты, как припаянная, педалями верти!.. За руль не держатся, его самой надо держать. Так, так...
Да поворачивай ты, тюря!.. Поворачивай...
А ещё через несколько дней, много лет тому назад, наступит июнь.
И мне повстречается манин велосипед на уже просохшей дороге.
Она будет ехать сама, отчаянно тренькая звонком, а сзади, на багажнике, свесив ноги, будет колыхаться один из "ашников".
Я покажу Мане язык.
А она покатит мимо, невидяще блестя глазами и зубами в младенчески-первой своей улыбке.
Капитан Гвоздёв услышал взрыв.
* * *
Солнце льётся откуда-то сверху помещения. Над головой танцкружок разучивает "Бульбу", отчего о потолка срываются и тоже пляшут в солнечном луче пылинки. Таинственно пахнет книгами. Их вокруг десятки, сотни. Солнце, книги и пылинки, пляшущие в солнечном луче.
- Выбирай, - сказала библиотекарша Галя, давняя мамина подруга.
Как тут выберешь? Стоят на полках неизведанные миры-планеты. В драной авоське потащит Яна домой города и страны, горы, реки и леса. Потащит добрых и злых героев и всякие там волшебные лампы, скатерти-самобранки да ковры-самолёты.
А потом - с ногами в отцовское кресло, поближе к печке, в свободной руке натёртая солью хлебная корка...
Глотать страницу за страницей, заедая чудеса хлебной корочкой.
А от печи теплынь - подкинешь полешко, весело запляшут на стене рыжие отблески-петухи. Серебристо синеет разрисованное морозом окошко, гудит печка, и до прихода матери надо бы успеть вместе с Элли и её друзьями добраться до Изумрудного города.
Яна выбирает книги.
Пляшут доски на потолке, кружатся пылинки, страницы, имена героев, картинки - одна другой заманчивей, и уже голова кругом.
- Стихи хочешь?
Яна мотает головой. Стихи она не признаёт.
-А ты прочти-ка:
- Пред ним живая голова,
Огромны очи сном объяты,
Храпит, качая шлем пернатый,
И перья в тёмной высоте,
Как тени ходят, развеваясь,
В своей ужасной красоте
Над мрачной степью возвышаясь.
Конечно, бывают на свете стихи - "Уронили мишку на пол", "В лесу родилась ёлочка", "Как много девушек хороших".
Стихи - чтоб петь, заучивать наизусть - стихами легче заучивать.
Но книжки в стихах - ерунда, это всё штучки взрослых.
Вроде как водили их всем классом в театр - так там на сцене не разговаривали, как люди, а пели друг другу, вообще ничего не поймёшь.
Никому не понравилось, только ждали, когда можно будет в буфет.
Но тут...
Яна читает и видит спящую голову, развевающиеся в тёмном небе перья шлема, пустынную степь.
И ползут по затылку мурашки, хотя вроде бы пока страшного нет.
И, сморщась, голова зевнула,
Глаза открыла и чихнула...
Поднялся вихорь, степь дрогнула,
Взвилася пыль, с ресниц, с усов,
С бровей слетела стая сов...
Всё видит Яна, будто кино смотрит.
Дрогнувшую степь, вспорхнувших с бровей птиц. Слышит чихнувшее вслед за головой эхо, ржанье испуганного коня...
- Пушкин, "Поэмы". Ладно беру.
- Но ты ведь не любишь стихов, - улыбается Галя.
- Это не стихи, а поэмы.
"А голова ему вослед, как сумасшедшая, хохочет,
Гремит: "Ай витязь! Ай герой! Куда ты? Тише, тише, стой!
Эй, витязь, шею сломишь даром; не трусь, наездник, и меня
Порадуй хоть одним ударом, пока не заморил коня..."
- Разве так разговаривают? - поддразнивает Галя, - Написал бы просто, - "И сказала голова витязю: куда ты, мол, глупый, прёшь? Шею сломаешь". - Просто и понятно.
Мама была жаворонком, Яна - совой.
Она поняла это лишь потом, а тогда никак не могла уразуметь, почему мать так мгновенно легко вскакивает в любую рань, даже когда за окном темень и мороз, и печка остыла за ночь.
Нос-то высунуть из-под одеяла страшно, веки невозможно разлепить, а при мысли, что надо встать, одеться, умыться ледяной водой и бежать в школу, мечтается о кори или коклюше - вот уж она отсыпалась!
А мама в это время невесомо проносится то к печи с охапкой дров, то на кухню, откуда уже аппетитно пахнет жареной с луком картошкой.
И успевает сделать несколько гимнастических упражнений по радио, растереть докрасна тело шерстяной рукавичкой, плавающей в тазу с той самой ледяной водой...
Зато вечером...
- Яна, я гашу свет.
- Да ещё и десяти нет!
- Я устала.
И всё. Щелчок, темнота. На самом интересном месте приходится закрыть книжку, а сна ни в одном глазу.
Мозг, воображение работают вовсю.
И бессильная злость на маму, с койки которой уже доносится посапывание.
С этой злости всё и начнётся.
Ах, ты так? Но я тебя всё равно перехитрю!
И долгими зимними ночами Яна будет придумывать то, что не успела прочесть. А потом сверять с подлинником.
Это будет чудесная увлекательная игра.
Потом рамки игры начнут сковывать - её герои будут всё более дерзко отстаивать свою независимость.
Тогда она станет сочинять собственные истории. Ночью, по дороге в школу и из школы, вечером у печки.
Длинные, с продолжением, и короткие, в несколько предложений.
Потом ей понадобятся слушатели.
Она будет ходить, окружённая малышнёй, и пичкать их королями, принцессами и ведьмами.
Пока Андерсен не научит её, что можно сочинять сказки про самое обычное - про швейную иглу, спички, посуду.
Аудитория её будет расширяться, но никому Яна не признается, что сама придумывает эти байки.
Мол, прочла в старой книге без титульного листа, найденной на чердаке.
Вот и всё.
И придёт день, когда она решится записывать.
Нет, разумеется, не эти пустячки про бездомного щенка Кузю, который попадает в Великое Собачье царство, и не про приключения улетевшего воздушного змея.
Нет, она решит написать серьёзный рассказ о войне.
Возьмёт ручку, чернильницу, чистый лист бумаги. И задумается.
Пусть её героем будет... ну, к примеру, капитан.
Надо придумать фамилию этому капитану.
Яна огляделась. Стол, стул, окно, стена.
Из стены торчит гвоздь.
- Ма, бывает фамилия "Гвоздев"?
- Бывает. Фамилия как фамилия.
"Капитан Гвоздев услышал взрыв" - напишет Яна, и...
Тонкая верёвочка-строчка, а дальше - пустота, пропасть.
Страшная белизна листа.
Пустота - в ней самой.
Яна позорно сбежит, бросив несчастного Гвоздева в печь.
Панический страх перед чистотой бумажного листа завязнет в памяти, как осколок этого самого снаряда, взорвавшегося неподалёку от злополучного капитана.
* * *
Ещё она вернулась в памятный день 47-го, накануне Первомая, ехала вместе с другими ребятами в маленьком тряском автобусе.
Всё в этот день было удивительным - и то, что Яне досталось счастливое место у окна с выбитым стеклом.
И ветер из этого окна, пахнущий то лесом, то бензином. И огромная священная площадь.
И дети, дети, необычно серьёзные и оробевшие от сознания важности происходящего.
- Р-равняйсь! Смир-рно!
Яна, как во сне, видит зеркальную, будто только что вымытую брусчатку, мавзолей с застывшими часовыми, разукрашенные к празднику трибуны.
-На первый-второй р-рас-считайсь!
Первые номера - шаг впер-рёд! Р-раз, два!
И больше не видно зеркальной брусчатки - перед глазами - стриженый затылок Почивалова, заштопанный воротничок его белой рубашки.
Яна вытягивает шею, но уже один за другим, будто по линейке, прочерчивают площадь до самых трибун ряды белых рубашек, стриженых затылков и косичек с разноцветными бантами. Яна оглядывается - сзади площадь также линуют двигающиеся с Охотного ряда колонны.
Будто кто-то пишет ровные строчки на листе! Ниже, ниже, до самого нынешнего ГУМа.
Вход к Богу с чёрного хода.
Присутствовали:
АГ - Ангел-Губитель, АХ - Ангел-Хранитель, Иоанна.
Свидетели:
Фёдор Тютчев - поэт и дипломат, Иван Тургенев - классик,Иван Киреевский - публицист и философ,Виссарион Белинский - критик и публицист, Николай Бердяев - философ, Нечаев - террорист и нигилист, Сергий Булгаков - философ,Карл Маркс - основоположник, Александр Герцен - писатель, философ, революционер, Сергей Желябов - народоволец.
* * *
Просмотровый зал, треск проектора, две пары ног в сандаликах. От чёрных сандаликов пахнет дёгтем.
- Свидетель Герцен об идеалистах сороковых годов:
"Что же коснулось этих людей, чьё дыхание пересоздало их?
Ни мысли, ни заботы о своём общественном положении, о своей личной выгоде, об обеспечении.
Вся жизнь, все усилия устремлены к общему без всяких личных выгод.
Одни забывают своё богатство, другие свою бедность, - идут не останавливаясь, к разрешению теоретических вопросов.
Интерес истины, интерес жизни, интерес науки, искусства, юманите, поглощает всё".
"Где, в каком углу современного Запада найдёте вы такие группы отшельников мысли, схимников науки, фанатиков убеждений, у которых седеют волосы, а стремления вечно юны?"
* * *
О русских мальчиках, "решающих проклятые вопросы", говорит и Достоевский.
* * *
Свидетель Иван Тургенев:
"Мы всегда в философии искали всего на свете, кроме чистого мышления".
* * *
"Лучшее, что в мире - это мечта", - считает Киреевский.
* * *
Свидетель Виссарион Белинский:
"Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчёт каждого из моих братьев по крови..."
"Судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судьбы всего мира и здоровья китайского императора".
- А китайский император, это что, не личность? - возмутился АГ.
- Давай не перебивать Белинского. Здесь вообще много противоречий, но сколько огня!.
" Я теперь в новой крайности, - это идея социализма, которая стала для меня идеей новой, бытием бытия, вопросом вопросов, альфой и омегой веры и знания. Всё из неё, для неё и к ней".
- Заметь, сколько библейских терминов! Совсем, как у Иосифа...
- "Я всё более и более гражданин вселенной. Безумная жажда любви, всё более и более пожирает мою внутренность, тоска тяжелее и упорнее".
"Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнём и мечом истребил бы остальную".
А вы всё: "Иосиф, Иосиф..." - покачал головкой АХ, - Ты только послушай:
- Социальность, социальность или смерть.
- Вот интересно, что Белинский под "социальностью" понимает? Уж, конечно, не просто передел собственности... Судя по уже приведённому нами "Письму к Гоголю" - это страстное желание сейчас же, немедленно, осуществить Правду Христову.
- Утопическая идея Царства Божия на земле, "сведение Небес на землю", по выражению свидетеля Достоевского, - оживился АГ. - Новая "Вавилонская башня".
Величайший грех!
- Э нет, сын тьмы, не так всё просто.
Твой хозяин опять сознательно напутал да и свидетеля Достоевского с толку сбил...
Почему же человекам тогда заповедано молиться: "Да будет Воля Твоя на земле, как на Небе?"
Это ли не "сведений Небес на землю?"
Причём тут Вавилонская башня?..
Сам Господь "стал человеком, чтобы мы обожились". То есть "сошёл на землю".
"Да приидет Царствие Твоё"...
Ну хорошо, пусть это о Царствии, которое "Внутри нас есть".
Но какое уж тут Царствие, когда из человека ежедневно раба и скота делают?
И выходит, к лучшему ничего менять нельзя?
Пусть рабство сменяется феодализмом, потом капитализмом, а к лучшему - ни-ни.
Грех, мол, утопия.
Славно придумано! Только кем?.. Почерк знакомый.
- Стараемся. Пипл хавает.
- А я тебе скажу, почему хавает:
" Суд же состоит в том, что Свет пришёл в мир; но люди возлюбили более тьму нежели Свет, потому что дела их были злы.
Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идёт к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы;
А поступающий по правде идёт к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны".
/И. 3, 19/
- Вот и иди себе пожалуйста один к свету... - проворчал АГ. - И не мешай людЯм жить.
- А вместе, значит, нельзя? К капитализму можно, а к свету нельзя?
- За церковной оградой - можно и вместе.
- А на улице, значит, нельзя? Где это сказано? Покажи!
- У Достоевского и сказано:
"Социализм - это не есть только рабочий вопрос, или так называемого четвёртого сословия.
Но по преимуществу есть атеистический вопрос - вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строительство без Бога.
Не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю".
- Я про Писание спрашиваю. Или про свидетельства святых отцов в таком важном вопросе.
А Достоевский в карты играл. И в рулетку...
- И часто проигрывал, - вздохнул АГ, - По крупному. Но не будем судить.
- А я тебе вот что скажу, сын тьмы, - это долдонят те, кто "ненавидит свет и не идёт к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы".
- Ладно, не нервничай, береги силы для Иосифа.
- Это имеет прямое отношение к Иосифу, будто не знаешь!
"Не будет богатых, не будет бедных, ни царей, ни подданных, но будут братья, будут люди. И по глаголу апостола Павла Христос даст свою власть Отцу, а Отец-Разум снова воцарится, но уже на новом небе и над новой землёй".
- Здесь безусловная ошибка Белинского. "Отец-Разум"!
- Дань моде того времени. Скорее трогательная, чем крамольная.
- Очень даже крамольная. Всё бы тебе всех оправдывать...
* * *
Свидетель Бердяев:
- Русский атеизм родился из сострадания, из невозможности перенести зло мира, зло истории и цивилизации.
Нужно организовать иное управление миром, управление человеком, при котором не будет невыносимых страданий. Человек человеку будет не волком, а братом.
Раненые страданиями человеческими, исходящими от жалости, проникнутой пафосом человечности, не принимали империи, не хотели власти, могущества силы".
- Я бы добавил:
"не принимали неправедной империи, неправедной власти и силы".
А разве Господь повелел иначе?
Вот классический пример расхождения церкви Христовой и церкви социальной. Результат - атеизм. Отвергая искажённое учение, "мальчики" отвергали Бога. С водой выплёскивали ребёнка.
Белинский, слава Богу, это понимал. Да и многие другие.
Белинский сказал:
- Люди так глупы, что их насильно нужно вести к счастью.
И ещё:
- Не в парламент пошёл бы освобождённый русский народ, а в кабак побежал бы пить вино, бить стёкла и вешать дворян.
- Что-то мы про Герцена забыли, ты не находишь?
- Изволь. Послушаем Герцена:
"Под влиянием мещанства всё изменнилось в Европе.Все хотят казаться вместо того, чтобы быть".
"Скупости мещан имущих, противополагается зависть мещан неимущих.
С одной стороны - мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с другой - неимущие мещане, которые хотят вырвать из их рук их достаток, но не имеют силы.
То есть с одной стороны скупость, а с другой зависть.
Так как действительного нравственного начала во всём этом нет, то и место лица в той или другой стороне определяется внешними условиями состояния, общественного положения".
- Наверное, читая эти строки, Иосиф думал об оборотнях, о своих дружках, дерущихся в пыли из-за мелочи.
Пролетарий - лишь изнанка буржуа - это он хорошо усвоил!
Кстати, вопрос на засыпку. Кому принадлежат слова:
"Пролетариат - люди наиболее обесчеловеченные, наиболее лишённые богатств человеческой природы. Они отравлены завистью и ненавистью"?
- Неужто Иосифу?
- Ну уж нет, - усмехнулся АХ, - Иосиф умел скрывать свои мысли и убеждения. - Это - сам Карл Маркс.
- И этим людям мы доверили революцию! В идеалы не верят, в пролетариат не верят...
- Зато верят в Маммону.
"Капитализм есть религия золотого тельца.
Капитализм есть не только обида и угнетение неимущих, он есть, прежде всего, обида и угнетение человеческой личности, всякой человеческой личности.
Раб и сам буржуа, появление пролетариата - порождение человеческого греха", - свидетельствует Бердяев.
" Буржуа - раб видимого мира, в котором он хочет занять положение.
Он оценивает людей не потому, что они есть, а потому, что у них есть.
Гражданин "мира сего"; царь земли.
Устроился, вкоренён, доволен, не чувствует суеты, ничтожества земных благ.
Единственная бесконечность, которую он признаёт - бесконечность экономического обогащения".
"Буржуа - всегда раб.
Он раб своей собственности и денег. Раб воли к обогащению, раб буржуазного общественного мнения, раб социального положения.
Лн раб тех рабов, которых эксплуатирует и которых боится."
" Он создал огромное материальное царство, подчинился ему сам и подчинил ему других. В буржуазной роскоши гибнет красота".
" Буржуа имеет непреодолимую тенденцию создавать мир фиктивный, порабощающий человека, и разлагать мир подлинных ценностей.
Буржуа создаёт самое фиктивное, самое нереальное, самое жуткое в своей нереальности царство денег.
Буржуа - не то, что он есть, а что у него есть".
- Назовём это буржуинское царство Вампирией, - сказал АХ, - ввергающей весь мир в рабство Маммоне.
Именно оно было главным врагом Иосифа.
Именно его клеймило Писание, и именно его почему-то охраняла и благословляла официальная церковь.
Религиозный философ Николай Бердяев был выслан Лениным из России. Однако, это не помешало ему подвести итоги:
"Старый режим сгнил и не имел приличных защитников.
Пала священная русская империя, которую отрицала и с которою боролась целое столетие русская интеллигенция /и не только она, добавим мы от себя/.
В народе ослабели и подверглись разложению те религиозные верования, которые поддерживали самодержавную монархию.
Из официальной фразеологии "православие, самодержавие, народничество" исчезло реальное содержание, фразеология эта стала неискренней и лживой...
Для русской левой интеллигенции революция всегда была и религией, и философией...
Русские атеизм, нигилизм, материализм приобрели религиозную окраску.
Русские люди из народного трудового слоя, даже когда они ушли из православия, продолжали искать Бога и Божьей правды, искать смысла жизни...
Русская идея - эсхатологическая, обращённая к концу. Отсюда - русский максимализм.
Но в русском сознании и эсхатологическая идея принимает форму стремления к всеобщему спасению. Русская религиозность носит соборный характер.
Христианство понимается прежде всего, как религия Воскресения".
Бога и Божьей правды искал Иосиф.
Вне Вампирии и благословляющей её официальной церкви.
Потому он и ушёл из семинарии.
* * *
Добролюбов и Чернышевский тоже были семинаристами. Глубоко религиозный и аскетичный Добролюбов в детстве бичевал себя, если съедал слишком много варенья...
"Его возмущает духовно-низменный характер жизни и православного духовенства, из которого он вышел, он не может примирить веру в Бога и Промысел Божий с существованием зла и несправедливых страданий.
Отсюда - увлечение вульгарным материализмом, помешательство на естественных науках /"Природа - не храм, а мастерская"/ и т. д."
"Нигилизм обвиняли в отрицании морали.
В действительности в русском аморализме есть сильный моральный пафос, пафос негодования против царящего в мире зла и неправды, пафос, устремлённый к лучшей жизни, в которой будет больше правды.
Неприятие мира, лежащего во зле, - оно было в православном аскетизме, эсхатологизме, в русском расколе".
/Свидетель Ник. Бердяев/
"Он ничего не хотел для себя, он весь был жертва.
В это время слишком многие православные христиане благополучно устраивали свои земные дела и дела небесные", - это свидетельство о Ник. Чернышевском, о котором везущие его на каторгу жандармы говорили:
- Нам поручено везти преступника, а мы везём святого..."
"Лучшие из русских революционеров соглашались в этой земной жизни на преследования, нужду, тюрьму, ссылку, каторгу, казнь, не имея никаких надежд на иную потустороннюю жизнь.
Очень невыгодно было сравнение для христиан того времени, которые очень дорожили благами земной жизни /- Причём, за счёт других! - прошипел АГ/ и рассчитывали на блага жизни небесной".
- Всех в ад! - захлопал АГ в ладошки, - не пойму ты-то за кого? За тех, кто забыл, что "нельзя одновременно служить Богу и Маммоне", или...
- Я за Иосифа, а прочие... Господь им судья.
Я только хочу сказать, что русский богослов Бухарев признал "Что делать" "христианской по духу книгой".
Соблюдая свято Истину, русская церковь отказалась от проповеди социальной справедливости и человеческого достоинства в Образе Божьем.
Эту социальную правду искали нигилисты, петрашевцы, затем народники, которых сами крестьяне зачастую выдавали властям.
Тогда и пришли террористы и марксисты...
- Ты про Герцена опять забыл! - возмутился АГ, - "К топору зовите Русь..." Мол, губит её "вера в добрые намерения царей..."
- Протест принимается.
Иосифу, разумеется, был знаком этот призыв.
Прочёл он и "Катехизис революции террориста Нечаева". Провозглашается железная дисциплина, жёсткая централизация, аскеза покруче, чем у сирийских монахов.
Ничего своего, личного не должен иметь революционер, как и монах - ни семьи, ни собственности, ни посторонних интересов, кроме интересов революции.
Даже имени.
При пострижении в монашество тоже меняли имя. Этим широко пользовались и русские революционеры, включая Иосифа.
Раскол между Церковью Христовой и церковью социальной особенно подтверждает речь на процессе свидетеля Желябова:
- Подсудимого Желябова, - поправил АГ.
- Это у них он был подсудимым, а у нас - свидетель:
"Крещён в православие, но православие отрицаю, хотя сущность учения Иисуса Христа признаю.
Эта сущность учения среди моих нравственных побуждений занимает почётное место.
Я верю в истину и справедливость этого учения и торжественно признаю, что вера без дел мертва есть. И что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за право угнетённых и слабых, а если нужно, то за них пострадать: такова моя вера".
- Я только хочу сказать, что когда церковь отмахивается от "проклятых вопросов", ими начинают заниматься всякие материалисты, атеисты, нигилисты и, к сожалению, террористы, - вздохнул АХ, - И заканчивается это, в конце концов, революцией.
Смывающей нераскаянные грехи кровью, чаще всего праведной, невинной.
Говорят, что революция пожирает своих сынов. В первую очередь, самых лучших сынов.
"Живу Я! говорит Господь Бог;
за то, что овцы Мои оставлены были на расхищение, и без пастыря сделались овцы Мои пищею всякого зверя полевого и пастыри Мои не искали овец Моих и пасли пастыри самих себя, а овец Моих не пасли, - за то, пастыри, выслушайте слово Господне.
Так говорит Господь Бог:
вот Я - на пастырей, и взыщу овец Моих от руки их и не дам им более пасти овец, и не будут более пастыри пасти самих себя, и исторгну овец Моих из челюстей их, и не будут они пищею их."
/Иез. 34, 8-10/
"Посему так говорит им Господь Бог: вот, Я Сам буду судить между овцою тучною и овцою тощею.
Так как вы толкаете боком и плечом, и рогами своими бодаете всех слабых, доколе не вытолкаете их вон,
То Я спасу овец Моих, и они не будут уже расхищаемы, и рассужу между овцою и овцою.
И поставлю над ними ОДНОГО ПАСТЫРЯ, который будет пасти их, раба Моего Давида; он будет пасти их и он будет у них пастырем".
/Иез. 34, 20-23/
- Тебе это ничего не напоминает?..
Мальчик мечтал - он, Иосиф, примет из рук Давида "жезл железный" и станет пастырем Господа...
"Давид" - это одна из партийных кличек Иосифа.
* * *
А между тем у английских пуритан, переселенцев в Америку, уже появился девиз:
"Бог любит богатых".
Материальное благосостояние считалось признаком "небесного избранничества".
Их называли не иначе, как "отцы - пилигримы". Мессианизм, американский образ жизни постепенно становится доктриной молодого "царства маммоны" служить которому и покровительствовать должен был, по их разумению, сам Господь Бог.
В связи с этим хочу спросить: что лучше - вера в злого несправедливого бога, покровителя вампиров и хищников, или атеизм, который Бердяев назвал "входом к Богу с чёрного хода"?
"Воинствующее безбожие есть расплата за рабьи идеи о Боге, за приспособление истинного христианства к господствующим силам.
Атеизм может быть экзистенциональным диалектическим моментом в очищении идеи Бога.
Отрицание духа может быть очищением духа от служебной роли для господствующих интересов мира.
Не может быть классовой истины, но может быть классовая ложь и она играет немалую роль в истории".
/Ник. Бердяев/
- Забавно. Ты что же, оправдываешь атеизм?
- Я его объясняю. Во всяком случае, Господь предпочитает "холодных" "теплохладным":
"Знаю твои дела: ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!
Но как ты тепел, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих."
/От. 3, 15 -16/
Евангельский богач и многие иже с ним спокойно пировали, пока на ступенях его дома страдал голодный и оборванный нищий Лазарь.
Только за это богач попал в ад.
Толстой в положении Евангельского богача чувствовал себя несчастнейшим из людей, он мучился и искал.
Может быть, не так и не там, но он не был "теплохладным".
* * *
Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует...
Он к свету рвётся из ночной тени
И, свет обретши, ропщет и бунтует.
Безверием палим и иссушён,
Невыносимое он днесь выносит...
И сознаёт свою погибель он,
И жаждет веры - но о ней не просит...
Не скажет ввек с молитвой и слезой,
Как ни скорбит пред замкнутою дверью:
"Впусти меня! Я верю, Боже мой!
Приди на помощь моему неверью!.."
/Свидетель Ф. Тютчев/
- Заканчивая часть, подведём итоги:
Свидетель Сергий Булгаков:
"С развитием исторических событий всё яснее раскрывается религиозный смысл русской драмы, которая, выражаясь в политическом и социальном кризисе, коренится в духовном распаде и внутреннем раздоре русского народа.
Мы опытно познали, что нельзя безнаказанно нарушать заповедь: "Ищите прежде всего Царствия Божия и правды Его, и вся прочая приложится вам".
Мы заботились исключительно об этом прочем, оставляя в небрежении духовный мир человека, эту подлинную творческую силу истории.
И мы потеряли духовное равновесие и разбрелись в разные стороны в погоне за этим "прочим", которое всё более дробилось и разъединяло людей...
Рождение нового человека, о котором говорится в беседе с Никодимом, может произойти только в недрах человеческой души, в тайниках самоопределяющейся личности...
Не в парламентах или народный собраниях происходит теперь самое решительное столкновение добра и зла, но в душах людей.
И исторические судьбы России решаются ныне в той незримой внутренней борьбе, и к нам, в которых она совершается, вполне применимо грозное слово Моисея, предсмертное завещание пророчествующего вождя Израиля к своему народу, предопределившее его земные судьбы:
"Призываю во свидетели небо и землю:
жизнь и смерть положил Я тебе, проклятие и благословение.
Избери же жизнь, да живёшь ты и семя твоё!"
/"О противоречиях современного безрелигиозного мировоззрения"/
Кончается часть, а может, рвётся. Гаснет проектор и..
Верующая пионерка.
* * *
Один за другим, будто по линейке, прочерчивают Красную площадь до самых трибун ряды белых рубашек, стриженых затылков и косичек о разноцветными бантами. Яна оглядывается - сзади площадь также линуют двигающиеся от Охотного ряда колонны.
Будто кто-то пишет ровные строчки на листе! Ниже, ниже, до самого нынешнего ГУМа.
Исписанная площадь-страница. Фразы, слова, буквы.
Дружины, отряды, и они, - Вали, Пети, Саньки, и она, Яна Синегина, одна из тысяч букв! Справа, слева, спереди, сзади такие же дети-буквы, маленькие, но очень важные.
Стоят плечом к плечу. Яна чувствует их тепло, дыхание, И знает: они испытывают то же, что и она.
Невидимый, вдохновенный голос откуда-то с зубчатой кремлёвской стены летит над площадью:
- Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик... Площадь повторяет звонким раскатистым эхом. Шумно взлетают, кружатся над головами вспугнутые голуби.
- Обещаю жить и учиться так, чтобы стать достойным гражданином своей социалистической Родины...
- Галстуки надеть!
И вот / о чудо!/ расцветает площадь алыми огоньками пионерских галстуков. Яна в ожидании, когда придёт её очередь выйти из ряда и, чётко печатая шаг, приблизиться к вожатому Мише, почти теряет сознание от волнения.
А когда это мгновение наступит, и Миша обовьёт её шею огненно шелестящим шёлком, Яна вдруг осознает, что отныне должна у неё начаться совсем иная прекрасная жизнь.
В которой не будет места ни Люське, ни набегам на колхозный сад, ни тройкам по арифметике, ни вранью, ни разным там глупым сказочкам.
Она дала клятву. Она станет достойной.
Случится так, что буквально через несколько дней она сама решит покреститься вместе с Люськиным братишкой Витькой, и даст ещё одну клятву, самую главную.
Только уже не богу Ксении, а Богу пришедшего крестить Витьку священника, который повелит Яне поклясться вести себя хорошо, слушаться маму, не врать, учиться на отлично, любить свою Родину и больше всего - Бога и ближних.
То есть товарищей, как поняла Яна.
А Бога она и так любила, хоть Бог батюшки был построже бога Ксении.
В конце войны объявили, что Бог не то чтобы есть и не то чтобы опиум для народа, как прежде считалось, а что-то вроде феи-волшебницы из фильма "Золушка", защитник правды и справедливости.
Ведь Фея была не просто фея, а Золушкина крестная, и была в фильме волшебная страна, похожая на Царство Небесное, где исполняются все желания...
"Когда-нибудь спросят: а что вы собственно, можете предъявить? И никакие связи не помогут сделать ножку маленькой, душу - большой, а сердце - справедливым..."- весьма прозрачный намёк на Страшный суд.
"Есть грозный судия, он ждёт.
Он не доступен звону злата,
и мысли, и дела Он знает наперёд..."
То есть Бог по-прежнему оставался в сказочном измерении, но Он стал как бы положительным персонажем, нашим советским Богом.
Он помогал громить немцев, спасал в бою, послал на Русь лютые морозы, чтобы вывести из строя живую силу и технику врага.
Если раньше Бог как бы помогал "тёмным силам", которые "злобно гнетут", дурить и грабить простой трудовой народ, то теперь Бог "перевоспитался" и перешёл к нашим.
Бог, Фея-крёстная, дед Мороз. Сказочные силы, земные и небесные, помогайте России в смертельной схватке с "лежащим во зле" миром и фашисткой гидрой!
Всё для фронта, всё для победы.
"Он вас, непрошеных гостей, уложит спать под ёлками, Он проберёт вас до костей холодными иголками".
Короче говоря, Бог - сказка, но эта сказка теперь добрая.
Стали открываться церкви, но уцелело их мало, и сердобольные батюшки в гражданской одежде ездили по городам и весям, освящая дома, исповедуя и причащая желающих, собирая записки с поминанием о здравии и об упокоении и крестя на дому детей войны.
Делалось это потихоньку, полулегально, но делалось, и власти закрывали на это глаза.
И однажды Люська, раздуваясь от гордости, сообщила Яне, что завтра, в воскресенье, к ним в барак придёт батюшка.
Что все будут молиться, чтоб скорее кончилась война, чтоб никого не ранило и не убило, будет выгонять из барака чертей, а потом - крестить детей.
И её с Витькой покрестят, и Яшку со Светкой, и Маринку косую с третьего барака...
- А меня?! - обмерла Яна.
- Мамка сказала, что твоя мать не разрешит, потому что она еврейка.
Яна в слезах помчалась домой, приготовившись к жесточайшему сражению, но мама неожиданно сказала:
- Папа твой - крещёный. Ты уже взрослая, решай сама.
Достала из комода чистую рубашку, дала денег на свечку и крестик, написала для батюшки расписку, что против "крестильного обряда" своей дочери Иоанны не возражает.
У всех детей были крёстные. Яна назвала своей крестной, конечно же, Фею, воспитательницу детского сада в эвакуации.
Но она не помнила, как её звали, и нарекла Ксеней.
И представила себе бабу Ксеню в белом платье, в венчике и в цветах, как она полетела к Богу.
Но лицо у неё было юное, девичье, как у Феи из детсада. И держала она в руках волшебную палочку и умела делать чудеса, как Золушкина Фея.
Во время крещения Яна всех поразила, прочтя наизусть "Отче наш".
Никто не сказал ей, что пионер не должен верить в Бога, или что верующий православный не должен вступать в пионеры.
Может, ей просто повезло. Но лишь однажды, увидав на первой странице букваря профили Ленина и Сталина, она ясно осознала, что на первой странице должен быть Тот, Который всё сотворил.
И Который Везде, Всё и Всегда.
Так получилось, что с первых шагов жизни Бог, Отчизна и Вождь заняли в её бытии верные по иерархии места.
Она дала клятву Богу, Родине и товарищу Сталину.
Она станет достойной.
Это будет в самом деле удивительная жизнь.
Подхватит, понесёт пионерку, а затем комсомолку Яну Синегину стремительный водоворот сборов, слётов, костров, спартакиад, пионерлагерей - всё это в те первые послевоенные годы ещё было не засушено, живо.
Как-то само собой выйдет, что она сразу станет активисткой - председателем совета отряда, комсоргом класса и, наконец, редактором школьной стенгазеты "Орлёнок".
И по-прежнему каждый вечер перед сном - "Отче наш".
О Родине, о Сталине, о ближних.
Бог был на небе, Родина и товарищ Сталин - на земле, вот и всё.
Не Бог, а земная церковь была для неё тогда табу. Там обитали злобные старухи в чёрном и вообще было всё непонятно.
Видимо, повлияло чтение гоголевского "Вия", от которого классик, вроде бы, к концу жизни отрёкся.
Как-то само собой выйдет, что отныне она будет у всех на виду.
И ей уже станет неприлично получать не только тройки, но и четвёрки, придётся выбиваться в отличницы.
И уж никак нельзя будет в трудную минуту не защитить спортивную честь школы то в эстафете, то в стометровке, то в прыжках. Придётся часами истязать себя в спортзале.
И на выпускном вечере подвыпивший физрук будет каяться, что если б он не был корыстным гадом и убедил Синегину заняться с настоящим тренером чем-то одним, то она б давно стала мастером, а то и повыше.
И получится, что не будет у Яны в этой новой разнообразной, насыщенной и стремительной жизни свободной минутки. Придётся её, жизнь, стиснуть гранитными берегами строгого режима - уроки, спорт, общественная работа.
Домой она будет приходить лишь переночевать да переодеться. Даже обедать - в школьной столовой и заниматься - в читальном зале.
Ей будет казаться, что их это тоже устраивало. Маму и отчима.
К тому времени уже появится отчим.
Лучшие годы? Может быть. Никаких сомнений, тревог, мучительных бесплодных раздумий. Только действие.
Энергия гребца, плывущего по течению, уверенного в правоте реки, несущей к заветной цели.
Она будет уверена, что живёт правильно, и потому счастлива.
Никаких сказочек. Статьи, фельетоны, басни, рассказы из школьной жизни.
Ежегодные призы за лучшую в районе стенгазету. Ставшее аксиомой: "Необычайно одарённая девочка, гордость школы".
И ледяная отповедь уже поглядывающим на неё мальчишкам - только дружба!
И, наконец, Лёва Кошман, в узеньком своём засаленном пиджачке, с жёлтыми от никотина пальцами - ей он тогда покажется сошедшим прямо с Олимпа.
- Я из районной газеты "Пламя". Мы решили предложить тебе стать нашим нештатным корреспондентом, будешь освещать жизнь не только своей школы, но и других комсомольских организаций.
В общем, выполнять задания редакции.
Согласна?
- Так ведь у неё и без того нагрузок! - ахнет завуч Мария Антоновна. - А потом, видите ли, выпускной класс...
- Я согласна! - не своим голосом завопит Яна. - Марь Антонна, миленькая, я справлюсь!
И вновь так же весело и стремительно проносится Яна через ту свою жизнь.
Коммунистический моральный кодекс был её искренним убеждением, совпадая в совестью, с записанным в сердце Законом.
Высокие помыслы, внутреннее духовное восхождение, все люди - хорошие, только их надо воспитывать.
Забота об их нуждах, о справедливости, нравственная чистота, осуждение в себе и других эгоизма, жадности, обывательщины, ненужной роскоши - всё это совпадало и с её внутренней религиозностью.
Очень рано она поняла, что народ в своей массе - паства неразумная, а власти и интеллигенция - охрана, "удерживающие" от последствий первородного греха, "пережитков прошлого".
Призванные служить мостом между Небом и народными массами, "сеять разумное, доброе, вечное".
Недаром культура - от слова "культ".
Служение Небу.
Память фиксирует мгновения, хаотичный монтаж из обрывков каких-то уроков, сборов, заседаний школьной редколлегии, тренировок.
То она попадает в лето 51-го, когда её премировали путёвкой в Артек, сидит на перевёрнутой спасательной лодке, у ног плещется море, всё в огненных брызгах разбившегося о горизонт солнца.
Рядом - кареглазая малышка Мадлен, дочь французского коммуниста, очень похожая на девушку с картины "Шоколадница".
Яна с неподдельным интересом расспрашивает о положении коммунистов во Франции, как вдруг Мадлен кладёт ей голову на плечо и шепчет, старательно выговаривая русские слова:
- Я иметь гарсон во Франции. Мальчик, понимать? Амур.
Я за него скучать, понимать?
И вот уже совсем другое лето. В предстартовой лихорадке она слоняется вдоль трибуны стадиона.
Хочется смешаться с толпой болельщиков и удрать.
Она всегда тряслась перед стартом. Перед экзаменом, первой строчкой...
Страх перед началом.
- Участники забега на тысячу метров, на ста-арт!
Яна видит боковым зрением профили соперниц. Боже, только не последней! Она не имеет права подвести школу.
Господи, помоги! Пальцы впиваются в белую меловую черту старта, врастают в грунт, каждый удар сердца вбивает их всё глубже, будто молоток.
Кажется, уже никакая сила не выдернет пальцы из красной кирпичной крошки и это будет - ужас, позор...
Помоги, Господи!
- Приготовили-ись!
Стартового выстрела она не слышит, просто вдруг понимает, что уже бежит.
В ней, будто лопнув, бешено раскручивается пружина, быстрей, быстрей... Соперницы сзади.
Впереди уже виден второй поворот, и Яна знает, что именно там обычно кончается завод, она начнёт выдыхаться.
А за третьим поворотом наступит и вовсе сущий ад.
На последнем издыхании она будет глотать раскалённый воздух, боль в боку станет нестерпимой.
Но надо всё выдержать. Тогда она окажется в первой пятёрке, - поставленная тренером задача.
Ниже отступать некуда, иначе их не пошлют на областные соревнования...
Вся школа смотрит.
Господи, я ведь не могу их подвести. Ты же знаешь!
Последний поворот. Всё как всегда. Кинжалы впиваются в бок, воздух обжигает лёгкие, соперницы дышат в затылок.
И не могут догнать.
-Я-на! Я-на! - слышит она будто над смертной бездной отчаянный вопль трибун.
И бежит вдоль этой бездны, хотя должна бы давно туда свалиться, в вожделенную прохладную недвижность.
Не может, но бежит. Впереди никого.
- Не могу же я придти первой, - думает она, вернее то, что от неё осталось, - так не бывает.
Я умираю. Ну и пусть.
Она перескакивает эту грань через "не могу", ведущую к смерти, но бежит.
Она придёт первой и покажет лучшее в своей жизни время.
Ей даже удастся отдышаться и вкусить лавры победителя.
Но спорт она с тех пор бросит.
Останется лишь глубокое преклонение перед этими людьми, перед их смертельным поединком с собой.
И недоумение. Неужели такое можно выдерживать ради денег?
Благодарю Тебя, Господи, за прекрасное мое военное и послевоенное детство.
За чудесные фильмы-сказки: "Золушка", "Кащей Бессмертный" "Василиса Прекрасная", "Каменный цветок"...
3а "Александра Невского" и "Ивана Грозного", за "Волгу-Волгу" и "В шесть часов вечера после войны", за "Девушку с характером" и "Небесный тихоход"...
В чём-то приукрашенные, часто по-детски наивные, как святочные истории, как жития святых, они учили бескорыстию, самоотверженности, мужеству, верности.
Предостерегали от гибельных страстей, недостойных высокого звания человека.
За "Лебединое озеро", "Щелкунчик", "Аиду", за "Чайку", "Без вины виноватые".
За "Оптимистическую трагедию" и "Синюю птицу"...
Раз в месяц дребезжащий носатый подшефный автобус обязательно возил их в Москву на какое-нибудь культурное мероприятие.
И пропущенная сквозь цензурный отбор культура, именно от слова "культ", советская и золотого века, заменяла им проповеди, ибо сама вышла из проповеди...
Попытка расчистить образ Божий в человеке от завалов мусора, грязи, безумия.
Всему лучшему в себе она была обязана этой подцензурной культуре, в условиях религиозного голода явившейся тем "соевым молоком", которое, возможно, спасло тогда несколько поколений от духовной смерти.
А отсеянное, запретное, за редким исключением /Достоевский, Булгаков, религиозное возрождение серебряного века/, - в большинстве своём запретные спектакли, фильмы, книжки которые она разыскивала тайком на маминых и библиотечных полках, а потом все эти ходящие по рукам рукописи, ксероксы, подпольные просмотры - голода не утоляли.
Оказывались, как правило, однодневками - будоражащими, развращающими, "будящими зверя"...
В общем, как правило, бесовщиной.
Благодарю за детские томики - Аркадия Гайдара, Маршака, Бориса Житкова. За "Как закалялась сталь" и "Молодая гвардия".
За сказки Пушкина и Андерсена, издававшиеся огромными тиражами, как и Лев Толстой, Чехов, Гоголь, Лермонтов...
Конечно, и классика прогонялась сквозь цензуру, вроде "Гавриилиады", но сам автор был бы этой цензуре, скорее всего, премного обязан.
Благодарю за Рихтера, Ойстраха и Гилельса, за концерты Игоря Моисеева и "Берёзку"... После них хотелось жить чисто, честно, становиться лучше и строить светлое будущее.
Пусть во многом упрощённый, лубочный, приукрашенный и тепличный мир (вершились в то время и кровавые разборки)...
Но мх, детей, маленьких и взрослых (ибо наставление "будьте, как дети" всегда отличало настоящих "совков") - тщательно оберегали от бурь, грязи, борьбы за власть, метаний, крови и страстей, всего того, что называется "морем житейским".
Они, дети от пяти до семидесяти пяти знали, что где-то есть это грозное "море". Катастрофы, борьба за власть, за золото и место под солнцем.
Безработица, нищета, мафия и прочие ужасы. Кое-что узнавали из запретных книг, скабрезных или злобных "просветительных" листков - "прочти и передай другому",от "вражьих голосов" и забугорных изданий.
Как правило, их берегли от того, в чём потом следовало бы по канонам православия каяться.
Берегли от зла и от тех, кто ратовал за свободу зла.
Допрос свидетельницы.
* * *
Присутствовали:
АХ (Ангел-Хранитель), АГ (Ангел-Губитель), баянист Серёжа, Светлана Аллилуева, Лев Толстой.
- Спасибо, Яна, твоё свидетельство нам очень помогло, - услыхала она над собой ангельский голосок АХа. - Вставай, негоже девушке валяться на полу.
Детство кончилось, комсомолка Синегина.
- Какое ещё свидетельство?
- В защиту Иосифа.
Сталинское детство Иоанны в защиту Иосифа.
Девочки, которая, вопреки атеистической пропаганде, покрестилась в сознательном возрасте.
Молилась перед сном о здоровье мамы, отца, если он жив и где-нибудь в Австралии, Люськи.
И товарища Сталина.
Которая благодарила Бога, что завтра в клубе покажут "3олушку", что мама дала на мороженое, хоть Яна и не помыла посуду, что жизнь прекрасна.
Вот только потерялась куда-то библиотечная книга.
И она, Яна Синегина, когда-либо должна умереть.
И просила Бога не оставлять её навсегда одну в ужасной тёмной яме, а взять к себе, как бабку Ксеню.
И желала Богу, чтоб он всегда был добрым.
И чтоб все были счастливы, в том числе и Сам Бог.
- Ты подтверждаешь свои показания, свидетельница?
- Угу. А тётя Клава где?
- Да не бойся ты, она на вязальный кружок ушла.
- У меня вопрос к защите, - прошипел АГ, - Вступая в пионеры и комсомол - разве она не отрекалась от Бога?
- " Жить и учиться так, чтобы стать достойным гражданином своей социалистической Родины", - вот текст.
Ни здесь, ни в комсомоле никакого богоотступничества или атеизма не требовали. Может, Иоанне просто повезло, не знаю, - сказал АХ.
- Любить и беречь Родину, бороться против "лежащего во зле» мира, за построение светлого коммунистического будущего, о котором она молилась:
"Да будет воля Твоя на земле, как на Небе"...
Не задирать нос, помогать товарищам, больным и слабым, слушаться родителей и старших.
Не гоняться за красивыми лишними вещами, как какие-нибудь мещане, не лгать, не брать чужого.
Трудиться, потому что, по словам апостола Павла, "Кто не работает, тот не ест".
И вообще "Все за одного, один за всех".
"Сам погибай, а товарища выручай", "Хлеба горбушку, и ту пополам"...
То есть "душу положить за други своя"...
По-товарищески, целомудренно относиться к мальчикам, ожидая своего единственного, Небом данного принца. Быть скромным в быту...
"Умри, но не давай поцелуя без любви"...
- Какое ханжество! - поморщился АГ.
- Это уже к Евангелию претензии. Там ещё строже:
"Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну".
/Мф.5, 29/
- Прошу музыку!
Неизвестно откуда взявшийся в вечности школьный баянист безногий Серёжа заиграл и запел под собственный аккомпанемент:
Близится эра светлых годов,
клич пионеров: "Всегда будь готов!"
"Кто в дружбу верит горячо, кто рядом чувствует плечо,
тот никогда не упадёт, в любой беде не пропадёт!
А если и споткнётся вдруг, то встать ему поможет друг.
Всегда ему надёжный друг в беде протянет руку!
АХ подпевал ему ангельским голоском, вспоминая всё новые песни.
А Иоанна подтвердила, что да, были они, их песни, как правило, целомудренными, светлыми, пронизанными христианским мироощущением добра, защищённости, грядущего Светлого Будущего.
В котором, как она верила, ей предстояло жить и отдать "Всю жизнь и все силы борьбе за освобождение человечества".
АХ тут же не замедлил привести слова апостола Павла:
"К свободе призваны вы, братия, только смотрите, чтобы свобода ваша не стала способом к угождению плоти".
/Гал. 5, 13/
Иоанна подтвердила, что да, идеология боролась с рабством у плоти и страстей, против психологии буржуинов и плохишей, продававших "Великую Тайну" за "банку варенья и корзину печенья".
И как Истина обличала фарисеев, так и коммунистическая идеология, часто в её лице, журналистки Иоанны Синегиной, обличала новоявленных фарисеев и перерожденцев, бичуя и призывая "не казаться, а быть" ...
- И это ты про тирана, убийцу, величайшего злодея всех времён и народов! - зашипел АГ.
- Успокойся, Негатив, у тебя свои свидетели - репрессированные, бывшие "враги народа", гулаговцы.
Их дети, которые потом отомстят, разрушив ненавистную Антивампирию...
Я не мешал, когда они свидетельствовали:
Ельцин - репрессированы отец и дядя в 38-м.
Горбачёв - два деда.
Волкогонов - отец.
Марк Захаров - дед сражался в армии Колчака, умер в Австралии.
У Солженицына отец - офицер царской армии.
Отец Майи Плисецкой расстрелян в 37-м.
Отец Галины Вишневской арестован по 58-й.
Отец украинского Чорновила был эсесовцем.
Отец Ландсбергиса - министром при оккупантах-нацистах.
Я молчал, когда они свидетельствовали...
Кстати, в Библии дети в ответе за вину отцов до нескольких поколений. А эти при советской власти все "випами" стали.
- Кем-кем?
- Вери импортант персонами, вот кем. Темнота!
- Ладно-ладно, сам говорил - береги нервы до Суда...
Ещё вопрос: разве Иосиф не требовал, чтобы ему поклонялись, как Богу?
- Расхожий охмурёж! Приведём хотя бы свидетельство Светланы Аллилуевой:
- Отец вообще не выносил вида толпы, рукоплескающей ему и орущей "ура" - у него лицо перекашивалось от раздражения.
- Ну, так то дочка... Родственники, они всегда...
- Кстати, на Суде и до Суда в молитвах по усопшим любое свидетельство любви бесценно...
- Я спрашиваю свидетельницу Иоанну... Все эти оды, славословия вождю... Это культ разве не насаждало?
Иоанна ответит, что это была бы нелепость - генеральному секретарю атеистической партии провозглашать себя богом, и никогда ничего подобного вождь, само собой, не требовал.
Он был пастырем, вождём, взявшим на себя миссию сохранить в рамке заповедей стадо в отсутствии Господина, получив от Него приказ "сберечь овец".
Использовал он для этого любые средства, включая собственный культ, но как "вождя", а отнюдь не бога.
Для них, детей, Господь Бог был неким сказочным персонажем в сказочном Своём Царствии, в котором можно было верить или нет.
Сталин был хозяином на земле, Бог - на Небе.
Господь был Богом, Сталин - вождём, пастырем всего многонационального советского народа.
Вождь, как правило, не требовал богово, не вмешивался во внутрицерковные дела.
Разве что восстановил патриаршество на Руси /кстати, акт укрепления Православной церкви/.
Единственным требованием вождя к священству было - лояльность к советской власти.
Когда Сталин в начале войны почувствовал поддержку со стороны церкви, он стал ей оказывать прямое покровительство.
Но никогда не вмешивался в церковные догматы, как вмешивался в "вопросы языкознания" или в искусство.
И Господь, и вождь требовали, чтобы верующая пионерка, а затем комсомолка Яна соблюдала заповеди.
Чтобы, по возможности, не было разлада между этими заповедями и её совестью.
Разлад начался потом, после смерти вождя, после "оттепели", московского международного фестиваля молодёжи.
В эпоху Хрущёва и его гонений на церковь, пообещавшего, что "скоро надобность в священниках начисто отпадёт".
Когда необходимость жёсткого руководства огромной страной в условиях враждебного окружения стали именовать "тоталитаризмом за колючей проволокой", целомудрие - старомодностью и ханжеством.
Нестяжание - совковостью и нищенской психологией, соборность и коллективизм - стадностью, а любовь к Родине - квасным патриотизмом.
- Вопрос к свидетельнице. Что для неё "любовь к Родине?" Имперское мышление, национализм или классовая непримиримость? - не унимался АГ.
- Все это идолопоклонство.
Иоанна ответила, что просто любила свою страну, ограждавшую и защищавшую её от "лежащего во зле" мира, от всего, что отвергала её совесть, её представление о смысле и предназначении человеческой жизни.
Она рассказала, что в детстве холодела от ужаса при мысли, что могла бы родиться в какой-то другой стране - богатой бездельницей, эксплуататоршей или домохозяйкой, потому что во многих странах женщины не работают. Или даже торгуют своим телом.
- Ты была рабом государства...
- Всякий, находящийся в убежище, его раб.
- И рабыней идеологии...
Иоанна возразила, что рабыня подчиняется из-под палки, а ей нравилось противостоять дурному в себе, быть «верующей пионеркой".
Может, ей просто повезло. Власть была порой утомительна, смешна, абсурдна, ей можно было наврать, обвести её вокруг пальца.
Но это была "её власть" - она защищала, а не пожирала и не губила.
Во всяком случае, никогда не заставляла лично её идти против Бога и заповедей.
Даже потом, когда Иоанна занималась сама "идеологической пропагандой", разыскивая и даже придумывая положительных героев...
- Обманом ты занималась. Лакировкой действительности...
-"Нас возвышающим обманом", - возразила Иоанна. - Попытка увидеть, разглядеть и красоту Божьего мира, и Образ Божий в каждом.
И приподнять человека над суетой.
- Она помогала людям стать лучше, - поддержал АХ, - Именно этого от неё хотел Господь. И хотела власть.
- Ты, как и большинство верующих, не была воцерковлена, - шипел АГ, - вы были лишены церковных таинств. Причастия, ради чего, собственно, Спаситель и сошёл на землю, и был распят...
С этим Иоанна была вынуждена согласиться.
Гонения на церковь, безусловно, были, это вопрос очень сложный.
Но она, Иоанна, при желании всегда могла бы потихоньку посещать храм.
И её вина, что она этого не делала.
Вина - инертность в вопросах веры, непротивление нелепостям атеистической пропаганды, которую она просто с порога отметала, но вникать и разбираться не желала.
Однако и нелепости эти, и наша "теплохладность" начались задолго до большевиков.
Церкви в Москве были, но люди проходили мимо.
Иоанна, в частности, просто стеснялась зайти.
Для неё Бог совершенно не был связан с церковью.
Бог - нечто могущественное, высокое, непостижимое.
А в церкви полутемно, непонятно и скучно, там одни злые полуграмотные старухи в чёрном, поклоняющиеся нарисованным на иконах богам, похожим на людей.
Чего, конечно, не может быть.
Так ей казалось.
Она ничего не понимала и особенно не пыталась понять, и никто не хотел и не знал, как объяснить ей хотя бы азы Православия.
Культура, происходящая от слова "культ" и призванная служить мостом между Церковью и "лежащим во зле" миром, занималась, в основном, нравственной, идеологической проповедью.
Но, встречаясь с вопросами духовными, вынуждена была переходить на эзопов язык.
Да и тут в бочку мёда примешивалась ложка дёгтя - то "классовой борьбы", то иной конъюнктуры.
В общем, "разумное, доброе, вечное" сеялось.
Но на уровне "мы все произошли от обезьяны, поэтому давайте строить светлое будущее.
А азы Православия постигались, как правило, лишь за церковной оградой.
Поэтому "теплохладная" Иоанна, не желающая разобраться в "вопросе вопросов" и легкомысленно связавшая церковь с суеверием, вроде веры в леших и домовых, ни разу даже не открывшая Библию, что лежала у них на полке, была, безусловно, виновна в невнимании к основным вопросам бытия и собственному спасению.
Бог просто оставался для неё непостижной высшей силой, требующей и от людей некоей гармоничной и доброй сущности, приобщившись к которой, можно преодолеть смерть.
О смысле крестного подвига Спасителя и вообще о христианстве она, можно сказать, не имела ни малейшего представления.
Это был её грех.
- И была невоцерковлена, и лишена церковных таинств, - повторил АГ.
АХ тоже вынужден был с ним согласиться - да, безусловно виновна власть - в запрете исповедания Христа и Его учения вне церковной ограды.
Но, с другой стороны, в многонациональной стране, где столько религий, надо было тогда разрешать активную деятельность и других конфессий, и ни к чему хорошему это бы не привело.
Кстати, Иосиф начал после войны многое делать в отношении Православия, но всё оборвалось с его смертью.
И ещё АХ сказал, что государство в вопросах свободы веры должно соблюдать полный нейтралитет.
Ибо если кесарь соблазняет своих подданных атеизмом, равно как и использует веру в своих политических целях, он как бы берёт ответственность перед Богом за души, находящиеся у него в послушании.
То есть это вмешательство кесаря в дела Божии.
Затем АХ сделал очень сильный ход в защиту отделения церкви от государства, обратившись к истории православной царской Руси и призвав в свидетели Льва Толстого:
" В школах учат катехизису и посылают учеников в церковь; от чиновников требуют свидетельств в бытии у причастия.
Но человек нашего круга, который не учится больше и не находится на государственной службе, и теперь, а в старину ещё больше, мог прожить десятки лет, ни разу не вспомнив о том, что он живёт среди христиан и сам считается исповедующим христианскую православную веру".
" Началом всего было, разумеется, нравственное совершенствование.
Но скоро оно подменилось совершенствованием вообще, т.е. желанием быть лучше не перед самим собой или перед Богом, а желанием быть лучше перед другими людьми.
И очень скоро это стремление быть лучше перед другими людьми подменилось желанием быть сильнее других людей, т. е. славнее, важнее, богаче других".
- "Бог есть дух, - процитировал АХ, - И поклоняться Ему надо в Духе и Истине".
А не "казаться" вместо того, чтобы "быть".
Свидетель Толстой убедительно показывает нам переход от теплохладности к самости и вампиризму:
"Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах.
Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал.
Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство...
Не было преступления, которого бы я не совершал, и за всё это меня хвалили, считали и считают мои сверстники сравнительно нравственным человеком".
- То есть получается, что лучше "холодность" и атеизм, чем "теплохладные" непотребства под маской верующего.
Христос пришёл спасти грешников, но "верующих грешников".
А "теплохладные" граждане, кощунственно именующие себя христианами, вместе с "теплохладным" государством, заставляющим своих подданных "пусть не быть, но казаться", уподобляются строителям Вавилонской башни.
Это когда "лежащий во зле мир" вознамерился всем скопом вскарабкаться на Небо.
АХ добавил, что Небо - обитель избранников, что не раз подчёркивается в Евангелии: "Много званых, но мало избранных"
/Мф. 2О, 16/.
Путь туда - тайна великая и сокровенная.
Хотя бывали, конечно, в истории случаи особой благодати Божией, вроде массового крещения Руси Владимиром. Но это скорее подтверждающее правило исключение.
Так что неизвестно, что лучше - государственный атеизм, или государственная вера. Наверное "оба хуже".
Лучше всего для кесаря, судя по всему, не вмешиваться в "богово".
АХ ещё сказал, что ему неведомо, сознательно ли избежал Иосиф этого соблазна многих царей.
Но поскольку Христос - это прежде всего, состояние души, "Путь, Истина и Жизнь", то он вольно или невольно сделал этот Путь ко Христу крестным, многотрудным и истинным, омытым кровью новомучеников.
Была очищена от несправедливости, лукавства и фарисейского лицемерия церковная социальная проповедь, о чём пишет свидетель Лев Толстой.
Да, церкви были разрушены, но и оставшиеся пустовали, держались одно время лишь на этих самых неприветливых бабулях.
Требовалось время и очищение, чтобы восстановить мост между Православием и народом, переставшими понимать друг друга.
Он, этот разрыв, не раз был омыт кровью.
"Ибо так говорит Господь: вот, Я Сам отыщу овец Моих и осмотрю их."
"Потерявшуюся отыщу и угнанную возвращу, и пораненную перевяжу, и больную укреплю, а разжиревшую и буйную истреблю; буду пасти их по правде".
/Иез. 34, 11, 16/
Иосифу предстояло изгнать волков и поставить ограду от хищников.
- Железный занавес и цензуру, - фыркнул АГ. - А как же демократия?
- Не забывай, сын тьмы, что Спаситель был приговорен к распятию демократическим путём! Подавляющее большинство кричало:
"Распни Его!"
- За счастье народное бьются отряды рабочих-бойцов», - опять встрял и заиграл безногий баянист Серёжа,
- К станку ли ты склоняешься, в скалу ли ты врубаешься - мечта прекрасная, ещё неясная, уже зовёт тебя вперёд..."
- Уж конечно, не о бочке варенья с корзиной печенья пелось в этих песнях, - подытожил Ах, - А о том высоком состоянии души, о том самом освобождении от "похоти очей, плоти и гордости житейской", правящих "лежащим во зле" миром.
От унизительной рабской суеты, от губительной самости - самоутверждения вне Бога...
Ведь от коллективизма до соборности не так уж далеко.
Пример - Великая Отечественная.
Очищение, реабилитация падшей больной души народа, постепенно поднимающей голову к Небу.
Её возвращение в Храм.
Ибо, повторюсь, Христос - Путь, и стоящие на Пути, дающие добрые плоды - уже неосознанно отдали Ему сердца.
Народ, знающий сердцем Тайну, гораздо ближе к Небу, чем фарисейски исповедующие христианство плохиши и буржуины, отдавшие сердца Маммоне.
" И, как один, умрём в борьбе за это..." - тенорил Серёжа.
Таким образом, АГу всё же пришлось согласиться, что Иоанну можно считать "верующей пионеркой" и свидетельницей в пользу Иосифа.
От злости АГ совсем почернел.
- Оставайся в детстве, Иоанна, - прошипел он ласково ей на ухо, - "Детство наше золотое всё светлее с каждым днём..."
До самого Суда пребудешь здесь - я выхлопочу разрешение.
Ни грехов, ни страстей, ни моря житейского... Ни мерса, ни реанимации, ни дверей дремучих...
Оставайся за первой дверью, я для верности тебя на три поворота ключа запру...
- У нас был только на два замок...
- А у меня будет на три. Ну, по рукам?
- А Егорка? - отшатнулась она.
- Ну какой ещё Егорка в твоём детстве? Егорка вообще не родится... Без тебя вообще больше ничего не будет - тебя нет, значит, ничего нет...
Субъективный идеализм.
«И нету Златова Егора, осталась песенка одна»...
Иоанна трижды, как учил отец Тихон, перекрестилась.
Во-он! - зашипел в ярости АГ, дохнув серой.
Иоанну завертело в душном смрадном вихре.
Она обрушилась в чёрную бездну и падала в смертной тоске, пока знакомый золотой луч АХа не обвился вокруг неё, как лассо, и не выдернул из падения, опустив в весну пятьдесят пятого.
Прямо на стройплощадку многоквартирного дома для рабочих.
- Информация о материале
- Юлия Иванова
- Категория: Дверь в потолке. Часть I
- Просмотров: 590
- Информация о материале
- Юлия Иванова
- Категория: Дремучие двери
- Просмотров: 9344
Устами отрока.
* * *
Из-за всё-таки налетевших комаров она заснёт лишь под утро.
И приснится ей рыжая Альма, пропавшая в далёком детстве собака, которую повсюду безуспешно искала и оплакивала Яна, и тогда, и потом в снах.
Находила на несколько мгновений, прижимала счастливо к себе, дрожащую и повизгивающую от восторга, и тут же просыпалась. Или приходил другой сон, оставалось лишь ощущение тёплого трепещущего тельца и тоска по этому ощущению.
Но в нынешнем сне Альма по-хозяйски, как в детстве, проскользнёт в дверь, возьмёт из миски кость и ляжет у порога. А на безмолвный вопрос Яны стукнет хвостом, не отрываясь от кости, и тоже безмолвно скажет^
- Да, я здесь живу. И жила всегда, с тех пор как ты меня искала, когда была маленькой, и потом в снах.
И вот теперь ты нашла меня, и отныне мы будем вместе.
Сон был настолько реальным, что Яна, открыв глаза, глянет первым делом на дверь, и не увидит, разумеется, никакой Альмы.
Но тоски не будет, а спокойная уверенность, что она где-то здесь, скорее всего в саду. Или возле ганиного домика, или убежала на дорогу по собачьим своим делам.
И стоит лишь позвать - солнечным бликом мелькнёт среди зелени её лисий хвост.
Яна стояла на балконе, чувствуя на щеке и руках едва ощутимое тепло разгорающегося где-то за придорожными тополями солнца.
И сад, и дом, и вьющаяся каприфоль, и другие цветы там, внизу, тоже повернувшиеся к солнцу в блаженно-трепетном предвкушении жаркого дня, - странно, всё здесь, как и Альма, будто давным-давно ждало её.
Всё, кроме людей, разбредшихся по саду - в одиночку, по двое, группами. С книгами, лопатами, тяпками, лейками. Каждый делал своё дело - рыхлил, полол, поливал, читал на скамье, так же подставив щёки разгорающемуся солнцу.
Они отторгали её, хоть и улыбались, кивали, но как-то натянуто.
Впечатление это было ещё более ощутимым, чем вчера - впрочем, натянуто они были и друг с другом.
Яна ожидала увидеть некое восторженное экзальтированное слияние в едином молитвенном порыве - ничего такого. Никогда прежде не встречала Яна такого странного разобщения - даже за прополкой на одной грядке - каждый сам по себе.
Ни словечка, никакой попытки сближения.
Вот двое спорят на скамье, горячо, страстно, о чём-то Иоанне непонятном. Выяснили, что к чему, и сразу же, совершенно потеряв интерес друг к другу, разошлись.
И даже утренним молитвам на веранде внимали хоть и вместе, но всё равно каждый сам по себе...
Только дети были стайкой - перешёптывались, перемигивались, переталкивались, чтобы по окончании молитв с родительского разрешения выкатиться единым ликующим клубком с веранды, через сад и сквозь забор.
- Ку-паа-ться!. .
Яна последовала за ними. В заборе оказалась калитка, за калиткой -тропинка между чужими заборами. 3аборы кончились, начался лесок.
Яна сняла туфли и, роняя их то и дело, добежала по тропинке до круглого лесного озерца, наполовину затянутого ряской и кувшинками. Там, где, видимо, помельче и почище, плескалась малышня.
Мальчик постарше зорко следил, чтобы никто не утонул.
- Дальше коряги нельзя! Вера, ты знаешь, что такое послушание?
Иоанну мальчик приветствовал чем-то вроде поклона. Она узнала Егорку Златова.
Хотелось искупаться, но бельё её мало походило на купальник.
- Всё, живо выходим, и на солнце вытираться! Скорей, я вам стрекозу покажу.
Деликатно уводя детей, Егорка протянул ей полотенце:
- Возьмите, вернёте маме. Мы вас подождём, здесь местами очень глубоко.
- Идите, ничего со мной не случится, - улыбнулась Иоанна.
- Никогда так не говорите, это гордость. Всё во власти Божией.
От его неулыбчивого взгляда ей стадо не по себе. Ну и мальчик!
Пока она пыталась плавать, путаясь в водорослях, он вытирал детей, одевал, не глядя в её сторону/ B всё же - спиной, что ли? - почувствовал, что она выходит из воды.
И только тогда исчез вместе в детьми.
И у калитки он ждал её, чтобы закрыть изнутри на задвижку.
- Собаки забегают, грядки топчут, - пояснил он, - Мама просит вас к завтраку.
- Благодарствую, - в тон ему сказала Яна.
Кувыркнулось сердце - на скамье поджидал её Ганя.
Неужели она так никогда и не привыкнет?
Он спросил испуганно, когда она собирается уезжать.
Она ответила, что никогда не собирается, вот только привезёт кое-что необходимое и засядет писать с дядей Женей детектив.
Ганя поначалу решил, конечно, что она шутит, потом просиял:
- Вот и хорошо, привезёшь мне краски... Я молился, чтоб ты не уехала.
Какое у него лицо!..
Она опять подумала, что к счастью, видимо, невозможно привыкнуть. Что его труднее, оказывается, выдержать, чем горе. Что от него тоже разрывается сердце, и всё время хочется плакать.
И вообще умереть.
- Пожалуйста завтракать, - позвал снова Егорка.
Все уже сидели за столом на веранде. По лицам Вари, Глеба, и деда Иоанна поняла, что разговор состоялся.
Дед, видимо, плёл про детективное соавторство, Глеб сверкал угольными своими глазищами. Варя оправдывалась, что Яна ведь может и в машине своей поселиться, или где-то неподалёку, очень даже запросто.
Так или иначе, худшее, видимо, было позади. Прочли молитву, съели по тарелке вермишели с томатным соусом "Южный" и свежей зеленью, выпили кто чаю с вареньем, кто черный кофе с сахаром - на выбор.
Ели-пили молча. Только когда обнаружилось, что дед пьёт кофе с вареньем, Варя не выдержала.
- Нет, дядя, ты меня сегодня уморишь...
И напрасно он доказывал, что отдельно пьёт кофе и отдельно ест варенье, - все не то чтобы смеялись, но оживились.
И оттаявший Глеб сказал, что раз на то пошло, он просит Иоанну ехать не сегодня, а завтра, после обеда, чтобы доставить в Москву отца Киприана. На что та, разумеется,
согласилась.
* * *
Новые ганины работы ей в тот день посмотреть так и не удастся - успокоенный, что она никуда не исчезнет, он сразу же после завтрака скрылся в мастерской, сказав ей:
- Приходи...
Но она не стала мешать, осталась на половине Глеба /флигель был разделён надвое/, что Глебу понравилось.
Было трогательно наблюдать, как он ревностно опекает Ганю, считая, видимо, что сам Господь поручил ему ответственнейшую эту миссию. Потом в отсутствии Гани он сам ей покажет его последние работы на Евангельские сюжеты - "Вифлеемская звезда", "Зачем ты усомнился?" /Христос подаёт руку тонущему Петру/, "Исцеление слепорождённого".
Всё, кроме "Преображения Господня", над которым Ганя работал все каникулы и никому не показывал.
Свет Фаворский. Тема преображения смертной плоти, победы Христа над смертью.
Глеб попытается завести с ней профессиональный разговор о ганином величайшем мастерстве и "новом слове" - она лишь отмахнётся, сказав, что ничего в этом не смыслит.
Что она понимает вариных больных - ей тоже хочется просто приложиться к руке Христа или краю одежды на ганиных картинах и заплакать.
Но это потом.
А пока она не стала мешать Гане, - осталась в проходной глебовой половине среди икон, детских рисунков - тоже на духовные темы.
И самих детей, расположившихся с бумагой, цветными карандашами и красками за длинным деревянным столом. Ей хотелось посмотреть, что они там с таким увлечением рисуют, но она боялась Глеба и смиренно рассматривала иконы.
Потом Глеб велел вытащить стол в сад и там рисовать, чтобы не шуметь и не мешать "отцу Игнатию". Сказано это было, разумеется, в её адрес.
Яна задержалась возле Егорки, который расчищал очень тёмную икону со сколами и царапинами.
- Старинная?
- Да нет, начало девятнадцатого. Видите, складки на одежде, объёмность. Вот эта - семнадцатый.
Яна выслушала небольшую лекцию, как распознавать возраст икон, что такое "ковчег", и что краски по-настоящему следует приготавливать из различных минералов - из малахита, ляпис-лазури и охры.
Что Господь даровал нам для росписи храмов все цвета радуги - Егорка так и сказал про радугу.
- На кого он похож?, - думала Яна.
Тёмнорусые гладкие, на косой пробор, волосы, по-детски нежный рот плотно сжат, напряжённый прищур тёмных, как у Глеба, глаз.
Будто какая-то неведомая точка меж ним и собеседником приковывает его внимание. Будто с точкой этой, или сам с собой, ведет он разговор.
Чуть оттопыренные уши...
- А это что? - спросила Иоанна про приколотый к стене детский рисунок.
За тонкой перегородкой скрипели под ганиными шагами половицы. Что-то упало, покатилось...
- Это - "Жадность". Каждый рисовал свой самый большой грех. Видите, рюкзак набит вещами, до Неба никак не добраться.
Вот "Лень", "Непослушание"...
"Ложь" - чёрные птицы изо рта.
"Лакомство"...
Человечек был изображён в фантике из-под конфеты "Ну-ка, отними!". Будто в гробу лежит.
- А конфеты разве нельзя?
- Просто нам это неполезно. Тело должно служить человеку, а не наоборот. Лакомство - подчинение телу, это не хлеб. А наше тело смертное. Значит, ты служишь смерти.
Потому и гроб.
-Логично. А это - Царство Божие?
Её поразило, что дети рисовали Царствие таким же, как её сверстники когда-то - Светлое Будущее. Прозрачные дворцы, яркие сказочные плоды на деревьях, золотое с голубым небо... Люди с крыльями парят среди разноцветных птиц и бабочек.
- Расскажи, - попросила Яна, - А ты как себе представляешь Царство Божие?
Егорка задумался.
Но тут ворвался Глеб и велел им идти болтать на улицу и не мешать Гане. Сказано это было, безусловно, для Яны, но и Егорка стал послушно вытирать руки.
У Гани за перегородкой опять что-то упало.
В саду уже вовсю неистовствовало солнце, дети в густой тени под вишнями старательно рисовали недельные свои грехи.
И Иоанне не хотелось отходить от домика, где она каждой клеткой блаженно чувствовала близкое ганино присутствие. Она села на скамью, куда ещё не пришло, но неотвратимо приближалось солнце.
Глеб покосился на неё, но промолчал.
- Это и есть Царствие Божие, - подумалось ей, - И ничего больше.
Жаркий день в Лужине, сине-золотое небо, Ганя за стеной рядом, дети рисуют свои грехи под вишнями.
Грехи из прошлой жизни, ибо в Царствии уже ничего плохого не будет...
- Я, кажется, знаю, - сказал Егорка, садясь рядом, - Ну, как я себе представляю... Помните?
Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду я!..
- Это - прекрасный любящий мир. Всегда. И я, и все - всегда. На земле так не бывает.
Иоанна невесело кивнула,
- Ты вправду в это веришь, Егорка?
-Видите дельфиниум? У него такое крошечное семечко, а смотрите, какой вымахал куст... А семечко умерло, чтобы стать кустом. И очень красивым...
- Так ведь и куст умрёт...
- Да, потому что он во времени и пространстве.
Время знаете что такое? Это - болезнь вечности. А душа - из вечности.
Вот я сам придумал доказательство. Хотите?
-Ещё бы!
- Вот ваша душа, ваше "Я" появились на свет в определённом времени и месте, от определённых родителей. Раньше ничего такого не было.
Могли вы появиться от других родителей в другом времени и месте?
Иными словами: ваше "Я" - это чудо или биохимия?
- Не понимаю...
С мальчиком-вундеркиндом Яна общалась впервые.
- Ну, если бы Вы теоретически могли появиться от других родителей...Значит, это не сочетание молекул, ваша душа, а чудо, тайна.
- А если это, как ты говоришь, биохимия?
- Тогда тем более. Тогда, значит, была какая-то изначальная формула появления вашей души на свет. Откуда она взялась, эта формула, а?
- А если одновременно?
- Одновременно?
Вот вы положите одновременно в разные ёмкости разные активные вещества - разве у вас получится одно и то же?
А здесь не просто молекулы, а душа!
Значит, как ни крути, был замысел вашего появления на свет. А замысел бессмертен.
Вот Пушкин сочинил "Онегина", сколько актёров умерло, которые его исполняли, а Онегин никогда не умрёт.
И музыка не умрёт.
"Лунная соната", например...
- Но разве мы соответствуем Замыслу?
- Конечно нет. Всё лишнее и плохое должно сгореть, это и есть ад.
Апостол Павел сказал, что мы спасёмся, будто из огня.
Иначе нельзя - какое же Царство, если в нём будет тьма?
Представляете, вечная тьма? Вечное зло?
Вы знаете, почему Господь изгнал человека из рая?
- Вкусил запретный плод? - не слишком уверенно спросила Иоанна. Разговор всё более увлекал её.
- Дело в том, что в раю человек был бессмертен и безгрешен. Он был как счастливый маленький ребёнок, который не знает, что есть зло.
А вы сейчас спрОсите меня, откуда в раю взялось зло, так?
- Ну, допустим, спрошу.
- Бог не создавал зло. Зло - это просто - отсутствие Бога. Как тьма - отсутствие света.
Господь назвал себя Иегова, что значит "Сущий".
Только Он по-настоящему есть, потому что Он всегда.
Это Он сотворил время и пространство, в котором мы живём.
Мне кажется, Господь сотворил для нас пространство и время, чтобы мы не оставались вечно злыми.
Когда люди ослушались Бога, и выбрали тьму, им нельзя было больше оставаться в раю, потому что там есть Дерево жизни.
И если б они вкусили от него, то остались бы вечно злыми. То есть вечно отлучёнными от Царства.
И тогда Бог сотворил для нас временный мир, чтоб мы могли исправиться. Сотворил из ничего, из одной точки...
Даже меньше точки, я читал - десять в минус тридцать третьей степени меньше точки, представляете?
Это было космическое яйцо чудовищной плотности. И вдруг оно взорвалось, и полетели во все стороны галактики, звёзды до расстояния в 13 миллиардов световых лет.
А потом всё это будет падать обратно и наступит конец света.
* * *
Постоянно задавать себе "вечные" вопросы и искать на них ответы было любимым егоркиным занятием. Если он не находил собеседника, то рассуждал сам с собой.
В его голове, в сердце, все время шла невидимая работа.
Но этот странный мальчик совсем не был "не от мира сего".
Если надо было что-то починить, разобраться, почему не качает насос, или почистить дымоход или прибить гвоздь в труднодоступном месте, - всегда звали Егорку.
Он был физически крепким, сильным, дела все прокручивал играючи, между прочим.
Но, пока руки его делали, что-то внутри работало. Он мог тут же затеять разговор на высокие темы, что-то прибивая, обстругивая или припаивая.
Но это Иоанна узнает потом. А покуда чадо Глеба и Вари поведало Иоанне, что все попытки определить Бога - от гордости.
- Ну там Высший разум, Абсолютная идея...
Нам сказано, что Бог - Истина, а Истина - от слова "есть", то есть "быть".
А ещё - что это путь и жизнь. То есть - единственный путь жизни и бессмертия, другого нет.
Бог - абсолют и совершенство, поэтому не может быть Разумом. Он и так все изначально знает, верно?
И Ему не было необходимости создавать человека. Он просто захотел поделиться ещё с кем-то счастьем "БЫТЬ" и сотворил нас.
Но мы выбрали смерть и теперь Ему приходиться нас постоянно спасать. Если, конечно, просим, потому что иначе - нарушение свободы.
Ради нас Он даже стал человеком и умер на кресте, искупив грехи всего мира своей Кровью. Значит Бог - это Любовь...
Он нас сотворил для счастья, а теперь с нами мучается.
И конечно, Он это всё предвидел.
Но другого пути не было, иначе не было бы свободы...
Еще Егорка сказал, что долго думал: если Бог - Любовь, то кого Он любил до сотворения мира?
Ибо если существовал тогда лишь Он, то значит Он любил Самого Себя. А так быть не может.
И поведал Иоанне о тайне Святой Троицы - Боге-Отце, Боге-Сыне и Боге-Духе Святом, сплавленных любовью воедино.
Егорка сказал, что когда люди любят друг друга по-настоящему, они становятся как бы одним целым, и это называется " двоица".
А Бог - Троица.
Иоанна слушала, как двенадцатилетний мальчик рассуждает о настоящей любви.
И всё в ней, как магнитные стрелки, были повернуты к полюсу по имени Ганя.
- Троица - это как Солнце, оно даёт свет, тепло и жизнь.
Свет, тепло и жизнь нераздельны, а вместе это - солнце, оно даёт всему жизнь.
Без него - конец.
Но Троица никогда не погаснет. Она вечна.
Однако от Тепла и Света можно самому отключиться и погибнуть.
Люди так и делают часто, и наступает зло и тьма, а винят они за это Бога. Хотя зло и тьму Бог не сотворил, это просто- отсутствие Бога.
А ещё многие спрашивают, зачем надо было человеку этот выключатель показывать... Но тогда надо спросить, зачем вообще было сотворять человека?
- Ну и зачем?
-Я уже сказал - подарить нам счастье жить.
Сотворил по Своему Образу и Подобию и сказал: "вы - боги".
И сотворил прекрасный мир для нас. Небо, солнце, траву, деревья, птиц, цветы...
- В семь дней.
-Только это не наши дни, у Бога день - как тысяча лет.
Сначала были созданы разумные бестелесные существа - ангелы, потом - Адам и Ева.
Но и у них тело было иное, чем у нас, бессмертное.
И вообще я читал, что это был один человек, а не двое. Из двух начал, мужского и женского.
Адам и Ева, двоица...
- Вечно ты фантазируешь, - бросил невольно прислушивающийся к разговору Глеб, - Вот я скажу отцу Киприану, что ты опять за своё...
-Ты уже ябедничал, а отец Киприан сказал: "Пусть себе"...
Нет, правда, пап, вот и в Библии написано:
"И сотворил Бог человека, мужчину и женщину сотворил их".
То в единственном числе, то во множественном... Почему?
"И будут одна плоть"... Двоица.
Тот двойной человек, они, двоица, была... были бессмертны.
Им ведь не нужно было размножаться, чтобы продолжать род. Они любили друг друга божественной любовью и были единым существом.
Глеб опять хотел что-то возразить.
- Пусть, очень интересно, - Иоанна вовсе не лукавила, - Ребята, у вас потрясающий парень!
- А вот хвалить отец Киприан не благословил, - нахмурился Егорка, - Велел не мешать размышлять, но не хвалить.
- Ладно, ладно...
- Ангелы были, как боги. Они ведали добро и зло и знали, что зло - это непослушание Богу.
Но некоторые из них захотели занять его место и восстали, и были низвержены с неба на землю.
И тогда самый главный из них, дьявол, одержимый злобой, соблазнил Адама и Еву ослушаться Бога и съесть запретный плод.
А ведь Господь предупреждал: "Смертию умрёте!"
- Так не умерли же?
- Умерли.
Не сразу, конечно, но в мир вошла смерть.
У дьявола всю дорогу так, - вроде бы ничего, а расплата приходит потом. Он врал, когда говорил:
- Ничего не случится, Бог просто вас пугает...
А получилась вселенская катастрофа. И человек был будто разрублен надвое, потому что стал смертным.
И ему пришлось размножаться, чтобы совсем не исчезнуть. Размножаться и дробиться.
И каждое предыдущее поколение стало навозом для последующего, и каждое последующее убивало предыдущее.
И вечная жизнь обернулась вечной смертью.
Это было просто продление рода, а не жизнь...
- Затянувшаяся агония, - кивнула Иоанна.
- Вечное слияние двух половинок, двоицу, заменил инстинкт размножения, кратковременное слияние двух тел.
Это - ловушка для продолжения рода.
И вечная тоска по небесной любви, которой нет на земле.
- Ну, начитался Бердяева! - буркнул Глеб, - Разве Господь не благословил брак и чадородие?
- Благословил как наказание.
"В муках будешь рожать детей" и "проклята земля за тебя, терние и волчцы произрастут тебе"...
"Прах ты и в землю возвратишься" - это же наказание!
- Наказание во спасение, - сказал Глеб, - Для тех, кто умеет терпеть. "Претерпевший до конца спасётся".
- Я и говорю, началась трагедия.
Прежде люди не умели отличать добра от зла и их нельзя было судить по закону, теперь же закон их судил за грехи.
Вот некоторые говорят - зачем нужно было это дерево в раю, да ещё запрет: Не ешьте! Может, они бы и не съели... И ни смерти не было бы, ни зла...
Но тогда бы и свободы не было. Потому что свобода лишь там, где выбор: слушаться или нет.
А они отвечают:
- Вот и хорошо, и не надо никакой свободы...
И были бы мы роботы...
- Счастливые роботы, - сказал Глеб, - Или несчастные человеки, не желающие стать богами.
Тема Достоевского.
Согласны ли вы быть вечными младенцами? Стоило ли для этого создавать мир?
Нет, наверное.
- И Господь бы простил, если б человек покаялся.
Но Ева свалила вину на змея, Адам на жену.
И тогда Господь понял, что они неисправимы и прогнал их из рая, потому что у Него не было другого выхода.
Вдруг они бы вкусили от древа жизни и снова стали бессмертными.
Бессмертное зло - что может быть страшнее?
Так человек оказался среди дУхов злобы поднебесных.
Звери, природа - раньше человек был их царём, как задумал Господь.
Но когда человек потерял связь с Богом и стал слабым, природа, звери, духи природы, всякие там Вулканы и Зевсы взяли над ним власть.
И он стал им поклоняться, превратился в язычника и совсем забыл Бога.
Прежде Дух Божий главенствовал над душой и телом, тело было бессмертно, а душа - бесстрастна. Не знала гордости, жадности, злобы, зависти.
И тело тоже пало - стало объедаться, опиваться, наряжаться, распутничать.
Духи тьмы искушали человека. Он теперь служил им, телу и страстям, начал терять Образ Божий, превращаясь в животное.
Господь наказывал человека. Потоп, Содом и Гоморра, засуха, тьма Египетская...
Дал Закон - десять заповедей. Исполняй - и спасёшься.
Но человек предпочитал погибель.
Тогда Господь понял, что у Него есть лишь один способ спасти нас - Великой Своей Любовью.
Умереть, искупив наши грехи своей кровью.
Самому стать человеком, пройти земной путь, показать, как надо жить, и принести Себя в жертву.
Иисус Христос, Сын Божий, Слово Божие.
Он родился на земле от Духа Святого и Пречистой девы Марии.
В нём не было первородного греха, но Он взял на Себя грехи всего человечества, всех людей, которые когда-либо жили, живут или будут жить на земле.
И искупил их своей кровью.
- Я не совсем понимаю, что значит "жертва". Почему нужна именно кровь?
- Здесь тайна. Я так думаю, когда, например, болит зуб - всё тело страдает, мобилизуется, чтобы этот зуб излечить.
Невинной кровью смываются грехи.
Агнец берёт на себя грехи и должен умереть, и с ним умирает грех, а организм оживает...
Господь стал человеком, чтобы человек стал богом.
Он снизошёл до позорной мучительной смерти, чтобы мы возвысились.
Он умер, чтобы мы жили.
Умер временно, чтобы мы с Ним жили вечно. Он победил грех и смерть.
Теперь уже не только Иоанна с Глебом, но и дети слушали Егорку.
Вишни, птицы, пчёлы, весь разомлевший от жары сад, и рыжий дух Альмы у ног Яны слушали Егорку.
Который потом признается, что мама его попросила "просветить" гостью.
- И Бог всё знал заранее?
- Конечно, ведь время сотворено только для нас. Он всё знал и знает изначально.
Но мир так и задуман.
Если бы Творец не знал результата, то отказался бы от замысла!
Значит, всё получится. Всё кончится хорошо.
Но путь - очень трудный. И Господь его с нами разделил.
Он был человеком. Он молился в Гефсиманском саду до кровавого пота, чтобы не отступить перед неизбежными страданиями.
Люди не поняли Его.
Он подарил им вечную жизнь в Царстве, а они жаждали золота, земной власти, земных утех, славы.
И все от Него отреклись, все оставили.
Даже ученики. Апостол будущий, Пётр испугался и предал.
Даже Отец Его оставил.
- Неправда! - возмутилась одна из девочек.
- Правда.
Бог и грех несовместимы, а Христос на Голгофе взял на себя грехи всего мира.
Потому и воскликнул на кресте:
- Отче, зачем Ты Меня оставил?
И даже в ад сошёл к грешникам и спас их. И нас спас. Тех, кто как Пётр тонущий кричит: -Господи, спаси, погибаю!
- Орут, а ведь грешат всё равно...
- Если мы исповедуем грехи и каемся, их берёт на Себя Господь.
Но грехи мира растут, и Ему всё тяжелее и больнее.
И если бы мы любили Его...
- А Витька зеленый крыжовник ел - вставил один из малышей.
- А ты не ябедничай, о своих недостатках думай, - обрезал Глеб, - вон их у тебя сколько, в альбом не влезают...
- Человеку трудно не грешить, - продолжал проповедовать Егорка, - Это только святым по силам. Так у них какой пост был! Молитва, затвор...
А мы, мы что...
Но Господь всё может. Сказано:
- Покайтесь, веруйте в Евангелие, и Я воскрешу вас в последний день.
- И ты веришь в воскресение мёртвых? Из костей, из праха?
- А как же из двух клеток вы, например, получились? Вон какая - руки, ноги, видите, слышите. Вопросики задаёте...
- Ладно, давайте ваши "грехи", только подписать не забудьте. Вечером батюшке отдадим, - сказал Глеб, забирая листки у малышей, - А теперь с Егоркой на озеро.
- У-РА-А!
* * *
Иоанне было очень стыдно, но она многого не знала из того, что поведал Егорка. Когда-то давным-давно пролистала Евангелие, что-то где-то слыхала, что-то читала...
Конечно, она верила в Бога, в некую высокую и недосягаемую власть и силу над собой, которая иногда слышит, иногда милует, иногда снисходит, иногда гневается.
Но почему-то никогда не ставила этот вопрос вопросов во главу угла. Не связывала со смыслом жизни, с образом жизни.
Вопрос этот впрямую упирался в веру в бессмертие, только в вечности он ей становился интересен.
А поскольку "там" был то ли сплошной мрак, то ли проступали в этом мраке какие-то туманные проблески, не более, то и сущность учения Христа, как и любое другое религиозно-философское учение, и её нежелание досконально разобраться, изучить и сделать выводы, её постыдная инертность были адресованы ей самой скорее к пробелам образования, этики, но не больше.
Детская вера в Бога Ксении плюс мистический опыт и некоторые достаточно дремучие изыскания на уровне изобретения велосипеда - вот и всё.
Ганя, в отличие от Егорки, не любил теологических изысканий.
Поэтому так вышло, что именно Егорка стал первым учителем Иоанны.
- Спасибо за сына, Глеб. Мы в этих вопросах, наверное, неандертальцы.
- Кто это "мы"?
- Наша так называемая интеллигенция. Я вот, например, всю жизнь думала, что раз Бог на иконах изображён человеком, а мы сотворены по Его образу и подобию, значит, в церкви поклоняются человеку. И верить в это смешно.
Надо "учиться и учиться".
- Ну, это дело поправимое, у нас неплохая библиотека. Ксерокс, правда, но кое-что есть. Егорка вот всё перечитал.
Только не хвалите его, пожалуйста.
Перефразируя известное выражение, получается:
"Существую я и мои искушения" ...
А самое страшное дьявольское искушение - гордость, она ангелов с неба низвергла.
Оно, может, и хорошо, что Егорка во всём "пытается дойти до самой сути", но если возгордится - погиб.
Вот, к примеру, простая трава - все её топчут, а она встаёт себе. А какой-нибудь гордый дурак-стебель стоит торчком, а наступил кто - хрясть. И нету, сломался.
- Па, мы пошли!
На плече у Егорки - знакомое километровое китайское полотенце с оранжевыми хризантемами. Одно на всех.
Русые гладкие волосы на косой пробор, нежный детский рот плотно сжат, глаза, чуть сощурясь, смотрят будто не на отца, а на лишь ему видимую точку.
Он так и с Иоанной разговаривал - будто сам с собой рассуждал.
На кого он всё-таки похож?..
А вам не надоел этот с усами?
* * *
"Основные задачи нового пятилетнего плана состоят в том, чтобы восстановить пострадавшие районы страны, восстановить довоенный уровень промышленности и сельского хозяйства, и затем превзойти этот уровень в более или менее значительных размерах.
Не говоря уже о том, что в ближайшее время будет отменена карточная система, особое внимание будет обращено на расширение производства предметов широкого потребления.
На поднятие жизненного уровня трудящихся путём последовательного снижения цен на все товары и на широкое строительство всякого рода научно-исследовательских институтов, могущих дать возможность науке развернуть свои силы.
Я не сомневаюсь, что если окажем должную помощь нашим учёным, они сумеют не только догнать, но и превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами нашей страны". /И.Сталин/
"Что касается планов на более длительный период, то партия намерена организовать новый мощным подъём народного хозяйства, который дал бы нам возможность поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоенным уровнем.
Нам нужно добиться того, чтобы наша промышленность могла производить ежегодно до 50 миллионов тонн чугуна, до 60 миллионов тонн стали, до 500 миллионов тонн угля, до 60 миллионов тонн нефти. Только при этом условии можно считать, что наша Родина будет гарантирована от всяких случайностей".
/И.Сталин/.
"Я думаю, что демилитаризация и демократизация Германии представляет одну из самых важных гарантий установления прочного и длительного мира".
/И.Сталин/
* * *
- В чём её обвиняли?
В связях с сионистской организацией, с послом Израиля Голдой Меир. Хотели сделать Крым Еврейской автономной областью... Были у неё хорошие отношения с Михоэлсом... Находили, что он чуждый.
Конечно, ей надо было быть более разборчивой в знакомствах. Её сняли с работы, какое-то время не арестовывали. Арестовали, вызвав в ЦК.
Между мной и Сталиным, как говорится, пробежала чёрная кошка.
Она сидела больше года в тюрьме и больше трёх лет в ссылке.
Берия на заседаниях Политбюро, проходя мимо меня, говорил, верней, шептал мне на ухо: -Полина жива!
Она сидела в тюрьме на Лубянке, а я не знал.
- А вы продолжали оставаться вторым человеком в государстве?
- Формально - да. Но только для прессы, для общественного мнения.
На свободу она вышла на второй день после похорон Сталина.
Она даже не знала, что Сталин умер, и первым её вопросом было:
- Как Сталин?
Дошли слухи о его болезни.
Я встретился с ней в кабинете Берии, куда он пригласил меня.
Не успел подойти к ней, как Берия, опередив меня, бросился к ней:
- Героиня!
Перенесла она много, но, повторяю, отношения своего к Сталину не изменила, всегда ценила его очень высоко.
Шота Иванович добавил:
- Однажды один из её родственников за столом стал осуждать Сталина, она его быстро поставила на место:
- Молодой человек, вы ничего не понимаете ни в Сталине, ни в его времени.
Если бы вы знали, как ему было трудно сидеть в его кресле!"
/Молотов - Чуев/
- В последний период у него была мания преследования. Настолько он издёргался, настолько его подтачивали, раздражали, настраивали против того или иного - это факт. Никакой человек бы не выдержал.
И он, по-моему, не выдержал. И принимал меры, и очень крайние. К сожалению, это было. Тут он перегнул.
Погибли такие, как Вознесенский, Кузнецов..."
/Молотов-Чуеву/
* * *
"И прорастут у них шерсть, клыки и когти, и распахнут окна и двери крепости твоей, и разорвут на части царство твоё, и зальют слезами и кровью.
И учёные твои будут служить Вампирии, комсомолок твоих - продадут в бордели.
Герои-воины твои - будут стреляться от нищеты и унижения, а "братские народы" - осквернять их "братские могилы"...
/Украденная Ваучёртом Страница Истории/.
* * *
- В ТЭЖЭ, где она работала, вредители появились.
В Узбекистане началось. Она тогда занималась парфюмерией и привлекла к этим косметическим делам сомнительных людей.
А других, конечно, не было. Немецкие шпионы там оказались.
Жёны крупных руководителей стали ходить к ней, заниматься косметикой.
А когда в 1949-м её арестовали, предъявили, что она готовит покушение на Сталина.
Перед тем, как меня сняли из Министерства иностранных дел, Сталин подошёл ко мне в ЦК: - Тебе надо разойтись с женой!
А она мне сказала:
- Если это нужно для партии, значит, мы разойдёмся.
В конце 1948-го мы разошлись. А в 1949-м, в феврале, ее арестовали.
А мне никакого обвинения. Мне толком ничего не говорили. Но я из сопоставления некоторых фактов понял, и потом подтвердилось.
Дело в том, что когда я был в Америке, вероятно, в 1950 году, когда я ехал из Нью-Йорка в Вашингтон, мне был предоставлен особый вагон.
Я тогда, может, это недостаточно оценивал, это, очевидно, был вагон для подслушивания, мне его выделили, чтобы послушать меня хорошенько".
/Молотов - Чуев/.
* * *
- Вообще, как-то странно: вы - второй человек в государстве, а жена арестована...
- У Калинина тоже жена была арестована... Она ничего из себя не представляла, но, вероятно, путалась с разными людьми. Мнительность такая, мнительность.
Но на кого же он мог опереться? Вылез Хрущёв, которому он тоже не доверял и гораздо раньше. И, действительно, основания имел.
Некоторые считают, что Сталина убил Берия. Я думаю, это не исключено.
Потому что на кого Сталин мог опереться, если мне не доверял и видел, что другие не особенно твердо стоят?
* * *
- Западные радиостанции подробно рассказывали о "деле врачей". Что суд над ними должен был состояться 5 марта, и как раз в этот день умирает Сталин. Прозрачный намёк, что его умертвили.
- Возможно. Не исключено, конечно.
Берия был коварный, ненадёжный. Да просто за свою шкуру он мог. Тут клубок очень запутанный.
Я тоже держусь такого мнения, что он умер не своей смертью. Ничем особенно не болел. Работал всё время... Живой был, и очень.
/ Молотов - Чуев/.
* * *
"Тут Левко стал замечать, что тело её не так светилось, как у прочих: внутри его виделось что-то чёрное".
/Н. Гоголь/.
* * *
"Развёртывая мирное социалистическое строительство, мы ни на минуту не должны забывать о происках международной реакции, которая вынашивает планы новой войны".
/И.Сталин/.
* * *
СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ ИОСИФА:
1946 г. Выдвинут первым кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Зарегистрирован кандидатом в депутаты по Сталинскому избир. округу Москвы.
Постановление об издании сочинений И. В. Сталина.
Переговоры с премьер-министром Маршалом Чойболсан по вопросам Советско-монг. отношений.
Назначен Народным Комиссаром Вооружённых Сил и Верховным Главнокомандующим Вооружёнными силами СССР.
Участие в работе 1 сессии Верховного Совета СССР. Интервью относительно речи Черчилля в США.
Представляет Верховному Совету состав Совета Министров СССР. Утверждён Председателем Совета Министров и Министром Вооружённых Сил СССР.
Отвечает на вопросы корреспондента "Ассошиэйтед пресс", связанные с международным положением.
Приём делегации профсоюзов Польши.
Руководство работой пленума ЦК ВКПб. Утверждён членом Оргбюро и Генеральным секретарём ЦК ВКПб.
Переговоры с финляндской правительственной делегацией по вопросам советско-финляндских отношений. Приём генерального секретаря ООН.
Постановление "О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах.
"Ответы на вопросы, заданные московским корреспондентом "Сандэй таймс".
Интервью Эллиоту Рузвельту по вопросам, связанным с международным положением.
* * *
ИОСИФ О КУЛЬТУРЕ:
"... Пудовкин не изучил деталей дела и исказил историческую правду. Получился фильм не о Нахимове, а о балах и танцах с эпизодами из жизни Нахимова.
В результате из жизни выпали такие важные исторические факты, что русские были в Синопе и что в Синопском бою была взята в плен целая группа турецких адмиралов во главе с командующим".
/о кинофильме В.Пудовкина "Адмирал Нахимов"/.
"Просто больно, когда смотришь, неужели наши постановщики, живущие среди золотых людей, среди героев, не могут изобразить их как следует, а обязательно должны испачкать.
У нас есть хорошие рабочие, чёрт побери".
"БОльшую часть своего времени герои фильма бездельничают, занимаются пустопорожней болтовнёй и пьянством. Самые лучшие по замыслу фильма люди являются непробудными пьяницами...
В фильме изображено бездушно-издевательское отношение к молодым работницам, приехавшим в Донбасс".
"Для связи отдельных эпизодов в фильме служат многократные выпивки; пошлые романы, любовные похождения, ночные разглагольствования в постели.
Введённые в фильм песни... проникнуты кабацкой меланхолией и чужды советским людям".
/О кинофильме "Большая жизнь"/ 1946 год.
* * *
Сталин:
- У вас перед заграничными писателями ходят на цыпочках. Достойно ли советскому человеку на цыпочках ходить перед Заграницей? Вы поощряете этим низкопоклонные чувства, это большой грех.
Лихарев:
- Напечатано много переводных произведений.
Сталин:
- Вы этим вкус чрезмерного уважения к иностранцам прививаете. Прививаете такое чувство, что мы люди второго сорта, а там люди первого сорта, что неправильно. Вы ученики, они учителя.
По сути дела неправильно это.
/на заседании Оргбюро/.
* * *
"Зощенко изображает советские порядки и советских людей в уродливо карикатурной форме, клеветнически представляя советских людей примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами.
Злостно хулиганское изображение Зощенко нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами".
"Анна Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии.
Её стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, - искусства для искусства, не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодёжи и не могут быть терпимы в советской литературе".
/Постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград"/.
* * *
Пусть миру этот день запомнится навеки,
Пусть будет вечности завещан этот час,
Легенда говорит о мудром человеке,
Что каждого из нас от страшной смерти спас.
Ликует вся страна в лучах зари янтарной,
И радости чистейшей нет преград, -
И древний Самарканд, и Мурманск заполярный,
И дважды Сталиным спасённый Ленинград.
В день новолетия учителя и друга
Песнь светлой благодарности поют -
Пускай вокруг неистовствует вьюга
Или фиалки горные цветут.
И вторят городам Советского Союза
Всех дружеских республик города
И труженики те, которых душат узы,
Но чья свободна речь и чья душа горда.
И вольно думы их летят к столице славы.
К высокому Кремлю - борцу за вечный свет,
Откуда в полночь гимн несётся величавый
И на весь мир звучит, как помощь и привет.
Анна Ахматова, 21 декабря, 1949 года
* * *
"Постановка театрами пьес... зарубежных авторов явилась, по существу, предоставлением советской сцены для пропаганды реакционной буржуазной идеологии и морали, попыткой отравить сознание советских людей мировоззрением, враждебным советскому обществу, оживить пережитки капитализма в сознании и быту".
/ "О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению"/.
"Исторически фальшивой и искусственной является фабула оперы, претендующая на изображение борьбы за установление советской власти и дружбы народов на Северном Кавказе в 1918-1920 годах.
Из оперы создаётся неверное представление, будто такие кавказские народы, как грузины и осетины, находились в ту эпоху во вражде с русским народом, что является исторически фальшивым. Так как помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе являлись ингуши и чеченцы".
/Постановление "Об опере "Великая дружба" В. Мурадели"/.
* * *
Свидетельствует В.Аллилуев:
"В назначенный день скульптор привёз в Кремль оба эскиза. Фигура Сталина была установлена на столе в центре зала, а вторая скульптура стояла в углу, закрытая бумагой.
Посмотреть работу пришло довольно много народа. Все столпились вокруг фигуры Сталина и громко высказывали своё одобрение.
Наконец появился Сталин.
Он долго и мрачно разглядывал своё изображение, а потом, повернувшись к автору, неожиданно спросил:
- Послушайте, Вучетич, а вам не надоел вот этот, с усами?
Затем, указав на закрытую фигуру, спросил:
- А это что у вас?
- Тоже эскиз, - ответил скульптор и снял бумагу со второй фигуры...
Сталин довольно улыбнулся и сказал:
- Тоже, да не то же!
И после недолгого раздумья заключил:
- Вот этого солдата с девочкой на руках, как символ возрождённой Германии, мы и поставим в Берлине на высоком холме!
Только вот автомат вы у него заберите... Тут нужен символ.
Да! Вложите в руку солдата меч!
И впредь пусть знают все - плохо придётся тому, кто вынудит его этот меч поднять вновь".
Двоица...
* * *
"На кого он всё-таки похож?" - снова подумалось ей.
Ребята убежали, а Глеб тут же принёс Иоанне "Столп и утверждение истины" Флоренского, первые шесть писем.
Бедный Глеб изо всех сил старался отвлечь её от Гани.
Он не ведал, что они и есть та самая "двоица", о которой фантазировал Егорка.
Когда-то одна душа, одна рассечённая мелодия, разорванная нотная тетрадь, где доставшаяся Гане часть так же составляла сущность Иоанны, как её часть - Ганину.
И через тысячу километров, и через стену флигеля с выдранной птицами паклей, и через вечность они всегда будут слышать, помнить и знать эту общую, закодированную лишь в единении, в слиянии, суть.
Глеб предупредил, что книга местами сложная, но одолеть, в основном, можно. Егорка, во всяком случае, одолел.
- Вам, наверное, приходится с ним много заниматься?
- Это Егорка со всеми нами занимается, - сказал Ганя, присаживаясь рядом на скамью и закуривая. Тогда он ещё курил, когда работал. Две-три сигареты в день.
Потом они будут часто так сидеть плечом к плечу на этой скамье - она с книгой, он с сигаретой или просто так. Иногда подолгу, перебрасываясь редкими словами и растворяясь блаженно в этой лишь им слышной мелодии.
Ганя исчезал неожиданно и бесшумно, как и появлялся.
Он бился над "Преображением".
Искал тот особый, волшебный свет одухотворённой божественной плоти, одежды, лика.
Фаворский Свет.
Свет, который буквально ослепит их с Глебом, когда через несколько недель Ганя покажет им картину. И в сумеречную мастерскую, в дождь за окнами будто прорвётся - нет, не солнце, нечто, от чего захочется броситься одновременно прочь и навстречу.
Сгореть, как мусор, и воскреснуть, и пасть на лицо у ног Христа вместе с Петром, Иаковом и Иоанном.
Сам Ганя их мнения узнать не пожелает. Буркнет, что ничего не вышло, и сбежит в отчаянии.
Но это потом.
А пока она листала Флоренского, Ганя курил, и их, только их музыка звучала над разомлевшими от жары вишнями.
Неведомые инструменты, струны-нервы ткали мелодию когда-то единой и нераздельной, по егоркиной версии, души.
Мелодия эта истекала в вечность, в чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца.
В неземной Фаворский свет, который снова и снова убегал Ганя рисовать, и спрашивал тревожно:
- Ты не уйдёшь?
Картина, казалось, съедала его целиком, он был на грани нервного истощения.
Иоанна сокрушалась, что не может передать ему свою энергию. Строгая уединённая жизнь в посте и молитве - вот источники подлинного вдохновения духовного.
Ганя уходил туда один, а её "нечто" не допускало в "святая святых", отторгало, как Марию Египетскую от дверей храма.
Вездесущий Егорка потом объяснит, что бывает энергия плотская, душевная и духовная.
И вдохновение Штрауса совсем не то, что Баха.
Что есть разговор с телом, есть с сердцем, а есть - с Богом.
И однажды, через несколько лет, в конце Великого поста в Чистый четверг, после вечерней службы, Ганя на церковном дворе передаст ей горящую свечу, от которой надо было зажечь дома у иконы лампаду.
Сильный ветер развевал его тогда уже серебряные волосы, чёрную мантию, нещадно отрывал
от свечи трепещущего огненного мотылька.
"Погаснет", - думала Иоанна, пытаясь поскорей открыть застывшими пальцами дверцу машины, пальцы не слушались.
- Держи, пусть светит, - Ганя передал ей свечу.
Ветер снова рванул.
Она охнула и всё смешалось - она, Ганя, машина, липа в церковном дворе, её сползшая на лоб косынка - всё, казалось, сдвинулось с места, полетело вместе с людьми, каплями апрельского дождя.
Но пламя, - она это отчётливо увидала, - едва оторвавшись, вновь метнулось к фитилю. Будто повинуясь непреодолимо-неведомой силе.
И сила эта была сейчас в Гане, в ней, в негаснущем пламени свечи, которую Ганя поставил в молочном пакете на сиденье и которая не упала и не погасла до самого дома.
И в её восторге, что свеча не гаснет, а от ледяного ветра жарко. И дивная огненная волна расплавляет и сплавляет их мгновенно вместе со свечой в восторженно бьющееся на ветру негасимое пламя.
Но это потом. А пока она сидела на скамье, смиренно одолевая Флоренского.
Глеб с Ганей работали, Егорка купался с малышнёй на озере, рыжий дух Альмы лежал под кустом, изнывая от жары.
Потом обедали - постный рисовый суп с морковью и луком, жареная картошка и компот из ревеня. Затем стал ещё прибывать народ - они просачивались откуда-то со стороны озера и леса, через заднюю калитку. По двое, по трое.
Мужчины приветствовали друг друга тройным целованием, женщины - сдержанным кивком. Тут же повязывали головы косынками и разбредались по саду в ожидании отца Киприана.
Потом совершенно неприметного вида блондин в застиранной джинсовой курточке, с молодёжной сумкой через плечо, прошёл по дорожке к дому походкой спешащего на лекцию студента, и его "хиповая" косичка, стянутая на затылке аптечной резинкой, подпрыгивала в такт шагам.
Вокруг началось всеобщее движение этих расставленных в беспорядке фигурок - к нему, "батюшке", как поняла Иоанна. А он, на ходу благословляя, взбежал по ступеням крыльца и прикрыл за собой дверь.
Оставшиеся, будто на какое-то мгновенье объединённые его появлением, снова распались на составляющие, трансформированные в некую странную очередь, более всего похожую на безмолвно-замкнутое ожидание у врачебного кабинета.
Снова и снова, и тогда и потом - во время богослужений - её будет удивлять эта взаимная отчуждённость, - обособленность каждого там, где, казалось бы, должно быть полное единение.
Назавтра по дороге в Москву она задаст этот вопрос отцу Киприану.
И он скажет, что "все во всём" возможно лишь после преображения мира, когда внутри каждого сгорит грязь, зло и непроницаемая ныне оболочка самости.
И всё исполнится Духа и Света.
И всё, и вся...
Больные, поражённые грехом души, непроницаемость друг для друга - вот причина глубокого внутреннего разделения.
"Бездна бездну призывает голосом водопадов своих".
Каждый человек - мир, бездна, он ищет сближения, тоскует, но бездны, самоутверждаясь, враждуют друг с другом.
В миру людей часто объединяют страсти, общая суета /танцы, толпа на стадионах, всевозможные демонстрации, желание добиться каких-то социальных прав/...
Объединение "внешних" для внешних целей.
Когда "внешние" пытаются вести иную жизнь, "воцерковляются", объединяющая их прежде суета, пустая болтовня о том, о сём уже представляется грехом.
Но истинной спайки, единства в Любви и Духе, ещё нет. Отсюда и состояние отчуждённости.
Иоанна возразит, что неверующих может объединить не только грех, но и защита Родины, подвиг, другие высокие цели, она это не раз видела, работая в газете.
У советских людей да и у других "невоцерковлённых" народов бывают высочайшие духовные состояния, когда они творят именно коллективные чудеса. В моменты всяких катаклизмов, войн, катастроф, когда многие преодолевают себя...
Отец Киприан тогда скажет очень странную, казалось бы,с точки зрения ортодоксальности крамолу -, что присутствие Бога в человеке определяется состоянием его души, сердца, а не "воцерковлённостью".
Что "по плодам узнаете их". И если дерево приносит добрый плод, то тут Господь несомненно Руку приложил, ибо "Без Меня не можете творить ничего".
И если там, где Бог - добро, то и если где-то добро, там, значит, Господь.
Другое дело, что мы не всегда знаем, что такое добро.
Ну а Церковь - это корабль, помогающий пересечь бурное море житейское. И если кто полагает, что справится с волнами и бурями вплавь, в одиночку или коллективным заплывом, пусть себе.
Но если и на корабле не подвизаться, не трудиться, а спать в каюте и развлекаться, то осуждение будет ещё суровее.
Церковь - это лечебница, куда приходят лечить душу те, кто ощущает милостью Божией свою болезнь и опасность. А больной должен смиренно показать врачу свои язвы, принимать процедуры, лекарства.
Если же больной таковым себя не считает, не желает лечиться, то никакой корабль, никакая церковь ему не помогут.
Чем более я чувствую себя прокажённым, тем менее замечаю язвы других.
Больные избегают светского общества, но они должны помогать таким же больным и нуждающимся в помощи, чтоб левая рука не знала, что делает правая.
Потому что если кто-то любуется собой, делая добро, то это гордость и тщеславие. А сердце молчит.
Значит, опять дьявол обошёл на повороте...
* * *
Но этот разговор состоится завтра, а пока дверь откроется и все пройдут на террасу. И Иоанна рискнёт покинуть пост у мастерской, чтобы взглянуть, что там внутри происходит.
- А мне можно зайти?
Дежурившая у входа Варя после некоторого колебания посторонится, погрозив пальцем малышне у крыльца.
Иоанна проскользнёт в дверь.
- Общая молитва, - шепнёт Варя, - Положено перед исповедью. Косынку повяжи.
Веранда преобразилась. Рамы задрапированы плотными шторами, съёжился обеденный стол-сороконожка. Горят свечи и лампады перед иконами, плывёт над склонёнными
головами стоящих полукругом исповедников туманный шлейф ладана.
И неузнаваемо преображённый из тщедушного нищего-студента в величественно-державного небожителя отец Киприан, и молитвенная вязь таинственных слов, и смолисто-медовый аромат ладана...
Она будто стоя провалилась в какой-то полусон. Она была слишком полна Ганей, чтобы проникнуться происходящим.
Просто коротала время, а душа оставалась там, в саду.
Странно-шуршащий шум, будто внезапный ветер закружил вокруг сухие листья, вытолкнул из дрёмы. И Иоанна с ужасом обнаружила, что все стоят на коленях, а она одна возвышается над всеми, неприлично и нагло.
Хотя никто не смотрел на неё - лишь согнутые спины и склонённые головы вокруг, и отец Киприан не оторвался от молитвенника, - невозможность, недопустимость этого одиночного стояния заставило её в панике бежать.
Почему-то самое простое - последовать их примеру - оказалось совершенно невыполнимым. Мозг взбунтовался, категорически отказавшись отдать такой приказ; одеревенели ноги, будто предупреждая, что никакая сила в мире не заставит их согнуться.
И Иоанну "вынесло".
- Вынесло? - сочвуственно улыбнется, шагнув навстречу, Ганя.
"Их" словечко, обозначающее неприятие церковных таинств омертвевшей в грехах душой, о чём в общине рассказывали немало всяких историй.
В данном случае, видимо, сработал ее неосознанный бунт против христианского коленопреклоненного смирения, требуемого на исповеди.
Это ей тоже разъяснят потом.
А пока им были дарованы сорок минут прогулки по вечереющему лесу. Молча, рука об руку. Всего сорок минут, потому что ганин духовный отец из Лавры благословил его ложиться в десять, а вставать с первыми петухами.
Потому что молитва в предрассветной тишине особенно слышна и угодна Тому, Кому отныне принадлежал Ганя.
Только Небо могло теперь определять их отношения. В таком бесплотно-блаженном слиянии гуляли, наверное, Адам и Ева в раю.
И в этот вечер, и потом, все сорок три дня её волшебного проживания в Лужине, будет им принадлежать этот час перед сном.
Только вместо райских деревьев - смешанный лужинский лес с рыжими предзакатными бликами на ёлках, дубах и берёзах.
И рыжий дух Альмы, виляя огненно-закатным хвостом, всегда их сопровождал. То тепло терся об ноги, то вдруг исчезал, рванувшись навстречу отдалённому собачьему лаю.
Но вскоре возвращался, вспомнив, видимо, о своей бесплотности.
Не было никаких шансов, что ганин духовник благословит долгосрочное пребывание Иоанны в Лужине, поэтому расставались они снова навсегда.
Завтрашний день опять разрубал их, как сиамских близнецов, надвое, и несколько дней в ожидании приговора отца Бориса кровоточила разрубленная пополам плоть Иоанны в нестерпимой тоске по теплу ганиной руки, сжимающей её пальцы.
Только это, не более. Но это было всё...
Она уже не понимала, как могла годами жить своей жизнью, довольствуясь лишь тайным знанием об их извечной сопричастности друг другу.
Нездешней синей птице, чтобы взлететь в вечность, ещё предстояло преодолеть земное притяжение.
Назавтра Иоанна чуть свет отвезёт отца Киприана в Москву, где он должен был служить раннюю обедню.
Поездка, с одной стороны, как бы примирит его, как и прочих обитателей Лужина, с пребыванием Иоанны в их строго конспиративном мирке в качестве штатного шофёра.
Но, подвергнув Иоанну во время поездки строгому допросу, и не шокированный, как ни странно, её духовным состоянием (глубокое невежество в вопросах веры, свойственное русской интеллигенции в продолжение двух последних веков, невоцерковлённость, и всё же безусловное признание божественного происхождения человека, что уже много. Готовность к духовному деланию и учёбе), отец Киприан пришёл к выводу, что пребывание в Лужине могло бы оказаться для Иоанны весьма полезным.
Но Ганя...
Тут отец Киприан сразу всё понял. И это "всё" было если не против самой Иоанны, то уж во всяком случае, против их одновременного нахождения в любой точке Земли.
Будь то Лужино, дрейфующая полярная льдина или кратер Везувия.
Из дальнейшего разговора стало ясно, что он считает свою поездку в жигулёнке Иоанны последней. Потому что его друг отец Борис, ганин духовник из Лавры, с которым он, разумеется, поделится своими опасениями, скажет своё решительное "Нет".
Глазами Сталина раздвинулась гора.
* * *
ПРИСУТСТВОВАЛИ:
АХ(Ангел-Хранитель). АГ (Ангел-Губитель).
СВИДЕТЕЛИ:С.Аллилуева. Ю.Н.Смирнов. И.В.Курчатов. Осип Мандельштам.
* * *
Привет Москве, столице нашей Родины - в день её 800-летия.
Вся страна празднует сегодня этот знаменательный день. Она празднует его не формально, а с чувством любви и уважения ввиду великих заслуг Москвы перед Родиной.
Заслуги Москвы состоят не только в том, что она на протяжении истории нашей Родины трижды освобождала её от иноземного гнёта - от монгольского ига, от польско-литовского нашествия, от французского вторжения.
Заслуга Москвы состоит, прежде всего, в том, что она стала основой объединения разрозненной Руси в единое государство с единым правительствам, с единым руководством.
Ни одна страна в мире не может рассчитывать на сохранение своей независимости, на серьёзный хозяйственный и культурный рост, если она не сумела освободиться от феодальной раздробленности и от княжеских неурядиц. Только страна, объединённая в единое централизованное государство, может рассчитывать на возможность серьёзного культурно-хозяйственного роста, на возможность утверждения своей независимости.
Историческая заслуга Москвы состоит в том, что она была и остается основой и инициатором создания централизованного государства на Руси.
Но этим не исчерпываются заслуги Москвы перед Родиной. После того, как по воле великого Ленина Москва вновь была объявлена столицей нашей Родины, она стала знаменосцем новой советской эпохи.
Москва является теперь не только вдохновителем строительства новых советских социально-экономических порядков, заменивших господство капитала господством труда и отвергающих эксплуатацию человека человеком. Москва является вместе с тем глашатаем освободительного движения трудового человечества от капиталистического рабства.
Москва является теперь не только вдохновителем строительства новой советской демократии, отвергающей всякое, прямое или косвенное, неравенство граждан, пола, рас, наций и обеспечивающей право на труд и право на равную заработную плату за равный труд.
Москва является вместе с тем знаменем борьбы всех трудовых людей в мире, всех угнетённых рас и наций за их освобождение от господства плутократии и империализма.
Нет сомнения, что без такой политики Москва не могла бы стать центром организации дружбы народов и братского сотрудничества в нашем многонациональном государстве".
/И. Сталин/.
* * *
"Отец полюбил Россию очень сильно и глубоко, на всю жизнь.
Я не знаю ни одного грузина, который бы настолько забыл свои национальные черты, и настолько сильно полюбил бы всё русское.
Ещё в Сибири отец полюбил Россию по-настоящему: и людей, и язык, и природу. Он вспоминал всегда о годах ссылки, как будто это были сплошь рыбная ловля, охота, прогулки по тайге.
У него навсегда сохранилась эта любовь".
/Св. Аллилуева/
* * *
"А уж когда отца "убеждали факты", что ранее хорошо известный ему человек, оказывается, дурной, тут с ним происходила какая-то психологическая метаморфоза.
Быть может, в глубине души он и сомневался в этом, и страдал, и думал...
Но он был подвластен железной, догматической логике: сказав А, надо сказать Б, В и всё остальное.
Согласившись однажды, что Н - враг, уже дальше необходимо было признать, что так это и есть; дальше уже все "факты" складывались сами собой только в подтверждение этого... Вернуться назад и снова поверить, что Н не враг, а честный человек, было для него психологически невозможно.
Прошлое исчезало для него - в этом и была вся неумолимость и вся жестокость его натуры. Прошлого - совместного, общего, совместной борьбы за одинаковое дело, многолетней дружбы, - всего этого как не бывало. Оно им и зачёркивалось каким-то внутренним, непонятным жестом, - и человек был обречён.
"А-а, ты меня предал, - что-то говорило в его душе, какой-то страшный дьявол брал его в руки, - ну и я тебя больше не знаю!"
Старые товарищи по работе, старые друзья и соратники могли взывать к нему, помня о прежнем его отношении к ним, - бесполезно! Он был уже глух к ним. Он не мог сделать шаг обратно, назад, к ним.
Памяти уже не было. Был только злобный интерес - а как же ведёт себя теперь Н? Признаёт ли он свои ошибки?"
/Св. Аллилуева/
* * *
"...отца я увидела снова лишь в августе, - когда он возвратился с Потсдамской конференции.
Я помню, что в тот день когда я была у него, - пришли обычные его посетители и сказали, что американцы сбросили в Японии первую атомную бомбу...
Все были заняты этим сообщением, и отец не особенно внимательно разговаривал со мной.
А у меня были такие важные - для меня - новости. Родился сын! Ему уже три месяца и назвали его Иосиф...
Какое значение могли иметь подобные мелочи в ряду мировых событий, - это было просто никому не интересно..."
/Св. Аллилуева/.
* * *
"Сталин вызвал к себе Наркома боеприпасов - одного из будущих руководителей атомной промышленности СССР.
Вспоминая об этом разговоре, Ванников отметил:
- Сталин вкратце остановился на атомной политике США и затем повёл разговор об организации работ по использованию атомной энергии и созданию атомной бомбы у нас в СССР:
- Такое предложение заслуживает внимания. В НКВД имеются крупные строительные и монтажные организации, которые располагают значительной армией строительных рабочих, хорошими квалифицированными специалистами, руководителями.
НКВД также располагает разветвлённой сетью местных органов, а также сетью организаций на железной дороге и на водном транспорте.
Однако затем...
Сталин посчитал, что надо создать специальный комитет, который должен находиться под контролем ЦК и работа его должна быть строго засекречена... Комитет должен быть наделён особыми полномочиями.
Во взглядах на будущее развитие работ т.Сталин сказал, что не стоит заниматься мелкими работами. А необходимо вести их широко, с русским размахом, что в этом отношении будет оказана самая широкая всемерная помощь".
/Ю.Н.Смирнов/
По отношению к учёным т. Сталин был озабочен мыслью, как бы облегчить и помочь им в материально-бытовом положении. И в премиях за большие дела, например, за решение нашей проблемы.
Он сказал, что наши учёные очень скромны, и они никогда не замечают, что живут плохо - это уже плохо.
И хотя, он говорит, наше государство и сильно пострадало, но всегда можно обеспечить, чтобы несколько тысяч человек жило на славу, имело свои дачи, чтоб человек мог отдохнуть, чтобы была машина".
/И.В.Курчатов. 1946 г./
* * *
"Огромная процессия потянулась по плохим тогда ещё дорогам...
Останавливались в городах, ночевали у секретарей обкомов, райкомов.
Отцу хотелось посмотреть своими глазами, как живут люди, - а кругом была послевоенная разруха... Он нервничал, видя, что люди живут ещё в землянках, что кругом ещё одни развалины".
/Св. Аллилуева/.
* * *
- ...Даже Сталин, даже Ворошилов и Молотов трое пели!
Мы все трое были певчими в церкви. И Сталин, и Ворошилов, и я. В разных местах, конечно.
Сталин - в Тбилиси, Ворошилов - в Луганске, я - в своём Нолинске. Это было не тогда, когда мы были в Политбюро, а гораздо раньше.
/Смех/.
Сталин неплохо пел.
- В Политбюро тоже петь надо, когда Жданов на пианино играл, а вы за столом...
- Пианино, когда немного выпьем.
Ворошилов пел. У него хороший слух.
Вот мы трое пели. "Да исполнится молитва моя..." и так далее. Очень хорошая музыка, пение церковное..."
/Молотов-Чуев/.
* * *
"Денежная реформа 1947 года призвана ликвидировать последствия второй мировой войны в области денежного обращения, восстановить полноценный советский рубль и облегчить переход к торговле по единым ценам без карточек.
Денежная реформа усилит значение денег в народном хозяйстве, повысит реальную заработную плату рабочих и служащих и повысит ценность денежных доходов сельского населения.
Проведение денежной реформы будет содействовать повышению уровня материального благосостояния трудящихся, восстановлению и развитию народного хозяйства и дальнейшему укреплению могущества Советского государства".
/Предс. Совета Министров СССР И.Сталин.1947 г/.
* * *
"Поздравляю строителей, монтажников и эксплуатационников газопровода Саратов-Москва с производственной победой - завершением строительства и освоением первой в стране дальней газовой магистрали".
И.Сталин.
"Приветствую и поздравляю строителей и монтажников "Запоржстроя" и металлургов "Запорожстали" с большой производственной победой - возрождением первой очереди разрушенного немецко-фашистскими захватчиками завода "Запорожсталь" и выпуском холоднокатаного стального листа".
И. Сталин.
"Поздравляю строителей, монтажников Военморстроя №10 и коллектив завода "Ростсельмаш" с большой производственной победой - окончанием восстановления первой очереди разрушенного немецко-фашистскими захватчиками крупнейшего в стране завода сельскохозяйственного машиностроения "Ростсельмаша" и освоением производства нового типа комбайнов "Сталинец-6".
И.Сталин
"Поздравляю коллектив строителей и монтажников "Днепростроя" с достигнутой победой - вводом в работу четвёртого мощного агрегата Днепровской гидроэлектростанции, изготовленного советскими заводами".
И.Сталин
* * *
...Не я и не другой - ему народ родной -
Народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца:
Лес человечества за ним поёт, густея,
Само грядущее - дружина мудреца
И слушает его всё чаще, всё смелее.
Он свесился с трибуны, как с горы,
В бугры голов. Должник сильнее иска.
Могучие глаза решительно добры,
Густая бровь кому-то светит близко...
Глазами Сталина раздвинута гора
И вдаль прищурилась равнина
Как море без морщин, как завтра из вчера
До солнца борозды от плуга исполина.
/Осип Мандельштам/.
* * *
СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
Великое древо БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА с уходящими в вечность корнями питается от божественного животворящего источника.
Виноградник, виноградная лоза - Евангельский образ.
Многие корни засохли или обрублены, дерево тяжко больно.
Каждую осень на нём умирают старые листья, чтобы оплодотворить почву и дать жизнь новым, молодым листьям...
Но всё, "сеющее в жизнь" - бессмертно.
Такова воля и милость Садовника-Виноградаря. Ибо лишь в Царствии древо вечно, а листья всегда молоды и зелены.
Но здесь, на земле, многие листья убеждены, что древо существует для них - и ветви, и другие листья.
Так по Замыслу и есть. Но при условии, что каждый лист будет идеально и послушно воле Творца исполнять свою функцию, получая от дерева ровно столько питания, сколько требуется для служения.
А не оттягивать на себя лишние соки от других листьев и Целого.
Награда безмерна и бесценна - Жизнь.
Забыв об обрубленных засыхающих корнях, о связи с Небесным Отечеством и Творцом своим, погибающее дерево отвергло и Сына Господина, поливающего его и животворящего по великой милости Своей.
Распятый, замученный, Он победил смерть своей Любовью и снова стал спасать, не помня зла.
Но силы тьмы подговаривали гнать Его.
Внушая, что выросло древо само по себе, что не нуждается оно ни в корнях, ни в садовнике, ни в уходе любящего Сына.
Что оно свободно и растёт как хочет.
Более того, что каждая ветвь /нации/, каждый лист /отдельный человек/ тоже свободны и от самого дерева, и друг от друга.
И что главное в том, чтобы суметь и от других ветвей-листьев, и от самого Целого урвать как можно больше жизненных соков...
Дурную эту "свободу", ведущую в конечном итоге к гибели дерева, силы тьмы объявили "Богом данной", и назвали "демократией".
По сути они провозгласили основой современной цивилизации право пожирать всё, что не может защититься. Пить кровь у ближних и дальних, у самого Целого, губя тем самым других, дерево и себя.
Да, каждому листу, каждой ветке дана свобода самоутвердиться вне дерева. То есть засохнуть и быть сожжёнными за ненадобностью. Ибо вне Целого нет Жизни.
Когда же человеки это поймут?
Ведь повсюду разместил Творец учебные пособия, свидетельствующие, что даже на биологическом уровне вне Целого - смерть.
Таков Замысел, идущий от Троицы Единосущной и Нераздельной.
Таково растущее к Небу древо Богочеловечества, где у каждого листа, у каждой ветки - своё предназначение.
Послужить, получив в награду жизнь.
Личное время преобразовать в вечность. Жизнь временную - в вечную.
Христос добровольно предался в руки палачей, чтобы, искупив человека божественной своей Кровью, спасти, обОжить, искупить грехи "лежащего во зле мира".
И победить смерть.
Побеждают ли смерть те, кто подставляет вампирам свою шею и шеи ближних и дальних? Не плодят ли зло - губя и пьющих кровь, и их жертвы, ибо вампиризм заразен?
"Не противься ЗЛОМУ", - сказал Господь, но не ЗЛУ.
То есть личному твоему обидчику прости, а не обидчикам других...
Невозможно представить себе христианина, не вступившегося за слабого, не защитившего. Но можно - прощающего личную обиду, не дающего сдачи в ответ на удар, не мстящего.
Вся система Вампирии основана на ПРАВЕ СИЛЬНОГО обижать ДРУГИХ, более слабых. Вся система капиталистической конкуренции, которую отверг Иосиф.
Пусть решает сам Игнатий.
На картине - философы. Отцы Павел Флоренский и Сергий Булгаков
* * *
Отец Киприан со своей хипповой косичкой, спрятанной под джинсовую кепку, в потёртой студенческой курточке и с таким же потёртым портфелем на коленях, который он ни на секунду не выпускал из рук...
Потому что именно там были волшебные предметы, превращающие неприметного студента в таинственно-всесильного посредника между землёй и Небом...
Иоанне, столько раз возившей в своём жигулёнке актёров, бросилась в глаза ощутимая разница - отец Киприан и в облачении "студентика" оставался "отцом Киприаном".
Он всё время держал дистанцию.
Как она ни пыталась разговорить его на светскую тематику и наконец-то ощутить себя в безопасности, он, хоть и был в курсе последних фильмов, спектаклей и даже закулисной возни, в чём с изумлением убедилась Иоанна, разговор поддерживал с такой вежливо-отчуждённой усмешкой, что Иоанна сама ощутила вдруг скуку смертную от так называемой "совбогемы".
И сдалась.
После чего отец Киприан перехватил мгновенно инициативу, и ей пришлось рассказывать свою биографию, особенно о связях с так называемыми "силовыми министерствами".
Где, как честно призналась Иоанна, ей предоставляли материалы для фильмов, консультировали и визировали.
Но диссиденткой она никогда не была, потому что советская родная власть, хоть и являлась симбиозом детсада с дурдомом, её, Иоанну, в общем-то устраивала.
Это - условная игра, где надо просто играть по правилам, и тогда будешь иметь свой необходимый жизненный минимум.
И как ни странно, свободу.
- Да-да, - кивнёт согласно отец Киприан, - Эта власть даёт хлеб насущный и оберегает человека от собственных дурных страстей.
Нашу церковь часто упрекают в лояльности к безбожной власти, но...
Богу - Богово, а кесарю - кесарево. Власть не требует от нас отречения от Символа Веры и церковных канонов, что же касается прочего...
Жизнь наша, по апостолу Павлу, похоть плоти, похоть очей и гордость житейская. Тело ищет удовольствий, глаза - обладания, гордость - возвышения над всеми.
Там, на Западе, - отец Киприан махнёт рукой на проносившиеся за окном машины подмосковные берёзки, - там - культ самости.
Культ страстей человеческих, полная их свобода. Разгул всего, что уводит от Бога, от заповедей.
Наша власть худо-бедно помогает удерживать человека в рамках.
Тесным путём духовного восхождения идут единицы. Большинству нужен кнут, чтобы не заблудиться в дебрях греховных.
Это печально, но факт.
"Битиё" определяет сознание.
- И всё же власть исповедует атеизм, а вы вот её признаёте, но опасаетесь. И меня опасаетесь, у вас жёсткая конспирация...
- Раньше было хуже. Я про двадцатые-тридцатые не говорю - при Хрущёве вон сколько позакрывали церквей!
Но...
Не гонений надо бояться - они выковывали святых и лишь укрепляли веру. Бояться надо, как ни странно, обмирщения церкви.
И когда в храм насильно тащат.
Господь сказал: "Мои овцы знают Мой Голос".
И если человек не слышит Голоса своего Творца, а Господь призывает каждого, тебе ли, горшок, возомнить себя выше горшечника?
Мы в силе лишь помочь тем, кто хочет идти, кто к нам приходит. И по возможности оградить их от неприятностей, по работе, например, в институте...
Хотя для христианина величайшая честь - быть гонимым за веру. Христианство - прежде всего крест, лёгкой жизни оно не обещает.
А власти... Что власти? Наше дело - исповедовать Истину. Без Голгофы не было бы Воскресения.
Мы хоронимся - бесы ищут.
- И здесь игра...
- Только на кону не просто жизни, а судьбы в вечности.
От великого до смешного, как известно, один шаг.
Они ведь, власти, прекрасно осведомлены о нашей общине. Они просто требуют, чтобы мы "не высовывались".
Никакой работы в массах, никакой проповеди, особенно это касается религиозной литературы.
То есть никакого миссионерства, просветительства и почему-то благотворительности. Она, видите ли, унижает.
Списки у них давно есть, мы для них - безнадёжные фанатики, чокнутые. А вот незнакомцы...
Вы для них - незнакомка. Тем более, с даром слова, с выходом в эфир, в массы...
- А если и я своя? - спросит Иоанна, - Если я тоже пришла "на голос"?
И сама оторопеет от сказанного, вспомнив недавние мистические совпадения.
Только ли Ганя привёл её в Лужино?
- Много званых, но мало избранных.
Святая Мария Египетская была блудницей. Она села на корабль, чтобы искушать христиан-паломников. Н когда Господь позвал её, она бросила всё и до конца дней своих жила в пустыне...
- Я убежала, - подумает Иоанна, - Да, это бегство. От всего, что прежде наполняло жизнь, составляло суть, а теперь превратилось просто в опостылевшую роль, которую надо было неизбежно время от времени проигрывать.
Полноте, это всегда было ролью, только поначалу увлекательной, в новинку... Но, никогда не было сутью.
И только ли к Гане она бежала?
Видимо, и отец Киприан подумал о том же.
- Решать должен отец Борис. Игнатий у него в послушании, пусть решает.
Он за него отвечает перед Богом, если что-то случится...
- И вы боитесь за них, за ваших духовных детей, да? Простите, ради Бога, наверное, так нельзя, я не умею говорить со священниками...
- Нечего, Иоанна. Да, мы слабы, а враг силён.
- Клянусь, от меня никто ничего не узнает.
- Никогда не клянитесь, Иоанна.
Верю, намерения у вас наилучшие. Но повторяю, враг силён...
А власть... Её тоже можно понять. У нас многонациональное государство, есть мусульмане, буддисты, униаты, католики, иудеи, сектанты всякие, даже язычники.
Правомерно ли делать государственной ту или иную религию?
Материализм, кстати, тоже вера. Мы верим, что у каждого здания, тем паче мироздания, должен быть строитель.
А они, верят что кирпичи сами себя построили.
- И всё же вы, Церковь, лояльны верхам... Потому что всякая власть от Бога?
- Да, в пределах невмешательства в основы веры. "Не отдавать Богово кесарю".
Ничто земное не в силах запретить душе верить, иначе это была бы хула на Бога - вроде бы кесарь сильнее.
Мы же не будем ругать пастуха, который сберёг для господина стадо, лишь за то, что пастух был тёмен или не слишком любил господина?
Народ, орущий "Распни!" - за исключением отдельных убежденных сатанистов - просто тёмное стадо. Хмель кружит голову, веселит, однако, потом неизбежно наступает похмелье.
Алчные пастухи, тёмное стадо, а тучи зла сгущаются...
Не устоит дом, построенный на песке, - пророчески изрёк отец Киприан, - И падение будет великое.
Пощади, Господи, Россию...
Ну а конкурентная борьба в корне противоречит второй христианской заповеди о любви к ближнему.
Если ты любишь ближнего, как самого себя, как ты можешь его разорить?
Даже просто обыграть...А не отдать последнюю рубашку, как того требует заповедь?
Вот я вам расскажу притчу. Два монаха задумались - как это люди ссорятся из-за собственности?
Взяли кирпич и стали друг ко другу тянуть. Один говорит:
- Мой кирпич.
А другой отвечает:
-Твой, брат, твой...
Что же касается роли государства в нашем понимании - оно не должно, по крайней мере, сеять сорняки. Сорняки и так вырастут.
* * *
"Пусть решает сам Игнатий", - ответит отец Борис из Лавры.
Итак, им была дарована свобода.
Наскоро распрощавшись с тётей Любой и Ильичёвкой, где она поселит знакомую зубную врачиху к восторгу хозяйки, которую вечно мучила зубная боль, Иоанна возьмёт с собой лишь самое необходимое.
В том числе застрявшую где-то на восьмой странице очередную серию "Чёрного следа" и скатанную трубкой "Иоанну", пролежавшую на дне дорожной сумки до возвращения в Москву.
Для всех Иоанна по-прежнему проживала в Ильичёвке. В случае чего врачиха должна была немедленно позвонить Варе.
Но судьба улыбалась Иоанне. Денис был всё ещё занят на картине, дела и обязанности по дому она, в основном, выполнять успевала, друзей у неё не было.
И никто так и не хватится её в эти сорок дней.
Охладев к Ильичёвке, она легко и радостно распрощается с ней, как прощаются с пристанью, от которой отплывает в страну обетованную твой корабль.
И дарованы ей будут Господом и либеральным отцом Борисом волшебные сорок семь дней того лужинского лета.
Она обнаружит, что к счастью можно привыкнуть.
Что можно в ожидании прогулки с Ганей рука об руку перед сном /в любую погоду, иногда просто по шоссе под огромным чёрным парижским зонтом/, - что можно довольно успешно сочинять жизнь и необыкновенные приключения советского супермена капитана Павки Кольчугина, если рассматривать его войну с "подпольем" как дело Божие.
И Павка тоже как бы поселился в Лужине. Жил своей жизнью, мужал, совершенствовался духовно, невольно впитывая в себя благотворную лужинскую ауру.
Что можно полоть грядки и помогать на кухне, беседуя с Егоркой. Или просто слушать его и не его споры и рассуждения на вечные, но совершенно для неё новые темы, невольной слушательницей которых ей приходилось бывать постоянно.
Потому что открытая беседка, где обычно собирались лужинцы, спасаясь от дождя, находилась как раз под её балконом.
Её пол был потолком, душисто-лунный водопад каприфоли и винограда - общей стенкой.
И когда её мансарда в полдень накалялась, Иоанна на балконе за круглым плетеным столиком авторучкой вещала миру о новых кольчугинских подвигах.
Его физически и идейно-духовно закалённое пуленепробиваемое супертело преодолевало "пространство и простор", злую изнанку действительности. И он, Кравченко, снова принадлежал ей, ее таланту и фантазии.
И то, что обычно возбуждало, теперь оставляло абсолютно невозмутимой. Будто не она тогда безумствовала, будто теперь само её тело подчинялось лишь голосу разумной необходимости полоть, помогать на кухне, сочинять очередную серию.
Оно механически исполняло необходимые функции, продолжая, вырвавшись само из себя, идти рука об руку с Ганей по лужинскому лесу, где полыхали на стволах закатно-огненные блики и рыжий дух Альмы обжигал мокрые от росы ноги.
Покусывая по привычке дужку очков, которые ей с недавнего времени прописали для работы, Иоанна погружалась в странный коктейль из захватывающих кольчугинских подвигов, его смертельной схватки с денисовым подпольем...
Где каждый - потенциальный преступник и убийца, где бегут, стреляют и "гибнут за металл", - и искусственным совковым мирком, отчаянно пытающимся сдержать дурные человеческие страсти.
И трогательно-наивный, но и всё же прекрасный герой-одиночка Павка Кольчугин, продолжатель "безнадежного дела" того Павки двадцатых, самозабвенно защищал "совковые" идеалы, которые на поверку оказывались христианскими ценностями.
В чём постепенно всё более убеждалась Иоанна, слушая поневоле разговор на вечные темы внизу, под водопадом винограда и каприфоли.
"Человек человеку - друг, товарищ и брат", чисто новозаветное презрение к богатству, "депутат - слуга народа" /больший из вас да будет вам слугой/, - где и когда исступлённо ищущие Бога потеряют Его, выплеснув с водой ребёнка?
Почему именно сейчас, в начале восьмидесятых, когда мало кто всерьёз воспринимал "всемирную перманентную революцию" как актуальный лозунг, диссиденты набросились на коммунистические идеалы?
Общество "красиво загнивало".
Именно сейчас становилось всё ясней, что "строители отвергли камень, стоящий во главе угла".
Что основное внимание необходимо уделить внутреннему преображению человека, когда религиозно-нравственные поиски Высшего Смысла бытия приобретали решающее значение.
"Мы будем петь и смеяться, как дети"...
Дети выросли, постарели, поумирали. Отошли в небытие и вожди, чьи портреты помещались на обложках букварей там, где должна была находиться рублёвская икона Спаса.
Общество, формально идующее, вроде бы, по пути христианской этики, задыхалось - ему нужен был воздух, выход в Небо.
И вот маленькая православная община, как некие матёрые преступники, обмирая при виде милицейской машины, тайком пробирается к лужинской даче, чтобы очистить душу исповедью, отдать в общую кассу последние сбережения на добрые дела, духовную литературу.
Или в тени под балконом Иоанны вполголоса поговорить на вечные темы...
С каким наслаждением Иоанна поглощала в Лужине эти почти слепые ксероксы и машинопись!.. Хомяков, Вл. Соловьёв, Сергий Булгаков, Ильин, Трубецкой, Флоренский...
Именно русское религиозное возрождение конца 19-го - начала 20-го, хотя Ганя говорил, что здесь много игры ума и просто ереси, что читать надо святых отцов, где всё о том же самом, но гораздо проще и ближе к истине.
Но Иоанна, охотно соглашаясь с фактом испорченности своего разума, всё же упивалась религиозными философами.
Сокрушаясь одновременно, как же деградировала наша так называемая интеллектуальная элита в её лице, безуспешно разыскивающая перевод в конце страницы на ту или иную цитату на греческом, латыни или французском, которые та элита вызубрила еще в гимназии.
Или с дымящимися от напряжения мозгами пыталась продраться сквозь формулы гениального отца Павла Флоренского.
Она была постыдно дремучей.
Их с Денисом положительный герой, романтичный совковый супермен и бесстрашный борец со злом, приемник мученика времён гражданки Павки Корчагина - у них обоих была несомненная неуловимая связь..
И с обрывками разговоров на вечные темы, невольно подслушанными ею на лужинском балконе, и с ошеломляющими страницами взахлеб прочитанных ночью книг...
Эта её лужинская серия получилась одной из самых удачных, хотя и вызвала у начальства некоторое замешательство.
Кольчугин стал размышлять о жизни и смерти, о добре и зле, о свободе и необходимости. Размышлять вместе с невидимыми собеседниками под её балконом и с ней, Иоанной, ломавшей мозги над исканиями отца Павла.
И с Ганей, с его отчаянным дерзновенным порывом передать на холсте Свет Фаворский.
Менялся Кольчугин, менялась и Иоанна.
Вначале она попробовала жить сама по себе, готовить по утрам привычную яичницу...
Но Варенька-младшая, дочь Вари-старшей, заставшая её за этим занятием, воскликнула с таким искренним ужасом: "Тётя Иоанна, яйца в пост нельзя!", что пришлось капитулировать и тут же смиренно просить Варю-старшую подключить её к общей трапезе.
Варе это понравилось. Варя вообще опекала её, считая, видимо, что само Небо поручило ей Иоанну, которую надо как можно скорей просветить, воцерковить и сделать полноценным членом общины.
Просвещалась Иоанна, можно оказать, запоем.
Да и в церковь местную ходила вместе со всеми. Выстаивала, томясь, длинные службы, ничего толком не понимая и чувствуя себя чужой.
- Мне неловко смотреть, как молятся другие - это как подсматривать в чужие окна, - жаловалась она Варе.
- Ни на кого не смотри, ты пришла к Богу. Смотри на свечу, которая догорает. Это твоя жизнь, надо спешить. Ты сознаёшь себя виновной перед Богом?
Виновной она сознавала.
Она помнила все свои дурные поступки с раннего детства, включая тёмные помыслы, которым когда-то ужасалась, и вполне искренне была самого отрицательного мнения о состоянии своей души.
Просто полагала, что Небу не до какой-то там Иоанны Синегиной, её тайных и явных пороков.
Варя горячо убеждала её в обратном.
Что "Господь вочеловечился, чтобы мы обожились", что преодолеть свою тьму и состояться в Замысле Божием - решить свою судьбу в вечности.
Что когда тело не чувствует боли - это признак отмирания.
Так и душа в грехе, не осознающая опасности своего состояния, близка к духовной смерти.
Что единственные лекарства - смиренная исповедь и причастие; все разговоры о том, что можно спастись вне церкви - бред. Это всё равно что пытаться переплыть в одиночку бушующее море.
А церковь - корабль.
Здесь соборная молитва - все за одного, один за всех, и церковные таинства, из которых главное - причастие. Где под видом хлеба и вина мы принимаем в себя Тело и Кровь Христовы, ту самую Кровь, что Он пролил за нас...
Что это - великая Жертва, соединяющая человека с Богом.
Что Бог стал человеком, "чтобы мы обожились", взял на Себя наши грехи, искупил нас Своей Кровью и заповедал:
"Приимите, ядите, сия есть Кровь Моя Нового Завета"...
Конечно, это вроде бы хлеб и вино...
Но обычные хлеб и вино в нашем теле превращаются в обычную кровь, а причастие - в Кровь Божественную, соединяющую нас с Богом, дающую силы бороться с силами тьмы и собственной греховной природой.
Прорыв в бессмертие с Богом...
Что отвергающие причастие отвергают Христа и спасение, ибо сказано:
- Я - Дверь.
То есть отдай Мне свои грехи, свои язвы, и Я спасу тебя...
Церковь Иоанна не отвергала. Просто на память приходили нередкие базарные перепалки в храмах, злющие старухи.
- Разве причастники не грешат? - спрашивала она.
А Варя отвечала, что грешат, конечно.
Только одни, исповедуя свои грехи, воспользовавшись бесценным Божьим даром брать на Себя наши язвы, освобождаются от них, в то время как другие этот дар безумно отвергают.
Умирают во тьме и отторгаются Небом, куда ничто тёмное не войдёт.
А церковь - лечебница, туда приходят больные лечиться.
И враг там нападает ещё злее, чем в миру, не желая выпускать души - вон даже в монастырях случается вражда.
И сулила Иоанне, если та начнёт христианскую жизнь, встречу с самыми огненными искушениями.
Что же касается "злющих старух", которых ещё Владимир Соловьёв назвал "православными ведьмами", то Варя сказала, что в их свирепости есть и положительная сторона - они охраняли храмы в те времена, когда появилось много безбожников, хулиганствующей молодёжи, осквернителей святыни...
Именно они, эти злющие старухи, когда в двадцатые - тридцатые власть утверждала, что Церковь умерла и народу уже не нужна, народ туда не ходит, - именно они упорно заполняли храмы, не давали их закрыть.
В то время как интеллигенция Церковь предала.
И надо всё этим старухам простить, надо им в ножки поклониться...
Хотя, конечно, она, Варя, согласна, что бабки эти особенно люто набрасываются на новоначальных и молодёжь - не так стала, не так одета...
Что Лукавый использует их, чтобы отвадить новоначальных от церкви...
Для Вари этот "Лукавый", как и для других членов общины, был вполне реальным, осязаемым, которого они не только боялись, но и оживлённо обсуждали его козни, едва ли не с удовольствием.
Ганя дал этой странности своё объяснение. Они подсознательно радовались лишнему доказательству бытия Божия.
Ибо если есть Лукавый, то есть и Бог, - враг нападает, а Господь - охраняет и спасает.
Это непрерывное состояние внутренней войны, на церковном языке "духовной брани" - свидетельство правильности пути, богоизбранности, несения Креста.
Ибо Господь "кого любит, того наказует".
А в тишине и довольстве обычно живут лишь те, кого враг считает своими и не трогает.
Гигант дохристианской эры.
* * *
ПРИСУТСТВОВАЛИ: АХ (АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ). АГ (АНГЕЛ-ГУБИТЕЛЬ).
СВИДЕТЕЛИ:
В.Молотов. У.Черчилль. С.Стальский. К.Симонов. Ж.Дюкло. С.Аллилуева. Г.Марьямов. Е.Громов. А. Ахматова. Л.Пастернак.
* * *
" - Вячеслав Михайлович, я хорошо помню ваши слова. В прошлом году было.
Я сказал, что мне месячную зарплату не жалко отдать для Чили, а вы ответили:
- Что это, зарплата? Жизнь за революцию надо отдать! Так вы сказали.
- Буржуазный строй лучше, чем социалистический? Лучше? В чём?
Лучше, потому что насквозь заражены хрущёвщиной. А хрущёвщина - это буржуазный дух.
Я Хрущёву прямо в рот говорил эти вещи. И я, считавшийся в партии человек, потом оказался не нужен.
Я вам скажу: нельзя плестись за Хру-щё-вы-ми!
Хрущёв не один, у нас их очень много, их подавляющее большинство. И вот нам, людям, которые считают, что надо стоять на других принципиально позициях, немножко надо бы поглубже...
Почему у нас такое положение? Какая причина? Один Хрущёв виноват? Так его легко было вышибить.
А кругом хрущёвы сидят, только они помалкивают, а теперь они поняли...
Пожить все хотят - законное требование.
Но, если мы теперь направим на это наше внимание, люди, которые себя считают сознательными коммунистами, то мы поплывём по буржуазному полю на помощь Хрущёву.
Будем держаться за его палкой, - как бы нам не отстать...
Мы только рассуждаем о социализме, обо всём остальном только упоминаем.
Не хотим разобраться, не разбираемся".
/Молотов-Чуев. 1972г./
* * *
Свидетельство об ответе Черчилля в палате лордов на тост в его честь, как непревзойденного в деле нанесения вреда СССР:
- К сожалению, сейчас имеется человек, который нанес стране Советов урон в 1000 раз больше, чем я.
Это - Н.С.Хрущев.
Так похлопаем ему".
(1964 год)
* * *
"Разговор зашёл о присвоении Сталину звания Героя Советского Союза после войны. Сталин сказал, что он не подходит под статус Героя Советского Союза. Героя присваивают за лично проявленное мужество.
- Я такого мужества не проявил, - сказал Сталин.
И не взял Звезду. Его только рисовали на портретах с этой Звездой.
Когда он умер, Золотую Звезду Героя Советского Союза выдал начальник Наградного отдела. Её прикололи на подушку и несли на похоронах.
- Сталин носил только одну Звёздочку - Героя Социалистического Труда. Я иногда надевал орден Ленина, - добавляет Молотов.
...Упорно предлагали одно время Москву переименовать в город Сталин. Очень упорно! Я возражал. Каганович предлагал. Высказывался:
- Есть не только ленинизм, но и сталинизм!
Сталин возмущался.
* * *
...Надо учесть всю сложность характера Сталина...
Насчёт русскости он считал, что правительство должен возглавлять русский. Долго не соглашался Председателем Совнаркома стать.
Ну не то что не соглашался, но не ставился этот вопрос.
Я ему писал, между прочим, перед тем, как я стал возглавлять Совнарком: лучше бы тебе быть. Это было в конце 1930 года. Рыкова больше нельзя оставлять, вот тебя мы хотим назначить.
Я в ЦК работал Секретарём. Он был в отпуску. В Сочи.
Он мне написал письмо, что меня надо назначить.
Я ему ответил, что я не случайный член Политбюро, конечно. Если я подойду, если народ найдёт, что я подхожу, пусть будет так, но было бы лучше, если бы тебя на это место.
Так было принято, при Ленине так было. Ленин был фактическим лидером партии и Председателем Совнаркома".
/В. Молотов/
* * *
СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ ИОСИФА:
1947г. Зарегистрирован кандидатом в депутаты Верховных Советов союзных и автономных республик. Избран депутатом Верховного Совета союзных и автономных республик. Участие в совместном заседании Совета Союза и Совета Национальностей 3 сессии Верховного Совета СССР.
Руководство работой пленума ЦК ВКПб.
Приём министра иностранных дел Французской республики.
Приём министра иностранных дел Великобритании.
Приём государственного секретаря США.
Участие в заседании сессии Верховного Совета РСФСР.
Переговоры с албанской правительственной делегацией об оказании экономической и культурной помощи Албании.
Приветствие в связи с 800-летием Москвы.
Зарегистрирован кандидатом в депутаты Московского областного Совета.
Постановление "О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары".
* * *
"Советская торговля есть наше, родное, большевистское дело.
А работники торговли, в том числе работники прилавка, если они только работают честно, - являются проводниками нашего, революционного, большевистского дела".
И. Сталин.
* * *
"Силы революционного движения в Китае неимоверны. Они ещё не сказались как следуют. Они ещё скажутся в будущем.
Правители Востока и Запада, которые не видят этих сил и не считаются с ними в должной мере, пострадают от этого...
Здесь правда и справедливость целиком на стороне Китайской революции.
Вот почему мы сочувствовали и будем сочувствовать Китайской революции в её борьбе за освобождение китайского народа от ига империалистов и за объединение Китая в одно государство.
Кто с этой силой не считается и не будет считаться, тот наверняка проиграет".
И. Сталин.
* * *
Живое двигая вперёд,
Могучих партия ведёт,
Шагает трудовой народ -
И ты их знамя, Сталин.
Для всех трудящихся, как свет
Горишь ты с юношеских лет,
Ведя туда, где гОря нет.
Где только радость, Сталин.
Идут года - за годом год
Нас охраняешь от невзгод
И дальний виден небосвод
Тебе, вершина, Сталин.
Ты вражью жадность иссушил,
Ты нас победам научил,
Ты в руки слабых ключ вручил
От новой жизни, Сталин.
/Сулейман Стальский/.
* * *
"...А вот есть такая тема, которая очень важна, - сказал Сталин, - которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма.
Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей... у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой.
Все чувствуют себя ещё несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников.
Это традиция отсталая, она идёт от Петра.
У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами.
Посмотрите, как трудно было дышать, как было трудно работать Ломоносову, например.
Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, - сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: - засранцами, - усмехнулся и снова стал серьёзным.
- Простой крестьянин не пойдёт из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку. А вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия.
У военных тоже было такое преклонение. Сейчас стало меньше. Теперь нет, теперь они и хвосты задрали.
Сталин остановился, усмехнулся и каким-то неуловимым жестом показал, как задрали хвосты военные.
Потом спросил:
- Почему мы хуже? В чём дело? В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать.
Бывает так: человек делает великое дело и... сам этого не понимает.
И он снова заговорил о профессоре, о котором уже поминал:
- Вот взять такого человека, не последний человек, - ещё раз подчёркнуто повторил Сталин, - а перед каким-то подлецом-иностранцем, перед учёным, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет своё достоинство.
Так мне кажется.
Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов".
/К.Симонов/.
* * *
"Сталин оказал мне самый сердечный, самый любезный и внимательный приём. Он осведомился о моём здоровье, вспомнил об условиях, в которых я жил в годы подполья, показав тем самым, что он в курсе этих событий...
Думая о той огромной роли, которую играл Сталин во время войны, я восхищался простотой этого человека. Как и 23 года назад, он был в скромном кителе, в сапогах и с неизменной трубкой.
На меня Сталин произвёл сильное впечатление не только тем, что он говорил, но ещё в большей степени тем, что он представлял в моих глазах.
Одно его присутствие придавало всему происходящему историческое значение.
Со своей стороны, я весьма непринуждённо участвовал в общей беседе, затрагивавшей самые разнообразные темы...
В конце обеда у меня состоялся продолжительный разговор наедине со Сталиным о проблемах текущего момента.
Политике империалистов, начале переговоров о заключении перемирия в Корее, войне в Индокитае, продолжающемся тюремном заключении Анри Мартена.
О трудностях, с которыми французские колонизаторы сталкивались в Тунисе и Марокко. О результатах выборов 17 июня, на которых была применена система блокирования списков кандидатов разных партий.
О развитии правительственного кризиса во Франции".
/Ж. Дюкло/.
* * *
"Я ездила к отцу специально для разговора об этом шаге.
С ним вообще стало трудно говорить.
Он был раз и навсегда мной недоволен, он был во мне разочарован.
Был май, всё цвело кругом у него на даче - кипела черёмуха, было тихо, пчёлы жужжали... - Значит, замуж хочешь? - сказал он. Потом долго молчал, смотрел на деревья...
- Да, весна, - сказал он вдруг. И добавил:
- Чёрт с тобой, делай, что хочешь...
...Только на одном отец настоял - чтобы мой муж не появлялся у него в доме.
Нам дали квартиру в городе, - да мы были и довольны этим...
И лишь одного он нас лишил - своего радушия, любви, человеческого отношения. Он ни разу не встретился с моим первым мужем и твердо сказал, что этого не будет.
- Слишком он расчётлив, твой молодой человек... - говорил он мне, - Смотри-ка, на фронте ведь страшно, там стреляют, - а он, видишь, в тылу окопался...
Я молчала и не настаивала на встрече, она плохо бы кончилась.
/Св. Аллилуева/.
* * *
"...Точно было известно - мелодрамы у него не были в чести, и совсем нетерпимо он относился к малейшим намёкам на сексуальные сцены.
Однажды Большаков в очередном "пакете" иностранных фильмов привёз "для разрядки" подобную ленту, которая, конечно, ни в какое сравнение не идёт с теми, что ныне заполняют экраны.
Достаточно было Сталину понять, что из себя представляет картина, как в зале раздался его разгневанный голос, подкреплённый ударом кулака по столу.
- Вы что, Большаков, бардак здесь разводите! - поднялся и ушёл. За ним потянулись члены Политбюро".
/Г.Марьямов/
* * *
"Враги" показаны лучше, интереснее "друзей".
На описание первых красок хватает, там есть логика, инициатива. Когда этих людей изображаете, у вас находится аргумент и всё, что угодно.
А когда наших людей изображаете, то краски иссякают, наши люди получаются какими-то замухрышками.
Рабочий класс в целом - это революционный, передовой класс, но и в рабочем классе есть отдельные люди...
Вы думаете, каждый рабочий на вес золота? Вы ошибаетесь...
Среди рабочих передовых есть один слой, который пользуется своим рабочим происхождением и выбирает всё соответствующее для того, чтобы устраивать свои дела и потом повыгоднее для себя предать интересы рабочего класса.
Это закон жизни".
/И. Сталин о фильме Авдеенко "Закон жизни"/
"Столь же жёстко отзывается оратор о партийной принадлежности Авдеенко - по сути тот-де никогда не был членом партии и проник в неё с заднего хода.
- Разве может коммунист, - возмущается Сталин, - рисовать одного из своих героев этаким Дон Жуаном и проповедовать "трактирную любовь", ультранатуральную любовь - "Я вас люблю, а ну, ложитесь".
Это называется поэзия! Погибла бы тогда литература, если бы так писали люди".
Патриархальные чувства вождя были задеты "вольными" разговорами да и поступками некоторых персонажей, хотя многое тут вполне соответствовало действительности.
Но искусство, как полагал Сталин, призвано улучшать, преобразовывать жизнь, воспитывая людей в духе коммунистического идеала".
/Свидетельствует Е. Громов/.
* * *
"Я бы предпочёл, чтобы наша литература показывала врагов не как извергов, а как людей, враждебных нашему обществу, но не лишённых некоторых человеческих черт.
У самого последнего подлеца есть какие-то человеческие черты, он кого-то любит, кого-то уважает, ради кого-то хочет жертвовать"...
"Троцкий - враг, но он был способный человек, бесспорно. Изобразить его надо как врага, но имеющего не только отрицательные черты".
/И. Сталин/.
* * *
"Помнится, в четвёртом часу пополудни раздался длительный телефонный звонок. Вызывали "товарища Пастернака".
Какой-то молодой мужской голос, не поздоровавшись, произнёс:
- С вами будет говорить товарищ Сталин.
- Что за чепуха! Не может быть! Не говорите вздору!
Молодой человек:
- Даю телефонный номер. Набирайте!
Пастернак, побледнев, стал набирать номер.
Сталин сообщил, что отдано распоряжение, что с Мандельштамом будет всё в порядке.
Он спросил Пастернака, почему тот не хлопотал.
- Если б мой друг поэт попал в беду, я бы лез на стену, чтобы его спасти.
Пастернак ответил, что если бы он не хлопотал, то Сталин бы не узнал об этом деле.
- Почему вы не обратились ко мне или в писательские организации?
- Писательские организации не занимаются этим с 1927 года.
- Но ведь он ваш друг?
Пастернак замялся, и Сталин после недолгой паузы продолжил вопрос:
- Но ведь он же мастер, мастер?
Пастернак ответил:
- Это не имеет значения"...
Б.Л. думал, что Сталин его проверяет, знает ли он про стихи, и этим он объяснил свои шаткие ответы...
- Почему мы всё говорим о Мандельштаме и Мандельштаме...Я так давно хотел с вами поговорить.
- О чём?
- О жизни и смерти.
Сталин повесил трубку".
/Свидетельствует Анна Ахматова/.
* * *
Пастернак назвал Сталина "ГИГАНТОМ ДОХРИСТИАНСКОЙ ЭРЫ", имея в виду его ветхозаветное мышление.
* * *
СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
Революция для Иосифа - принудительное спасение.
Он скорее всего интуитивно сознавал, что насильственное религиозное спасение противоречит СВОБОДЕ во Христе.
Который не может спасать насильно, ибо Его надо избрать СЕРДЦЕМ. Родиться свыше, ПОЛЮБИТЬ итогом всей земной жизни.
Поэтому Иосиф использовал идеологию коммунизма, наиболее близкую христианству идею государственного устройства.
Виновен ли он в своём выборе - решит Суд.
Во всяком случае я утверждаю, что было бы куда хуже, если бы Иосиф употребил для насильственного коллективного спасения Православие.
Или бы постепенно "обуржуазился".
Или соблазнился "мировой революцией"...
Недозволенное священнику позволялось кесарю. Без воли Неба нет начальников и "кому много дано, с того больше спросится".
Кесарь обязан ограждать вверенный ему народ "от Лукавого", от соблазнов враждебного Богу царства Маммоны.
Большинство народа, если взглянуть правде в глаза, дети неразумные, а большинство верующих вообще плохо себе представляют, во что верят.
Каждым отдельным "человеко-ребёнком" никто не занимается, за церковной оградой он оказывается порой полностью во власти армии тьмы.
"Имя ей легион".
Спасение народа - прямой долг кесаря, которого Творец будет судить "по плодам" - по жатве Господней.
Если человеко-ребёнок верит сердцем, воцерковлён - прекрасно.
Остальных же надо провести, подобно Моисею, по пустыне, оградить от хищников, расчистить, как закопчённую икону, до "образа Божия"!
Предоставить каждому богоугодную работу, "хлеб насущный", по возможности "избавить от Лукавого".
Христос - Путь, Истина и Жизнь. И там, где человек стоит "на Пути", приносит добрые плоды - Спаситель обязательно приходит.
"Без Меня не можете творить ничесоже", то есть лишь на Божьем дереве добрый плод.
"По плодам их узнаете их"...
Задача кесаря - привести свой народ не к пропасти, а к Дому Отца. А там уж пусть решает Отец...
Или Сын, про Которого сказано: Я - Дверь.
Но тут уже вопрос о методах.
Имеет ли право кесарь защитить свой народ "железным занавесом", стрельбой, репрессиями? Когда часто гибнут и невинные под горячую руку...
Помимо "воцерковлённых" в ведении Иосифа, в его винограднике были и "привитые", и просто "дикие" сорта.
Если считать не по количеству посещающих храмы /истинно верующих определить невозможно, да и не в вере дело, ибо если веришь, но не слушаешься Учения - сугубый грех/... Если отталкиваться от количества тёмных, задавленных унизительным бытом и нуждой народных масс царской России, а также "эксплуататорских классов" /выражаясь языком Иосифа/, вампиров /выражаясь нашим языком/...Или пирующих среди нищих "лазарей" /на языке Евангелия/, - в ком за годы правления Иосифа был расчищен Образ Божий и осуществлён Замысел?
Таких найдётся немало. Овец, сбережённых от расхитителей.
Может быть, даже в сравнении с царской Россией, не говоря уж о России эсэнговской, хотя Союз и считался официально атеистическим государством.
Причём здесь мы имеем дело не с религиозностью внешней, фарисейской, а с исповеданием Пути.
С глубоким внутренним, хоть и чаще всего неосознанным служением Истине, отличающим советского человека в двадцатые, тридцатые, сороковые, пятидесятые...
Да и потом, пока номенклатурные оборотни не распахнули ворота крепости Иосифа и не ринулась во внутренность храма всякая нечисть.
Рабы. Наёмники. Сыны.
* * *
И всё же Иоанна так и осталась для них чужой.
Длинноволосые интеллигентные молчуны с отстранённо-настороженной улыбкой, их подруги и девушки - тоненькие и какие-то пришибленные.
В длинных юбках и косынках, с неизменным молитвенником в сумочке, иногда с чётками, мелькающими в тонких пальцах, перешёптывающиеся и переглядывающиеся о чём-то лишь им ведомом - они производили странное впечатление.
Иоанну одновременно раздражала и восхищала их замкнутость на себя, порой беспощадное к себе внимание с неизбежным самобичеванием не только за поступки, но и за неподобающие мысли.
Их стоическое умение выстаивать длиннющие службы, подолгу молиться дома, выдерживать посты...Не раздражаться в отношениях с детьми, которым Иоанна давно бы надавала подзатыльников.
Их бесстрастно-учтивое обращение друг с другом, беспрекословное подчинение отцу Киприану, который требовал иногда послушания в самых радикальных вопросах...
Вроде как бросить престижную работу, имеющую весьма отдалённое отношение к атеизму, продолжать жить с драчуном и пьяницей мужем.
Не говоря уж о запрете применять противозачаточные средства, пусть даже детей этих уже мал мала меньше.
Плакали, но подчинялись безропотно.
Иоанне во всём этом виделось воистину казарменное насилие над личностью, настоящий террор.
А Варя в ответ толковала ей, что наша воля испорчена, греховна, равно как и желания наши. Что наилучший выход для человека - отречься от своей воли и позволить Господу вершить через духовного отца твою судьбу.
Ибо "сила Божия в немощи совершается" и "научи меня творити Волю Твою"...
Варя говорила, что нам часто не дано напрямую знать эту Волю и что именно нам полезнее. Мы иной раз даже ропщем, что не выполняются наши просьбы и желания.
Допустим, вы опаздываете на самолёт к больному ребёнку, молитесь, чтобы успеть, но опаздываете и недовольны.
А самолёт разбивается...
Разве мы можем предвидеть будущее? А священникам часто открыто, они ближе к Небу.
С первым утверждением Иоанна была согласна. Во втором - сомневалась.
"Бойтесь ваших желаний, они иногда осуществляются," - сказал кто-то мудрый.
И ещё Варя поведает историю про одного дворянина, который решил бросить греховную жизнь и уйти в монастырь. В монастыре он попросил у настоятеля одинокую келью, кувшин воды и краюху хлеба в день. И чтоб его заперли.
Настоятель ответил, что рано тебе, брат, в затвор, этот подвиг для тебя не по силам. Твори лучше послушание со всеми братьями, корзины плети.
- Не хочу, говорит, со всеми, хочу в затвор.
- Ну ладно, дали ему отдалённую келью, хлеба, воды и заперли, - рассказывала Варя, - Стал он молиться. День проходит, два, навалились на него помыслы.
Вспомнил о прежней своей беззаботной жизни, пирах, женщинах... Носятся перед глазами лакомые блюда, напитки, красотки, - подвижник не сдаётся, молится прилежно, все видения греховные отметает.
Так проходит неделя, другая...
Всё победил, исчезли помыслы, бесы, наступила тишина.
Желания греховные пропали, а внутри - пустота кромешная!
Выходит, кроме мерзости этой, суеты, низких помыслов и бесов, ничего нет в его душе. Пуста душа, значит, вроде бы, и его самого нет.
Одна пустота.
"Скорлупка", как говаривала мадам Блаватская.
- Тут он как завопит, - рассказывала Варя, - Отоприте! - орёт.
Выскочил из кельи, трясётся, как безумный, плачет, пустоты своей ужаснулся.
Так наказал его Господь за гордость. Еле привели в чувство, посадили со всеми корзины плести.
Стал он смиренно со слезами молить Господа наполнить эту отравную пустоту светом. И тогда постепенно начал в нём восстанавливаться образ Божий, который мы своей злой волей искажаем и уродуем.
Так не разумнее ли этой своей волей отречься от неё, воли? Добровольно предать себя в руки Творца?
И не мешать спасать...
Вспомнив, что нечто похожее рассказывал ей про себя Ганя, Иоанна возразит, что священник - не Бог, он может и согрешить, и ошибиться.
Ну а Варя скажет, что даже если и ошибётся, то и спрос будет с него. Потому что твой духовник отвечает за тебя перед Небом.
- А как же свобода? - спросит Иоанна, - Или она действительно "осознанная необходимость"?
- Осознанная необходимость творить Волю Божию.
То, что в миру называют "свободой" - всего лишь возможность творить собственную греховную волю.
Похоть плоти, похоть очей и гордость житейская. Плен у собственных страстей и похотей.
Никакая это не свобода, а самое настоящее рабство.
Бремя страстей человеческих.
Господь сказал: "Познайте Истину, и Истина сделает вас свободными".
Очисти полностью сосуд своей души от собственных страстей, позволь Господу наполнить его Светом и познаешь подлинную свободу.
Потому что лишь Бог свободен...
Иоанна не уставала удивляться, что вот, есть в центре атеистического Союза такой уникальный заповедник.
Нет, не монастырь, а миряне, советские люди. И, в основном, молодые.
Учёные, студенты, художники, врачи, школьники, которые самоотверженно борются со страстями (даже нарядное платье, пирожное, косметика, всякое праздное зрелище считалось здесь грехом)...
Читают длинные молитвы, отстаивают долгие службы в храме, соблюдают все посты, включая среду и пятницу (в среду Христос предан Иудой, в пятницу - распят.
Хлопочут на клумбах и грядках, молча творя Иисусову молитву, чтобы отсекать всякие праздные и дурные помыслы.
И твердо верят, что после этого призрачного, злого, неправедного бытия, где "сатана правит бал", наступит иное, прекрасное и вечное Царство Света.
"И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло".
"Побеждающий наследует всё, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном".
- "Побеждающий",.. - повторила Варя, - Мы здесь в наказание.
Помнишь - "В поте лица"...
И рожать в муках.
А потом болезни, потери близких, несчастья кругом, старость, смерть...
Какой уж тут пир! Если и пир, то во время чумы.
- Мы здесь на войне за погибающие души. Думать иначе - просто хула на Бога! - горячилась Варя, - Думать, что Господь призвал нас лишь для земной жизни с её страданиями - кощунство, даже если мы сами в них виноваты.
Ведь Он знал изначально, что человек падёт, будет изгнан из рая на страдания и смерть. Думать, что Господь сотворил человека лишь чтобы подвергнуть наказанию - значит подозревать Творца в жестокости.
Эта самая фраза Достоевского о слезинке ребёнка...
Да, никакой кратковременный земной рай не может оправдать страданий предыдущих поколений.
Только вечная жизнь в Царстве. Это всё объясняет и оправдывает.
Иисус указал нам путь. Он стал человеком, прошёл через все страдания и воскрес. Он сказал:
- Я есть Путь, Истина и Жизнь.
Почему?
Чтобы мы шли Его путем.
Он создал нас для счастливой вечной жизни.
Он даёт нам шанс - Себя, Свою Плоть и Кровь.
Земная жизнь - наш шанс. Единственный.
"Претерпевший до конца - спасётся"...
- Ты подумай, ведь если бы прилетели, ну, к примеру, инопланетяне и сказали бы: "Вот вам, земляне, инструкция, правила жизни, закон великой Любви и Единения. И, если вы его исполните, смерть для вас станет лишь переходом в наш мир, прекрасный и вечный".
Наверное, почти все бы с радостью согласились.
Почему же мы не слушаемся Творца Вселенной, Который искупил нас Своей Кровью? Разве это не безумие?
Мы боимся потерять ничтожные сомнительные удовольствия, мы хотим пировать здесь.
Земное счастье...
Разве оно вообще возможно, даже в нравственном аспекте, когда вокруг столько страданий? Истинно мудрые искали счастья там, где повелел Творец.
Гениальный Паскаль подсчитал и доказал, что если даже есть один миллионный шанс Бытия Божия, безумие не поставить всё на эту, говоря условно, карту.
Ибо в случае существования Бога проигрыш, вечное отторжение Света - бесконечно велик. Абсолютно непропорционален тем сомнительным удовольствиям, которые дают нарушения заповедей.
А в случае "ставки на Бога" бесконечно велик выигрыш, а проигрыш - всё тот же сомнительный пир во время чумы.
Да отравленный к тому же периодическим несварением желудка," - убеждала Варя.
Его души незримый мир
Престолов выше и порфир...
О, верь, ничем тот не подкупен,
Кому сей чудный мир доступен.
Кому Господь дозволил взгляд
В то сокровенное горнило,
Где первообразы кипят,
Трепещут творческие силы!
- Вот оно, Царство Божие внутри нас, о Котором говорил Господь, - Это не за гробом, это начинается здесь, сейчас!
Зачем не в то рождён я время,
Когда меж нами, во плоти,
Неся мучительное бремя,
Он шёл на жизненном пути!..
Твоим страданием страдать
И крест на плечи Твой принять
И на главу венец терновый!
* * *
Однако попытки Иоанны жить "как они" закончились полным фиаско.
Относительно легко дался лишь пост.
Молитва не получалась, одолевали посторонние мысли.
Во время визитов в Москву она умудрялась каждый раз повздорить то с редактором, то со свекровью, то в очереди. Хорошо хоть Филипп уехал в Крым с приятелями!
Долго боролась с собой Иоанна, но так и не смогла себя заставить дать взаймы одному вечно бедствующему знакомому на покупку кооператива.
Однако тут же вцепилась в американскую шубу из опоссума, которую примеряли в гримёрной кинодамы, млея и поёживаясь от цены.
Презирая себя, Иоанна помчалась за деньгами, как тогда с люстрой, прекрасно сознавая, что шуба ей абсолютно ни к чему, она всё время в куртке и за рулём и вообще вряд ли когда-нибудь её оденет.
Оставлять в театре, ресторане, даже в гостях на вешалке по нынешним временам опасно - упрут. Да и не ходит она никуда в последнее время.
Не по очередям же в ней, в самом деле, толкаться!
И всё же вцепилась. Как когда-то в люстру, как когда-то в Дениса.
Оплатила, отвезла домой, с наслаждением поглаживая торчащий из специального, защищенного от моли пакета шелковистый мех, когда машина останавливалась у светофора.
Как же - моё!
А дома запихнула пакет в шкаф, полный таких же ненужных тряпок, чтобы навсегда о нём забыть.
Не врать тоже оказалось совершенно невозможно.
Она обнаружила, что вся её жизнь состоит из вранья.
Она просто говорила не то, что есть, а то, что надо говорить.
Знакомилась и поддерживала отношения с кем "надо".
И эти "надо" были сплошным враньём, настолько привычным, что и не замечалось.
А они...
Однажды в Лужине случился пожар, и кто-то сообщил, что вот, погорельцы с детьми сидят на вещах и никто из соседей не желает их приютить.
Иоанна успела лишь возмутиться такому бессердечию, как одна из "молчашек" (так их называла про себя Иоанна - ещё не монашки, но молчашки, отвергающие всякие праздные разговоры), так вот, одна из "молчашек", жена известного композитора, уже через полчаса храбро повезла всё семейство с детишками, узлами, прокопчённое и зарёванное, в Москву (муж на даче, квартира всё равно пустует).
"Мужа" Иоанна знала и содрогнулась, представив, что ждёт бедную молчашку.
И подумала со стыдом, что сама она никуда не годится по сравнению с этой композиторшей, которую прежде считала просто экзальтированной дамочкой.
А дамочка, оказавшаяся впоследствии скрипачкой, почти месяц держала оборону, пока не удалось выхлопотать погорельцам жильё.
Кормила и помогала деньгами, давая частные уроки.
"Православие - вера очень строгая, - сказал отец Киприан, - Хватит ли у вас решимости начать новую жизнь?"
Иоанна почти отчаялась: она, как тот монах из вариной истории, обнаруживала в себе всё новые непреодолимые мерзости.
Почему Ганя парил в этом измерении легко, радостно и свободно, просто сбросив прежнюю жизнь, как ветхую одежду? Отдав всё, что имел, вплоть до таланта, который отныне посвятил лишь Богу?
Не такой "молчашкой", примерной женой, матерью, смиренной прихожанкой с опущенными долу очами, иссушённой борьбой с обыденностью и страстями, продирающейся к Небу по унылой житейской трясине (так ей, по крайней мере, казалось) хотелось ей быть...
А как Ганя - гореть самозабвенно в том священном Огне...
Пост, молитва, уединение для него были не повинностью, а Божественным топливом, которое сжигало всё лишнее, тяжёлое, земное. Облегчало и освобождало душу и тело в неудержимом стремлении к Небу.
"Отдай плоть, прими дух".
"Ещё подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое нашедший человек утаил, и от радости о нём идёт и продаёт всё, что имеет, и покупает поле то"/.
Мф.13, 44/
- Ганя - сын, а мы - рабы, - говорила Варя, - Раб ПОДЧИНЯЕТСЯ воле господина. Сын - исполняет её легко и радостно, как свою собственную.
Это даётся лишь благодатью Святого Духа. Помнишь, в каком смятении пребывали ученики Христа после распятия? Вспомни Фому Неверующего!
А потом внезапно сделался шум с неба, и сошли на них как бы огненные языки...
И с тех пор они исполнились Духа, стали смело проповедовать Евангелие.
И почти все приняли мученическую смерть за Христа.
А ведь они и раньше верили, видели чудеса, которые творил Иисус!
Они изменились. Это чудо - рождение свыше, о котором говорил Господь в беседе с Никодимом.
"Если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия.
Рождённое от плоти есть плоть, а рождённое от Духа есть Дух.
Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, так бывает с рождённым от духа".
Это - высшее состояние, дарованное Господом своим избранным. Царство Божие уже при жизни.
"Пророку" Пушкина открылись высшие тайны.
И Иоанну Дамаскину:
И моря пенистые воды.
Земля, и солнце, и луна.
И всех созвездий хороводы.
И синей тверди глубина -
То всё одно лишь отраженье,
Лишь тень таинственных красот,
Которых вечное виденье
В душе избранника живёт!
- Избранника... А мы - рабы.
Иоанна изумилась - разве не все равны перед Богом?
- Тут дело в дарованной свободе, в нас самих.
Когда в притче Господь позвал на Свой пир, званые отказались - кто женился, у кого - хозяйство или прочие хлопоты.
То есть опять - променяли первородство, бессмертие в Боге, на чечевичную похлёбку.
И тогда Господь сказал с горечью:
- Много званых, но мало избранных.
То есть избравших узкий путь. В первом переводе именно "избравших".
Господь избирает тех, кто сердцем избирает Его. Кто упорно ищет Бога.
Кто, услышав зов, бросает всё и бежит к Нему.
А мы оглядываемся на тленное, земное.
Нам жалко его терять, и мы каменеем, как жена Лота. Мы рассудочны и холодны.
Вернее, думаем, что рассудочны, а на самом деле безумны...
Теплохладные.
А Господь говорит: "Дай Мне, сыне, сердце твоё".
Если не ищешь Бога, не хочешь верить, ты Его никогда не найдёшь.
Господь не навязывает нам Свою любовь, Он сотворил нас свободными...
- Да, Варя права, я холодна, - думала Иоанна, - Я здесь из-за Гани.
Но ведь я верю в Тебя, Господи, верила всегда. И знаю, что моя душа бессмертна.
Почему же Я так равнодушна к своей судьбе в вечности?
Или она, душа, действительно атрофировалась, онемела в бесчувствии, как говорит Варя. Не чувствует боли, не чувствует опасности...
Я знаю, что есть Бог, Который дал мне всё - жизнь, здоровье, талант... Но я не отдала Ему сердце.
Знаю, что близкие и неблизкие нуждаются в моей помощи, но я равнодушна.
Я отношусь к людям, как к вещам, которыми хочется или не хочется обладать.
Вещи служат, приносят пользу, удовольствие, развлекают, надоедают, наконец, причиняют неудобства.
Не мать, не жена, не дочь - я сама по себе...
* * *
Волшебный костёр по имени "Ганя"...
Пламя, в котором он самозабвенно, без остатка сгорал, лишь иногда опаляло её нестерпимо жаркой нездешней искрой, если она подходила чересчур близко.
Этот призывающий и одновременно не подпускающий к себе огонь был для Гани средой обитания, жить означало гореть.
У огня были свои законы: сгореть, чтобы возродиться, умереть и воскреснуть.
Приближение к Богу, прорыв в иное измерение.
"Свет Фаворский" никак не давался, получался слишком тяжёл и груб, он был земным.
Гане мешало всё - собственная плоть с её потребностями, самый незначительный шум, даже мысли.
Вся жизнь земная, казалось, стояла на пути к постижению этого Света, Который сжигал его и никак не хотел передаваться на холсте.
Ганя понимал, что это от гордости - погоня за непостижимым, но ничего не мог с собой поделать и был на грани нервного истощения, почти перестав есть и спать.
Часами молился беззвучно. Закатное солнце, проникнув сквозь пыльное стекло мастерской, выхватывало его слившуюся со стеной фигуру с сомкнутыми губами и веками.
Лишь изредка оживала рука в крестообразном полёте, складывалось в поясном поклоне тело и снова врастало в стену недвижно-безмолвной мумией.
Выходил он к терпеливо дожидавшейся каждый вечер Иоанне, едва держась на ногах - пепельно-серый, прокуренный, хоть и пообещал отцу Борису постепенно бросить курить к началу занятий.
Машинально проглатывал оставленный на террасе ужин, всё ещё пребывая там, на Фаворе, - заросший, даже не худой, а какой-то высохший.
Только глаза горели жадным голодным огнём в тщетной погоне за непостижимым.
Она понимала, что он столь же счастлив, сколь несчастлив.
Никто не мог ему помочь, и уже не оставалось сил в гордой губительной попытке свести Небо на землю.
Они брели плечом к плечу среди пылающих закатных стволов, с каждым днём всё раньше гаснущих согласно астрономическому календарю.
И вся накопленная ею за день энергия помолодевшего, расцветшего от счастливо-привольной лужинской жизни тела переливалась в Ганю.
Здоровая деревенская еда, парное молоко с малиной, солнце, под которым она часами жарилась на берегу озера с очередной умной книгой, или гоняя с егоркиными малышами мяч, а потом до одури плавая на зависть ребятишкам.
- Тётя Яна, пора вылезать, простудитесь! - орали они хором.
И она вылезала, как русалка, пропахшая тиной, вытаскивала из волос длинные зелёные водоросли. Переодевалась в кустах, натягивая сарафан прямо на ещё влажное тело, прыгала, как в детстве, пока из ушей не вытечет вода.
А потом крепко спала с открытым окном.
Лето кончалось, кончались и комары. Можно было пить всласть ночной лужинский воздух, настоенный на цветах и травах.
- Иоанна...
Ганя сжимал её руку. Они гуляли, чаще всего молча в блаженном единении, вмещая в себя весь мир, который вмещал их.
И краснозакатные деревья склонялись над головами, и сонно пели им птицы, и рыжий дух Альмы ласкался о ноги.
И постепенно капля за каплей её накопленная за день энергия, жизненная сила переливались в него.
Она видела, как распрямляется, наливается жизнью его изнурённое тело, розовеют щёки, губы.
- Пройдёмся ещё, - просил он.
Но она мотала головой, выпитая, сожжённая до дна, дотла и безмерно счастливая, что ей удалось пусть косвенно, но взойти на его костёр.
И сгореть, чтобы рухнуть головешкой на девичью койку в своей мансарде.
И наутро снова набираться сил для безумной ганиной гонки за Фаворским светом.
Он воспринимал, как должное, что с нею будто воскресает.
Он привык, как и она, к чуду их единения, когда они были обречены, наверное, на общее кровообращение.
Как сиамские близнецы, становясь по очереди то вампиром то донором.
Да, она была холодна к Богу и ближним.
Ганя не в счёт.
Ганя был из иного мира, чудом. А к прочим обитателям Лужина Иоанна приглядывалась с любопытством, с симпатией, иногда с восхищением, оставаясь "кошкой, гуляющей сама по себе".
И к ней относились с опаской как к "невоцерковлённой".
Она была чужой, "не с нами". Как бы агентом из неприятельского лагеря, от которого всего можно ждать.
И Варя, и остальные ждали от неё решительного шага, но отец Киприан запретил им настаивать и агитировать, пока Иоанна не решит изменить жизнь.
Теперь, когда она отвозила его в Москву, он держался всё сдержаннее и официальнее, убеждаясь, что Иоанна, судя по всему, случайная в Лужине птичка и улетит с окончанием сезона.
Гордая, умничающая, теплохладная интеллигенция. Душевная, а не духовная.
Званая, но не избранная.
Ну а Ганя...
Ганя никогда её не агитировал, видимо, просто уверенный, что всё должное исполнится в свой срок.
И старик-хозяин дядя Женя, которого она исправно снабжала зарубежными детективами и который зазывал её иногда на ужин со стаканом домашнего красненького, радовался, что вот, хоть нормальный человек в доме, есть с кем поговорить "за жизнь".
А то одни святые кругом - лишнего не скажи, по спине не хлопни - того гляди крылья ангельские сломаешь.
А вот его отец, священник, дедушка Глеба, считал себя самым грешным.
И весёлым был, и вино любил в меру...
И чего только не перенёс - на Колыме восемь лет оттрубил, потом в ссылке, потом сколько народу при оккупации спас в церковном подвале.
Дали ему орден, как герою. Донеси кто - расстреляли бы немцы со всей семьёй.
Но никогда не ходил с постной физиономией, а учил за всё благодарить Бога и радоваться.
Потому что Христос воскрес и победил смерть. А прочее всё - ерунда.
Варя действительно считала дядю Женю еретиком, хоть и исправно за ним ухаживала и любила по-своему, всё прощая.
А Глеб говорил, что это вроде бы удобно - жить вне церкви и её канонов, культивировать собственные мелкие слабости...Но где мелкий бес - там они берут количеством, и легко можно пасть.
Нельзя переплывать море без корабля.
И видно было, что оба осуждают её дружбу со стариком, считают, что тот на нее плохо влияет.
Однако вряд ли что-либо в Лужине, включая и духовно-философское чтение, произвело на Иоанну большее впечатление, чем письмо, которое дядя Женя хранил между страниц Евангелия, регулярно перечитывая.
Письмо было написано сыну незадолго до кончины - своеобразное завещание, итог земного пути.
Где умирающий священник признавался, что опальные годы на Соловках были самыми счастливыми в его жизни - никогда Господь и Его спасающая Рука не были так близко.
Никогда он не чувствовал себя таким нужным людям, как здесь, на грани бытия, никогда не приводил столько людей к вере, исполняя Волю Божию...
Впоследствии самый изнурительней пост и самый упорный молитвенный подвиг не могли повторить это блаженное ощущение "тяжести Креста Господня на недостойных, слабых моих плечах - писал умирающий, - Сопричастности Его Страданию и Воскресению".
Потом она часто будет вспоминать это письмо, слушая мирские рассуждения о гонениях на церковь, покушениях на религиозные свободы и права верующих, совершенно игнорирующие духовно-мистическую сторону этой проблемы.
И думала, что ни святые, ни мученики не могли бы состояться по законам этой цивилизации.
Зато сам Христос был осуждён на распятие демократическим путём...
Разве не годы гонений на христиан дали миру наибольшее число святых, скрепили веру немощных их кровью и спасли тысячи душ?
"Иго Моё благо, а бремя Моё легко"...
Твоим страданием страдать,
И крест на плечи Твой принять,
И на главу венец терновый!
Империя зла.
* * *
ПРИСУТСТВОВАЛИ: АХ(АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ), АГ(АНГЕЛ-ГУБИТЕЛЬ)
СВИДЕТЕЛИ:
М.Лобанов. Г.Димитров. М.Джилас. В.Молотов.
* * *
"В течение ноября-декабря 1952 года Комиссией был подготовлен проект постановления ЦК КПСС "О главном разведывательном управлении МГБ СССР".
В ходе подготовки этого проекта на одном из заседаний Комиссии И.В.Сталин высказал следующие замечания о разведке:
"В разведке никогда не строить работу таким образом, чтобы направлять атаку в лоб. Разведка должна действовать обходом. Иначе будут провалы, и тяжёлые провалы. Идти в лоб - это близорукая тактика.
Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы были ущемлены его патриотические чувства.
Не надо вербовать иностранца против своего отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотических чувств - это будет ненадёжный агент.
Полностью изжить трафарет из разведки. Всё время менять тактику, методы. Всё время приспосабливаться к мирной обстановке.
Использовать мировую обстановку. Вести атаку маневренную, разумную.
Использовать то, что Бог нам предоставляет.
Самое главное, чтобы в разведке научились признавать свои ошибки. Человек сначала признаёт свои провалы и ошибки, а потом уже поправляется.
Брать там, где слабо, где плохо охраняется.
Исправлять разведку надо прежде всего с изжития лобовой атаки.
Главный наш враг - Америка.
Но основной наш удар надо делать не собственно на Америку.
Нелегальные резидентуры надо создать прежде всего в приграничных государствах.
Первая база, где нужно иметь своих людей - Западная Германия.
Нельзя быть наивным в политике, но особенно нельзя быть наивным в разведке.
Агенту нельзя давать такие поручения, к которым он не подготовлен, которые его дезорганизуют морально.
В разведке надо иметь агентов с большим культурным кругозором - профессоров /привёл пример, когда во времена подполья послали человека во Францию, чтобы разобраться с положением дел в меньшевистских организациях, и он один сделал больше, чем десяток других/.
Разведка - святое, идеальное для нас дело.
Надо приобретать авторитет.
В разведке должно быть несколько сот человек - друзей /это больше, чем агенты/, готовых выполнить любое задание.
Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец.
Агентов иметь не замухрышек, а друзей - высший класс разведки.
Филерская служба, по-моему, должна быть разбита по различным управлениям". /Свидетельствует М.Лобанов/
* * *
Свидетельствует Г.Димитров:
"Когда немцы были под Москвой, настала общая неуверенность и разброд. Часть центральных партийных и правительственных учреждений, а также дипкорпус перебрались в Куйбышев. Но Сталин остался в Москве.
Я был у него тогда в Кремле, а из Кремля выносили архивы.
Я предложил Сталину, чтобы Коминтерн выпустил обращение к немецким солдатам. Он согласился, хотя и считал, что пользы от этого не будет.
Вскоре мне пришлось уехать из Москвы. Сталин же остался и решил её оборонять. В эти трагические дни он в годовщину Октябрьской революции принимал парад на Красной площади: дивизии мимо него уходили на фронт.
Трудно выразить то огромное моральное воздействие на советских людей, когда они узнали, что Сталин в Москве, и услышали из неё его слова, - это возвратило веру, вселило уверенность в самих себя и стоило больше хорошей армии".
* * *
"...Сталин сразу перешёл к отношениям с королевским югославским правительством в эмиграции, спросив Молотова:
- А не сумели бы мы как-нибудь надуть англичан, чтобы они признали Тито - единственного, кто фактически борется против немцев?
Молотов усмехнулся - в усмешке была ирония и самодовольство:
- Нет, это невозможно, они полностью разбираются в отношениях, создавшихся в Югославии.
Меня привёл в восторг этот непосредственный обнажённый подход, которого я не встречал в советских учреждениях, и тем более в советской пропаганде.
Я почувствовал себя на своём месте, больше того - рядом с человеком, который относится к реальности так же, как и я, не маскируя её.
Не нужно, конечно, пояснять, что Сталин был таким только среди своих людей, то есть среди преданных ему и поддерживающих его линию коммунистов.
...Когда я упомянул заём в двести тысяч долларов, он сказал, что это мелочь и что это мало поможет, но что эту сумму нам сразу вручат.
А на моё замечание, что мы вернём заём и заплатим за поставку вооружения и другого материала после освобождения, он искренне рассердился.
- Вы меня оскорбляете. Вы будете проливать кровь, а я - брать деньги за оружие!
Я не торговец, мы не торговцы.
Вы боретесь за то же дело, что и мы, и мы обязаны поделиться с вами тем, что у нас есть.
...Затем Сталин пригласил нас к ужину. Но в холле мы задержались перёд картой мира, на которой Советский Союз был обозначен красным цветом и потому выделялся и казался больше, чем обычно.
Сталин провёл рукой по Советскому Союзу и воскликнул, продолжая свои высказывания по поводу британцев и американцев:
- Никогда они не смирятся с тем, чтобы такое пространство было красным - никогда, никогда!"
/М. Джилас/.
"...Сталин изложил свою точку зрения и на существенную особенность идущей войны.
- В этой войне не так, как в прошлой. Кто занимает территорию, насаждает там, куда приходит его армия, свою социальную систему. Иначе и быть не может.
Он без подробных обоснований изложил суть своей панславистской политики:
- Если славяне будут объединены и солидарны - никто в будущем пальцем не шевельнёт. Пальцем не шевельнёт!.. - повторял он, резко рассекая воздух указательным пальцем.
Кто-то высказал мысль, что немцы не оправятся в течение следующих пятидесяти лет. Но Сталин придерживался другого мнения:
- Нет, оправятся они, и очень скоро.
Это высокоразвитая промышленная страна с очень квалифицированным и многочисленным рабочим классом и технической интеллигенцией - лет через двенадцать-пятнадцать они снова будут на ногах.
И поэтому нужно единство славян. И вообще, если славяне будут едины - никто пальцем не шевельнёт.
В какой-то момент он встал, подтянул брюки, как бы готовясь к борьбе; или кулачному бою, и почти в упоении воскликнул:
- Война скоро кончится, через пятнадцать-двадцать лет мы оправимся, а затем - снова!
Что-то жуткое было в его словах: ужасная война ещё шла.
Но импонировала его уверенность в выборе направления, по которому надо идти, сознание неизбежного будущего, которое предстоит миру, где он живёт, и движению, которое он возглавляет.
* * *
...Пора уже поговорить и об отношении Сталина к революциям, а следовательно, и к революции югославской.
В связи с тем, что Москва - часто в самые решительные моменты - отказывалась от поддержки китайской, испанской, во многом и югославской революций, не без основания преобладало мнение, что Сталин был вообще против революций.
Между тем это не совсем верно.
Он был против революции лишь в той мере, в какой она выходила за пределы интересов советского государства.
Он инстинктивно ощущал, что создание революционных центров вне Москвы может поставить под угрозу её монопольное положение в мировом коммунизме, что и произошло на самом деле.
Поэтому он революции поддерживал только до определённого момента, до тех пор, пока он их мог контролировать. Всегда готовый бросить их на произвол судьбы, если они ускользали из его рук..."
/М. Джилас/.
* * *
СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ ИОСИФА:
1948г. Участие в совместном заседании Совета Союза и Совета Национальностей 4-й сессии Верховного Совета.
Подписание договора о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи между Советским Союзом и Румынской Народной республикой.
Подписание договора о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи между Советским Союзом и Венгерской Народной республикой.
Торжественное заседание, посвящённое 30-летию Советской Армии.
Подписание договора о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи с Болгарской Народной республикой.
Подписание договора о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи между Советским Союзом и Финляндской республикой. Речь о значении советско-финляндского договора.
Ответ на открытое письмо г-на Уоллеса. Приём представителей США, Франции и Великобритании по вопросу о положении в Берлине.
Ответы на вопросы корреспондента "Правды" о международном положении.
* * *
" - Я говорю: вот что, я прочитал вашу записку, я вижу, что вы человек, который не хочет помогать Советской власти, а работает против Советской власти.
Я с вами больше никаких бесед вести не буду, потому что либо вы откажетесь от того, чтобы к иностранным корреспондентам обращаться - она и в турецкое посольство тоже обращалась, - либо я с вами не желаю иметь дело.
Отшил её. И больше она не появлялась.
Она потеряла веру - вот о чём речь! Не верят люди. Куда ни обращайся, никакого толку.
Она и к местным органам обращалась. По её записке собиралось совещание представителей министерств в Рязани и из исполкома областного были люди.
Видимо, кое-что сделали, но ничего существенного.
Она - как один из примеров того, что люди теряют веру.
Заговорили о событиях в Чехословакии, их причинах, тяжёлом положении в экономике.
- Я думаю, как бы у нас такого не было, - сказал Молотов, - Ибо мы сейчас находимся в глубокой экономической яме.
Выход из неё - не повышение цен. Я думаю, надо менять социальные отношения. Начать с партмаксимума для коммунистов. Это будет иметь громадное и моральное, и материальное значение для страны.
Дело в том, что хрущёвцы ещё преобладают даже в ЦК.
После смерти Сталина мы жили за счёт запасов, сделанных при Сталине.
- За Сталина! - сказал Молотов и стукнул рюмкой по тарелке, - Ибо никто бы не вынес, не выдержал того, что он вынес на своих плечах.
Ни нервов, ни сил ни у кого не хватило бы!"
/Молотов-Чуев/.
* * *
СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
"Империя зла"... "Тюрьма народов"... "Безбожное общество"...
Всё это - обычная сатанинская ложь и подмена, ибо, повторяю, не может царство тьмы приносить плоды добрые, иначе оно рухнет.
Церковь не имеет права спасать насильно за волосы и спасает только "своих".
Тех, кто верит строго так, как велит данная конфессия, или добровольно приходит в храм за помощью.
Кесарь же должен не только спасать каждого тонущего подданного независимо от веры, но и не позволять ему в шторм лезть в море, отвести для купания безопасные места, специальную купальню для детей и женщин.
И вообще, чем меньше количество утопших за годы правления данного кесаря, тем угодней такой кесарь Творцу, желающему "всем спастися и в разум Истины прийти".
Задача кесаря - установить максимально пригодный для переплывающих житейское море строй. Искушения, падения, травмы и связанное с ними порой очищающее состояние катарсиса - не дело кесаря.
Угодное Богу государство позволяет примирить богово с кесаревым и не отдать то и другое князю тьмы.
Всемирную революцию может осуществить и осуществит в конце концов Сам Господь;
кесарю же стремиться "отменить тьму" во вселенском масштабе - утопия, гордыня, если не сказать "безумие".
Ибо насильственное "спасение всех" противоречит Божьему Замыслу о свободе выбора и избранничестве, об отделении "овец от козлищ" в конце времён...
Советская Антивампирия просуществовала семьдесят лет, и это уже чудо, связанное с предназначением Иосифа и Божьим промыслом об очищении Руси и веры православной от фарисейства:
"Приближаются ко Мне люди сии устами своими и чтут Меня языком; сердце же их далеко отстоит от Меня;
Но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим".
/Мф.15-8,9/
"... Он начал говорить сперва ученикам Своим: берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие".
/Лк.12,1/
Отказавшись от троцкистской идеи Всемирной революции и став великим государственником Антивампирии, Иосиф продемонстрировал осознанное или неосознанное понимание Замысла и послушание ему.
Что невозможно смертному стать превыше Бога и объявить себя спасителем мира, победив на земле дьявола до конца времён.
Можно лишь оградить от него вверенных ему Небом подданных путём создания Антивампирии соответственно повелению Творца:
"Выйди от неё, народ Мой..."
Тьму нельзя ликвидировать, это свершит Господь в конце времён - но ей можно противостоять!
Можно и нужно.
Указатели "верного курса" - Евангельские заповеди, соответствие Замыслу, духовно-нравственная цензура.
Защита от лжепастырей и "вождей слепых", закон Неба - "все за одного, один за всех"...
И так вместе пройти тьму "лежащего во зле мира". Во главе с пастырем, если он служит Творцу. Явно или тайно.
Иосиф, кесарь-пастырь огромного многонационального государства, таковым и предстанет перед Судом.
Заставил он детей Божьих служить своим личным амбициям?
Или амбиции эти были направлены на то, чтобы, получив власть, употребить ее и всю жизнь свою до последнего вздоха на спасение своего народа?
Не только для Иерусалима земного, но и Небесного?
Угодное Богу государство должно обеспечить каждому своему сыну возможности для раскрытия в нём Замысла и Образа Творца во имя спасения в Доме Отца - объединённого Любовью Царства Будущего века.
Ибо смысл истории Богочеловечества - возвращение измученного страданиями на чужбине блудного сына, прощённого и воскрешённого любовью Творца, в Дом Отчий.
Исповедь. Мир и Антимир.
* * *
Произошло всё одновременно обыденно и чудесно.
В соседнем с Лужиным поселковом магазине "выбросили" гречку, и Иоанну снарядили на машине взять пару мешков. Парень, который помог ей погрузить мешки, от вознаграждения отказался, а сказал, что специально пришёл к магазину поймать попутку, чтоб отвезти домой батюшку, который соборовал его больную бабку.
Ведь до храма километра три и дождик капает.
Батюшка - отец Тихон из местной церкви, куда лужинские обитатели ходили по воскресеньям причащаться. Про которого рассказывали, что он "великий постник", ест только овощи, фрукты да иногда кашу без масла.
Седенький, голубоглазый, с детски-старческой беззубой улыбкой.
- А, Иоанна, вот кого Господь послал... Ну давай, давай, вези...
Было удивительно, что батюшка знал её имя - в храме они никогда не общались. Впрочем, кто-то из лужинцев мог позвать её по имени, имя редкое.
- Ты почему не причащаешься, Иоанна? Ваши все причащаются, а ты - никогда? Иль шибко нагрешила?.. А может, некрещёная?
Он спросил с таким искренним участием и даже волнением, что она сама заволновалась и поспешила уверить, что нет, ничего такого, просто ещё не решила, сможет ли изменить жизнь.
Да, она верит в Бога, да, она сознаёт, что больна и что в таком греховном состоянии её душа погибает, но надо подготовиться, решиться...
- А кто сказал, что у тебя есть время? Разве ты знаешь свой час?
По спине пробежал холодок. Увидала в зеркале выцветшие голубые жалостливые глаза батюшки.
- Ни разу не причащалась... А тебе, матушка, поди за сорок? Это что ж такое, Царица Небесная?
Господь принял мученическую смерть, чтоб мы исцелились. Он тебя любит, ждёт, а ты отвергаешь...
- Да не отвергаю я...
Батюшка едва не плакал. И у Иоанны в носу запершило.
- Вот тут перечень грехов перед исповедью. Читай, потом вернёшь. Сверь, что на совести... С самого детства вспомни...
Вспоминай и пиши в тетрадочку. Всё пиши, не бойся, мы потом всё сожжём. Для Бога пиши...
В воскресенье праздник, ваши в Лавру, сказывали, едут, а ты ко мне приходи. Пораньше, чтоб на исповедь поспеть.
Пост соблюдаешь?
- Когда как, батюшка.
- Соблюдай. Ни есть, ни пить после полуночи. Канон прочти покаянный, молитвы к причащению. И ко мне...
Небось, и младенцев убивала во чреве?
Иоанна кивнула в смятении.
- Так ты убийца, матушка. Убийца и блудница, ибо в браке церковном не состоишь. С такими-то грехами по земле ходить! Ты вон за рулём, всякое может случиться...
- Я приду, батюшка.
Иоанна наклонила голову. Отец Тихон благословил её и засеменил к церковным воротам. В руке осталось ощущение его крепкого быстрого пожатия.
Сколько раз потом, подходя под благословение иногда к совсем незнакомым священникам, она ощутит это пожатие - тайный знак. Неканонический, послабление для немощных.
Верь, надейся, держись - мы вместе... И с нами Бог.
Наверное, не страх, а именно это ободряющее неканоническое пожатие, от которого вдруг перехватило в горле, решило всё. Не убедительные проповеди отца Киприана, не блестящие построения Соловьёва и Флоренского, не увещевания Вари, а именно этот тайный знак. Пароль сухих старческих пальцев.
Разумеется, она никому не расскажет, куда собирается в воскресенье. Так же чудом окажется в ящике стола её мансарды школьная тетрадка в линеечку, почти нетронутая, лишь на первой странице старое расписание поездов, которое Иоанна выдрала.
И стала тетрадь как новенькая, с розовой промокашкой, и опять о чём-то таинственно напоминала.
О детстве, когда верующая пионерка Яна Синегина поклялась Богу Ксении, Который чудесно спас её от страшной грозы, стать хорошей в своей самой лучшей в мире стране.
Которая только что победила фашистов и собиралась и дальше строить Светлое будущее. Поклялась отлично учиться, добросовестно выполнять порученную работу, уважать старших, помогать слабым, не лгать, не красть, не гордиться перед товарищами, выручать попавшего в беду друга.
Делиться последним и трудиться не ради выгоды, а ради людей и этого самого светлого будущего. Не копить денег и вещей... И, если понадобится, отдать жизнь за это будущее, за светлые идеалы, за свою страну и за народ.
И Бог, и страна требовали от неё, в основном, одного и того же, - не было в её детском сознании никакого противоречия, кроме нелепого, иногда доходящего до неё утверждения, что Бога нет.
Но взрослые всё время поминали именно Бога, существовали церкви и вообще в послевоенные годы стали появляться фильмы, вроде "Золушки", где у Золушки была крёстная. И где в финале звучало:
- Когда-нибудь спросят: а что вы, собственно можете предъявить?
И тогда никакие связи не помогут сделать ножку маленькой, душу большой, а сердце справедливым.
И совершенно ясно, что здесь имелось в виду.
Яна-маленькая знала, что когда она замечательно проживёт жизнь во имя счастья людей и светлого будущего, которое смутно представлялось ей в виде сияющей снежной вершины, когда она станет старой и умрёт (прежде эта мысль представлялась чудовищной, невероятной и несправедливой), - верующая Яна знала, что когда её, как бабу Ксению, зароют в землю и оставят совсем одну, и никто, ни мама, ни друзья,ни товарищ Сталин ей не сможет помочь - тогда прилетит Он.
Бог.
Всемогущий Волшебник с ясными добрыми глазами.
Подарит, как Дюймовочке из сказки, крылья, подаст руку, и они улетят в чудесную сказочную страну.
Где всегда лето, где живут только хорошие и добрые, где всем хорошо.
И так будет всегда.
Страна эта где-то высоко на небе, может быть, за этими самыми "сияющими вершинами".
И коммунизм, и Царство Небесное Яна представляла себе примерно одинаково. Вечный сад, счастливые люди с крыльями.
И всем хорошо, потому что все хорошие.
Только не могла понять, как в светлом будущем всем может быть хорошо, если они будут по-прежнему болеть и умирать?
Нет, так не может, не должно быть!
Должен быть обязательно Бог, любящий, могущественный и справедливый, Который заберёт всех из ямы и спасёт, когда уже никто-никто не сможет помочь.
Бог - нечто завершающее, окончательное. Та самая итоговая справедливость, без которой всё мироздание в её детских глазах разваливалось и не имело смысла.
Товарищ Сталин - здесь, Бог - там.
И когда говорят взрослые, что Бога нет, имеется в виду "здесь".
Всё в её мироощущении тогда гармонично заняло свои места.
И теперь, оставив позади бОльшую часть жизни, уже "возвращаясь с ярмарки", она вновь сидела над школьной тетрадкой с розовой промокашкой.
Чтобы переворошить память, переоценить заново и беспощадно отсечь всё, что будет "чернеть внутри" и не даст взлететь душе, когда наступит её час.
И посмотреть подобно монаху из вариной притчи, что же останется после этой перетряски? Когда отсеется всё червивое, растает всё лживое и призрачное, сгорит всё темное и злое...
Что останется настоящего?
Что такое будет она, Иоанна, когда настанет время взлететь?..
Она поняла, наконец, смысл исповеди и причастия, и ужаснулась себе.
Яна-маленькая, верующая пионерка, знала, что нельзя капризничать, хулиганить, лениться, предавать, воровать, лгать, обижать, зазнаваться, жадничать.
Что надо любить товарищей, свою Родину, и быть готовой ради них на любой подвиг.
Она выросла на советских фильмах, книгах и песнях, которые учили, что "всегда надёжный друг в беде протянет руку", "мне в холодной землянке тепло от моей негасимой любви", "ты меня ждёшь и у детской кроватки не спишь и поэтому знаю, со мной ничего не случится"...
Она пела про "священную войну", про "часовых Родины" и "не было большего долга, чем выполнить волю твою".
И "Где найдёшь страну на свете, краше Родины моей?" и "Страна встаёт со славою на встречу дня", и "Во имя счастья и свободы летите, голуби, вперёд", и "Дивлюсь я на небо"...
И сейчас, перетряхивая детство и юность, она пришла к выводу, что это было христианское воспитание. Во всяком случае, внешне оно нисколько не противоречило христианской этике.
За исключением разве что стихов Багрицкого "Смерть пионерки", которые ей уже тогда показались глупыми и кощунственными и она не стала их учить.
Да её никто и не заставлял.
Иоанну потрясло, что она так хорошо это помнит, все свои детские грехи, подростковые, юношеские - абсолютно все! До мельчайших подробностей. В отличие от других событий, уже порядком стёртых в памяти.
Всё, что делала плохого верующая пионерка Яна, осуждалось одновременно в обеих инстанциях.
Во всяком случае, было два определяющих всё фундамента: молитва "Отче наш", которую она выучила в ту страшную грозу в эвакуации, и клятва на Красной площади:
"Обещаю жить и учиться так, чтобы стать достойным гражданином моей социалистической Родины"...
Она писала, писала в мансарде лужинской дачи.
Всё мельче, боясь, что не хватит тетрадки, а память выискивала новые и новые чёрные крупицы прошлого, будто мышиный помёт в горсти зёрен.
Отбирала, просеивала всю жизнь.
Бегал по школьной тетрадке, не успевая за "грехами", подаренный Денисом "Паркер".
Как, оказывается, умела безошибочно отделять память зёрна от плевел! Что отлучало от Бога, от Жизни.
Всё меньше оставалось зёрен - сплошная чёрная груда ядовитого мусора, а она всё вспоминала...
Если действительно даровано нам Небом такое чудо - всё это зло, посеянное тобой в мире, сжечь, вычеркнуть, если не из бытия /хотя Богу возможно всё/, то хотя бы из собственной судьбы, - как можно продолжать таскать с собой эти улики прошлых преступлений?
"Не казаться, а быть"...
Да, что-то сломалось именно после знакомства с Денисом, истории с Лёнечкой, переезда в Москву, что-то рухнуло.
Окружающие стали для неё вроде собственности. Играет, пока не надоест.
Или деловые знакомства. Только брать, брать...
Тщетно силилась Иоанна отыскать хоть какие-то свои добрые дела - их просто не было! На память приходило лишь нечто смехотворное вроде мелочи нищему или кому-то десятку в долг до получки.
Да, она помнила всё.
Но верила ли прежней детской верой в Того, Кто в её последний страшный час, как тогда в грозу, протянет всесильную Руку помощи, вырвет из могильной тьмы и спасёт?
Обычно под верой понимают "уверенность".
А это скорее - духовно-нравственный выбор, упование, страстное желание бытия Божия. Из-за страха собственного небытия.
Или выбор разума, вычислившего божественное устройство мира.
Или выбор души - духовно-нравственный.
И, наконец, выбор сердца - жажда любви Творца, томление по Нему.
Иногда эти моменты совпадают.
Вера - это не уверенность в бытии Божьем, иначе мы бы двигали горы! Это - желание, жажда поверить, подвижка навстречу.
Будь, Господи! Будь таким, как написано в Евангелии.
Владыкой Мира, спаянного Светом и Любовью. Во веки веков.
Выбор Христа - это выбор Его учения. Его концепции мира.
Больший служит, а не большему служат.
Т.е. я пришёл в мир послужить замыслу, а не чтоб служили моим страстям - именно в этом смысл земной жизни христианина.
"Милости хочу, а не жертвы". Советские подвижники шли Его путём, не ведая того.
В то время как "ведающие" ждали награды, "товарищи" отдавали жизнь "за други своя", за счастье грядущих поколений просто по велению сердца, совершенно бескорыстно.
Иоанна прошла стадию детского страха, духовно-нравственного выбора и выбора разумного, рационального.
Сейчас она пришла в Церковь, к церковным таинствам.
Вопрос не стоял для верующей советской гражданки Иоанны Синегиной, верит ли она в Бога, речь шла о доверии к Церкви, именно доверии.
Вот где требовался большой подвиг, подвижка с её стороны - прежде всего понять, разобраться в смысле церковных богослужений, таинств, праздников, постов.
Она поняла, что до сих пор Бог и Церковь не были связаны в её сознании несмотря на все усилия лужинцев.
Отцу Тихону она почему-то поверила целиком и сразу.
"Я зло и тьма, - признавалась тетрадке Иоанна,- Но мне почему-то не страшно. Я больна и безумна, я это понимаю умом.
Я умираю и не чувствую боли. Я никого не люблю, даже себя..."
О Гане она ничего не написала. О Гане, принадлежащем Ему.
Она наконец осознала, что пришла "во врачебницу", с этой детской тетрадкой с чёрными от грехов страницами.
Во врачебницу, куда заказано было ходить пионерам, комсомольцам и вообще "культурным" людям.
Для которых Бог если и был, то чем-то философски-возвышенным, недоступным, а отнюдь не "врагом больных и прокаженных, среди которых душно, непонятно и утомительно".
Она убеждалась, что надо всё сделать именно так, как принято - надеть тёмное платье, платок и стоптанные туфли, чтобы выстоять длинную службу.
И что именно так всё должно быть - почти бессонная ночь над тетрадкой, по-осеннему моросящий дождик, путь к храму по мокрому шоссе - почти бегом, чтоб не опоздать. Потому что опоздать было невозможно.
Ещё пустой полутемный храм, лишь кое-где зажженные свечи, и женщины, не обратившие на неё никакого внимания.
И подмокшая тетрадь - вода накапала с зонта. И неуместно яркий зонтик, который она не знает, куда сунуть.
И стук сердца - кажется, на весь храм, и смиряющий запах ладана...
Да, именно так всё должно быть, как ни протестует разум, зовущий к "сияющим вершинам", к ганиному "Свету Фаворскому"...
Она поняла внезапно смысл этих поверженных в прах человеческих фигурок у ног Христа.
Страх Света. Какие уж тут "Сияющие вершины!"
Ужаснувшаяся собственной тьмы падшая душа, прячущаяся от Света.
Именно так должно быть.
И смиренное ожидание исповеди в дальнем углу храма, и страх, что отец Тихон про неё забыл.
И опять страх, когда он пришёл, и снова исчез в алтаре.
Потом появился, но на неё не смотрит, будто всё забыл. И про их договорённость, и про тайно-ободряющее пожатие...
Он читает долгие молитвы, подзывает мальчика, потом одну бабку, другую.
Будто её, Иоанны, и нет совсем.
Храм тем временем наполняется людьми, пора начинать службу. У Иоанны подкашиваются ноги. Может, он не узнал её? Этот дурацкий плащ, платок...
И непреодолимое желание сбежать.
- Подойди, Иоанна.
Стукнуло сердце. Взять себя в руки не получается. Да что это с ней?
-Не иди, умрёшь! - будто шепчет кто-то, - Извинись, что плохо себя чувствуешь, и беги. Всё плывёт, ты падаешь...
Всё действительно плывёт, но отец Тихон уже взял тетрадку, надел очки.
- Что, худо? Сейчас пройдёт, это духовное. Это враг, он сейчас не знает, куда деваться. Держи свечу, Иоанна. Ближе.
Он читает её жизнь, шевеля по-детски губами.
Они только вдвоём в исповедальном углу. Полная народу церковь ждёт, монотонный голос псаломщика читает "часы".
Потом начинается служба. Отец Тихон в нужных местах отзывается дьякону, продолжая читать.
Ей кажется, все смотрят на неё. Господи, тут же целый печатный лист! Он до вечера будет читать...
Отец Тихон по одному вырывает листки, бросает в блюдо на столике и поджигает свечкой. Корчась, сгорают листки, чёрные страницы иоанновой жизни.
Листки полыхают всё ярче, на всю церковь. Настоящий костёр - или ей это только кажется?
Так надо. Что останется от тебя, Иоанна?
Господи, неужто всё прочёл? Так быстро? Это невозможно...
Но сама знает, что возможно, здесь совсем иной отсчёт времени.
Отец Тихон снимает очки. На блюде корчится, догорая, последний листок.
Отец Тихон отдаёт ей обложку с промокашкой, которую Иоанна машинально суёт в карман плаща.
- Прежде матерей-убийц в храм не пускали, у дверей молились, - качает головой отец Тихон.
И Иоанна уже готова ко всему - пусть выгонит, опозорит на весь храм, лишь бы скорее всё кончилось...
Но происходит нечто совсем неожиданное.
- Разве можно так себя ненавидеть? Надо с грехом воевать, а ты - с собой...
Бедная ты, бедная...
Это ошеломляет её, привыкшую считать себя самовлюблённой эгоисткой.
Как он прав! Ведь она уже давно ненавидит себя... С какой злобой она тащила себя, упирающуюся, в яму на съедение тем, кого не получалось любить.
И они охотно жрали, насиловали её, как плату, искупление за эту нелюбовь.
Но разве они виноваты, имеющие право на подлинник, а не эрзац? Она сама ненавидела этот эрзац - Иоанну одновременно изощрённо-чувственную и ледяную.
Рассудочную, самовосстанавливающуюся всякий раз подобно фантому, для нового пожирания.
Не они виноваты. Не виновата и та ганина "Иоанна", вечно юный прекрасный лик, одновременно грустный и ликующий, обречённый на разлуку с реальным миром, летящим прочь по ту сторону бытия.
Рвущийся в него и отвергающий.
Лишь она, Иоанна Падшая, достойна казни... Сейчас отец Тихон осудит её, прогонит, назначит долгую епитимью.
Он не должен жалеть её. Не должен так смотреть...
Опираясь на её руку, отец Тихон медленно, с трудом опускается на негнущиеся колени.
Вся церковь ждёт. Псаломщик начинает читать "по новой", пока батюшка с истовой жалостью молится о "заблудшей рабе Божьей Иоанне".
Невесть откуда взявшиеся слезы заливают ей лицо.
"Бедная ты, бедная!.." Годами убивающая себя и не ведающая, что творящая... Или ведающая?
Она опускается рядом.
- Нельзя на коврик! Для батюшки коврик!- шипит кто-то в ухо.
Она послушно отодвигается, умирая от жалости, ненависти и любви к бедной Иоанне Падшей...
- Неужели сразу причаститься разрешил? - изумится вернувшаяся вечером из Лавры Варя, которой Иоанна, не утерпев, всё поведает. - Ему же за тебя перед Богом отвечать, если сорвёшься.
Всё равно что преступника на поруки.
Слишком мягкий он, отец Тихон... Прости меня, Господи, батюшке, конечно, видней...
Но у тебя теперь будет огненное искушение - жди. Так случается, когда без епитимьи к причастию...
Взрыв бывает - мир и антимир.
Вот здесь мне наша граница не нравится.
"- Нам хочется удобно жить, а империализм с этим не согласен.
- Я понимаю, что он не согласен, - говорю я.
- Так ни черта вы не понимаете, - горячится Молотов, - вы только на словах это признаёте. А на деле развёртывается всё более жестокая и опасная борьба.
Только нам этого не хочется, потому что мы хотим и жить хорошо, и бороться. Ну, а так ведь не бывает.
Те события, которые в Польше происходят, они могут и у нас повториться, по-моему. Если мы будем вести такую благодушную линию, что каждый день только пишем приветствия... Это болтовня, это самореклама.
Нам нужна борьба, как это ни трудно, а мы создаём иллюзию...
Я смеюсь, получаю к Новому году приветствия: желаю вам спокойной жизни и прочее.
Они желают спокойной жизни, а я знаю, что это невозможно! Если я захочу спокойной жизни, значит, я омещанился!
Свою задачу как министр иностранных дел я видел в том, чтобы как можно больше расширить пределы нашего Отечества.
И кажется, мы со Сталиным неплохо справились с этой задачей".
"...Вспоминается рассказ А.И. Мгеладзе /Первый секретарь ЦК КП Грузии в последние годы жизни И.В.Сталина /, дополненный Молотовым, о том, как после войны на дачу Сталина привезли карту СССР в новых границах - небольшую, как для школьного учебника.
Сталин приколол её кнопками на стену:
- Посмотрим, что у нас получилось...
На Севере у нас всё в порядке, нормально. Финляндия перед нами очень провинилась, и мы отодвинули границу от Ленинграда.
Прибалтика - это исконно русские земли! - снова наша, белорусы у нас теперь все вместе живут, украинцы - вместе, молдаване - вместе. На Западе нормально.
И сразу перешёл к восточным границам.
- Что у нас здесь?.. Курильские острова наши теперь, Сахалин полностью наш, смотрите, как хорошо!
И Порт-Артур наш, и Дальний наш, - Сталин провёл трубкой по Китаю, - и КВЖД наша. Китай, Монголия - всё в порядке...
Вот здесь мне наша граница не нравится! - сказал Сталин и показал южнее Кавказа". /Молотов-Чуев/.
СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ ИОСИФА:
1949г. Ответы на вопросы генерального европейского директора американского агентства "Интернейшнл Ньюз Сервис".
Постановление "О новом снижении с 1 марта 1949 года государственных розничных цен на товары массового потребления".
Переговоры с правительственной делегацией Корейской Народно-демократической республики об экономическом и культурном сотрудничестве.
Участие в совместном заседании Совета Союза и Совета Национальностей пятой сессии Верховного Совета СССР.
Приветствие Марселю Кашену .
Приветствие Вильгельму Пику и Отто Гротеволю.
Приветствие Ким Ир Сену.
Поздравление московскому автозаводу им. Сталина в связи с 25-летием завода. Поздравление Маршалу Чойболсану и монгольскому народу в связи с 25-летием провозглашения Монгольской Народной республики.
* * *
"В связи с 70-летием поступило 15040 подарков и более 800 тысяч рапортов, благодарственных писем и адресов. Кроме того, в течение последних двадцати пяти лет на имя товарища Сталина было прислано 4140 подарков и 104048 рапортов, благодарственных писем и адресов. Всего на 15 апреля 1950 года поступило 19180 подарков и около миллиона рапортов, благодарственных писем и адресов. Подарки и пр. шли со всех концов мира. Поступление продолжается".
"Сталин не рассматривал эти подарки как личную собственность. В его понятиях они принадлежали государству, с которым он себя отождествлял. 22 декабря 1949 года в Музее изобразительных искусств им. Пушкина, в Музее революции СССР и Политехническом музее была развёрнута выставка подарков любимому вождю".
/Е. Громов/.
* * *
СЛОВО К ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ
Спасибо Вам, что в годы испытаний
Вы помогли нам устоять в борьбе.
Мы так Вам верили, товарищ Сталин,
Как может быть не верили себе.
Вы были нам оплотом и порукой,
Что от расплаты не уйти врагам.
Позвольте ж мне пожать Вам крепко руку,
Земным поклоном поклониться Вам...
За Вашу верность матери-Отчизне,
За Вашу мудрость и за Вашу честь,
За чистоту и правду Вашей жизни,
За то, что Вы такой, какой Вы есть.
Спасибо Вам, что в дни великих бедствий
О всех о нас Вы думали в Кремле.
За то, что Вы повсюду с нами вместе.
За то, что Вы живёте на земле.
/Исаковский. 1949 год/.
* * *
"...Главное достоинство романа Лациса состоит не в изображении отдельных героев, а в том, что главным и подлинным героем романа является латышский народ... Роман Лациса есть эпопея латышского народа, порвавшего со старыми буржуазными порядками и строящего новые социалистические порядки".
/И. Сталин/.
"Второй вопрос относился к Достоевскому. Я с ранней молодости считал Достоевского во многом самым большим писателем нашего времени и никак не мог согласиться с тем, что его атакуют марксисты.
Сталин на это ответил просто:
- Великий писатель - и великий реакционер. Мы его не печатаем, потому что он плохо влияет на молодёжь. Но писатель великий!"
/М. Джилас/.
* * *
"...Димитров, примирительно и почти послушно:
- Верно, мы ошиблись. Но мы учимся и на этих ошибках во внешней политике.
Сталин, резко и насмешливо:
- Учитесь. Занимаетесь политикой пятьдесят лет и - исправляете ошибки ! Тут дело не в ошибке, а в позиции, отличающейся от нашей.
Я искоса посмотрел на Димитрова: уши его покраснели, а по лицу, в местах как бы покрытых лишаями, пошли крупные красные пятна. Редкие волосы растрепались, и их пряди мёртво висели на морщинистой шее. Мне его было жаль. Волк с Лейпцигского процесса, дававший отпор Герингу и фашизму в зените их силы, выглядел уныло и понуро.
Сталин продолжал:
- Таможенный союз, федерация между Румынией и Болгарией - это глупости! Другое дело - федерация между Югославией, Болгарией и Албанией. Тут существуют исторические и другие связи. Эту федерацию следует создавать чем скорее, тем лучше. Да, чем скорее, тем лучше - сразу, если возможно, завтра!
Да, завтра, если возможно! Сразу и договоритесь об этом.
- Следует свернуть восстание в Греции, - он именно так и сказал: "свернуть". - Верите ли вы, - обратился он к Карделю, - в успех восстания в Греции?
Кардель отвечает:
- Если не усилится иностранная интервенция и если не будут допущены крупные политические и военные ошибки...
Но Сталин продолжает, не обращая внимания на слова Карделя:
- Если, если! Нет у них никаких шансов на успех. Что вы думаете, что Великобритания и Соединённые Штаты - Соединённые Штаты, самая мощная держава в мире, - допустят разрыв своих транспортных артерий в Средиземном море? Ерунда. А у нас флота нет.
Восстание в Греции надо свернуть как можно скорее".
/М.Джилас/
* * *
... "Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключалось в том, чтобы изменить его".
Коммунизм и коммунисты всегда и всюду побеждали - пока возможно было осуществление этого единства их учения с практикой. Сталину же непостижимую демоническую силу придало упорство и умение соединять марксистско-ленинское учение с властью, с государственной мощью.
Потому что Сталин - не политический теоретик в полном смысле этого слова: он говорит и пишет только тогда, когда его к этому принуждает политическая борьба - в партии, в обществе, а чаще всего и тут и там одновременно.
В этом слиянии мысли и реальности, в этом деловитом и неотвлечённом прагматизме и состоит сила и оригинальность взглядов Сталина...
Следует добавить: упуская и недооценивая это качество его взглядов или формально подходя к его текстам, и догматики на Востоке, и многие серьёзные исследователи Сталина на Западе затрудняют себе сегодня разгадку его личности и условий, в которых он пришёл к власти.
Необходимо ещё раз повторить, что сталинский марксизм, сталинские взгляды никогда не проявляются - как будто их вовсе не существует, отдельно от нужд послереволюционного советского общества и советского государства.
Это марксизм партии, жизненная необходимость которой - превращаться во власть, в "ведущую", господствующую силу.
Своё отношение к Марксу и Энгельсу Сталин, разумеется, никогда открыто не высказывал. Это поставило бы под угрозу веру верных, а тем самым и его дело и власть. Он сознавал, что победил прежде всего потому, что наиболее последовательно развивал формы, соединяющие догматы с действием, сознание с реальностью.
Сталину было безразлично, исказил ли он при этом ту или иную основу марксизма".
/М. Джилас/.
"Законченность, то есть "научность" марксизма, герметическая замкнутость общества и тотальность власти толкали Сталина на непоколебимое истребление идеологических еретиков жесточайшими мерами, - а жизнь вынуждала его самого "предавать", то есть изменять, самые "святые" основы идеологии.
Сталин бдительно охранял идеологию, но лишь как средство власти, усиления России и собственного престижа. Естественно поэтому, что бюрократы, считающие, что они и есть русский народ и Россия, по сегодняшний день крутят шарманку о том, что Сталин, несмотря на "ошибки", "много сделал для России"...
Кто знает, может, Сталин в своём проницательном и немилосердном уме и считал, что ложь и насилие и есть то диалектическое отрицание, через которое Россия и человеческий род придут наконец к абсолютной истине и абсолютному счастью?"
/М. Джилас/.
* * *
СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
Итак, Иосифу досталось засыхающее, почти лишённое корней дерево, где, умирая, каждый лист, каждая ветвь пытались в агонии оттянуть соки на себя.
А общественное мнение утверждало, что смешно и даже преступно /поскольку ущемляет права каждого отдельного листа/ работать на Целое.
Что этого Целого вообще нет, и смысла ни в чём нет, и Истины нет.
Что вообще искать Истину и Смысл - преступление и блажь, что Россия вечно "мутит воду", за что её давно пора стереть с лица земли или, по крайней мере, надеть на неё смирительную рубашку и изолировать от "приличного общества".
Как выразился изящно господин Парамонов с радио "Свобода" - "Автор продолжает искать истину, не подозревая, что истина в гонораре".
- Так и сказал? - захлопал АГ чёрными ладошками. - Спиши мне эту песню!
- Уже списал, дарю для Суда. Истина для таких господ если и есть, то она вроде пушкинской Золотой рыбки, должной служить у старухи-цивилизации "на посылках".
Чем это кончилось - всем известно.
Итак, Иосифу оставалось лишь одно - заставить засыхающее дерево функционировать в соответствии с Замыслом - все его части согласованно служить Целому. Это была основа его идеологии, он принуждал их это делать.
Ну а иные, лучшие "листья" Иосифа, служили Замыслу жертвенно и радостно, хоть и не верили в божественное своё происхождение. Зная, что скоро облетят и исчезнут, просто став удобрением для будущих листьев и жизни Дерева.
Это делало их подвиг ещё более прекрасным и трогательным - не ведающих, что Дерево растёт к Небу, и давший кому-то жизнь сам становится жизнью.
"Все да едины будут" во имя исполнения Замысла, который есть Жизнь - вот девиз царствия Иосифа.
Так за что же им, листьям - и рабам, и сынам, и наёмникам - судить его, спасшего их, избавившего от страшной участи бесполезных засохших ветвей, которые, по грозному Божию определению, "отсекают и бросают в огонь"?
3а что судить человека, который, увидав умирающее дерево, попытался спасти его? Пусть даже не строго по закону, неумело, порой варварскими методами, но всё же СПАСТИ!
Он прозрел Божий Замысел исторического процесса - формирование преображённого Нового Адама. Богочеловека, способного жить в Царствии, где каждая животворящая клетка, /дающая другим жизнь/ станет необходимой составной частью этой единой вселенской души Богочеловечества.
Где каждая часть - вечна, неповторима и бесценна, если осознает и исполнит на земле своё предназначение.
Животворить, сеять в жизнь.
"А в общем, надо просто помнить долг, от первого мгновенья до последнего..." - как пелось в самом популярном советском сериале.
Лучше не скажешь. Ты получил от Творца в долг жизнь, силы, здоровье, таланты, разум и должен, реализовав их, исполнить то, для чего призван.
Помнить ДОЛГ, возвращать его Творцу через творческое взаимное возрастание и служение друг другу "от первого мгновения до последнего" - таков путь в Царствие.
Оставь нам долги наши как и мы оставляем должникам нашим...Идеальная формула вечной Жизни.
Путь этот индивидуален, нельзя сказать, что государство Иосифа всех вело к Жизни. Но можно твердо сказать, что оно уводило от "смерти второй".
"Выйди от неё, народ Мой"...
Иосиф пытался "кроить новые мехи", самому стать "инженером человеческих душ". Не мёртвых душ, а способных жить в "будущем веке".
И отчаянно призывал, а то и принуждал служителей культуры, обладающих даром слова, стать его соратниками.
Они это делали плохо, с кукишем в кармане, и Иосиф втайне презирал и ненавидел их, предающих не столько его лично, но Дело.
Огненное искушение.
* * *
Варя оказалась, как всегда, права. После нескольких младенчески-светлых, беззаботных и умиротворённых дней придёт предотъездная суета и суматоха.
На тридцатое августа уже была заказана машина. Варе надо было готовить детей к школе, срочно что-то выкапывалось, солилось, консервировалось, закатывалось.
Выдохшийся в погоне за недосягаемым Фавором Ганя бросил кисти и то спал, то впадал в отчаянье. Раздражался, взрываясь по малейшему поводу, и бывал совершенно несносным, терпя только общество Иоанны. Благо свою работу она благополучно сдала.
Теперь они практически не разлучались, спасаясь от непривычного разора вокруг, всех этих ящиков, корзин, банок, крышек, одуряющих запахов, беготни и криков.
Уходили в лес или на озеро, захватив с собой хлеб, яблоки и книжки, и всё вроде бы было по-прежнему, но нет.
ЭТО, тёмно-душное и жаркое, как предгрозовое дыхание, надвигалось на них, выжидало, и оба его ощущали всё острей.
Уже не сплетали гуляя, по-детски руки, старались не касаться друг друга, прятали взгляды. Но чем более они отодвигались, тем неудержимей их тянуло друг к другу.
И бросало в жар, каждая клетка трепетала, казалось, от случайного взгляда или прикосновения.
Как плюс и минус. Ближе, ближе...
Предвкушение огненного, как молния, соединения и смертельного, блаженно-стремительного падения в бездну.
Оба понимали, что это совершенно невозможно. Они стали бояться друг друга и самих себя и в глубине души радовались, что приближается тридцатое, когда все, кроме деда, уедут.
А следом и Иоанна отвезёт свои и ганины вещи в Москву, картины - на квартиру к Златовым. А сам Ганя поедет в Лавру, где начинаются занятия.
И видеться они будут крайне редко, и их отношения снова обретут неземную чистоту и бесплотность.
И можно будет при слове "Ганя" не замирать в смертельно-сладкой истоме сползания в пропасть, а как прежде, будто два крыла одной птицы, невесомо парить над этой пропастью.
Был ещё некто третий, заметивший перемену в их отношениях. Последние несколько дней Иоанна часто ловила на себе до неприличия неотвязный сумрачный взгляд Глеба.
Глеб тоже не принимал участия в предотъездных хлопотах, которые его заметно раздражали, демонстративно сидел на скамье в глубине сада у калитки.
Иоанна с Ганей вынуждены были всякий раз проходить мимо. Он едва откликался на приветствие, сверлил взглядом.
А накануне отъезда, поймав Иоанну одну, жестом приказал сесть рядом.
- Ехала бы ты сама, Иоанна. А Игнатий с нами, на машине.
- Там ведь кузов открытый...
- Ничего картинам не сделается, погоду обещают хорошую, плёнкой прикроем. Уезжай, Иоанна.
Она всё поняла, молчала растерянно.
- Не обижайся, ты же умница, сама всё знаешь.
Дай ему свободу, слышишь? Игнатий принадлежит Господу.
- Я это понимаю лучше тебя. И вообще... Может, ты позволишь нам самим...
- Не позволю! - рявкнул Глеб, - Знаю, ты на всё согласишься - и мужа бросить, и матушкой стать, и сама в монашки... Но нет, никогда! Пусть хоть он вырвется!
Нет, уж ты погоди, послушай...
Ты знаешь, я люблю Варю, детей, но один Господь знает, как я завидую Игнатию... Что он свободен, принадлежит лишь Небу...
Избранничество, царский путь... И я бы мог... Господь иначе распорядился, у меня свой крест, жаловаться грех, но...
Смотри, Игнатий возненавидит тебя!..
Возможность ганиной к ней ненависти была настолько нелепой, что Иоанна усмехнулась невольно.
Чего, видимо, не стоило делать, ибо Глеб, окончательно рассвирепев, хотел выкрикнуть что-то совсем уж непотребное в её адрес.
Но сдержался и ринулся к дому.
Бедный Глеб в роли Пигмалиона! Ученик превзошёл учителя.
О эта жажда свободы и полёта... Как несовместима она с необходимостью "в поте лица зарабатывать хлеб свой", выращивать детей в каждодневной суете. Несовместима с этим Божьим проклятием - "смертию умрёшь"...
Продолжить род... и исчезнуть с лица земли. Иоанна прекрасно понимала Глеба и не обижалась.
"Материя" опутала его по рукам и ногам.
Многие из лужинцев с многочисленными детьми, грядками, вареньями и соленьями, многословными обязательными, зачастую формальными холодными молитвами и бухгалтерским подсчётом грехов, - они придавлены к земле, - думала Иоанна.
Вот почему её не влекло к ним.
Суровый приговор: в поте лица хлеб, в муках дети, терние и волчцы... Угодная Богу жизнь - терпеливое несение креста.
В этом послушании родовой необходимости - их путь к спасению, к вечности.
Потому что там, в миру - игры. Будь то "чистое искусство" или игры политические, где вместо карт и шахматных фигурок - судьбы людские.
Или примитивные утехи плоти, ярмарка тщеславия, обладания - всё это дерзкие опасные игры, ведущие в никуда.
"И вырвал грешный мой язык, и празднословный, и лукавый...". "И если глаз твой соблазняет тебя - вырви его"...
Вырви! Если не можешь быть сыном, будь рабом, но не ослушником...
Земная жизнь с её страданиями и неизбежной смертью имеет смысл лишь как некая исправительная темница. Иначе был бы правомерен бунт Ивана Карамазова против замкнутой злой темницы, не имеющей выхода в Небо.
Всё правильно. Кто не в послушании Богу, тот служит дьяволу, - говорят святые отцы, - "Кто не с нами, тот против нас".
Ибо человеческая воля - воля бесовская.
Есть рабы, есть сыны, подобные Гане...
А она?
Кто теперь ты, Иоанна? Уже не "внешняя", как они называли чужих, но еще даже не раба. Теплохладная и бескрылая, умершая /как ей самой казалось/ для земли, но не родившаяся для Неба.
И поэтому Глеб всерьёз думает, что она способна причинить вред Гане... Неужто он не понимает, что это немыслимо, что она скорее умрёт?
Однако паника Глеба передалась и ей.
Может, он действительно прав и им грозит опасность? Может, в самом деле, лучше мигом собраться, завести машину и удрать?
Ганя всё поймёт и будет благодарен, наверное...
Но Боже, какой позор! Неужто она и вправду собой не управляет?
И потом - это, скорее всего, их последние часы вдвоём - вечер, ночь и завтрашняя поездка вместе в Москву, о которой она так мечтала...
Картины на заднем сиденье, всё прочее в багажнике, а впереди - они с Ганей, плечом к плечу.
И скорость - не более семидесяти, а лучше вообще шестьдесят, чтоб, не дай Бог, не тряхнуло картины.
Несколько лужинских пейзажей, этюдов, портретов, включая замечательный портрет Егорки, где тот ей особенно кого-то напоминал.
И ганину мУку - так и не завершённый "Свет Фаворский".
Она будет ехать еле-еле, и остановится время...
И теперь от всего этого отказаться из-за каких-то глупых глебовых фантазий?
Ни за что!
И она отправилась помогать паковать вещи, которых со всякими банками-склянками оказалось неправдоподобно много.
Потом наскоро поужинали, потом таскали тюки и коробки в машину.
И все помогали, и Ганя помогал, и стал накрапывать дождик /"Вот видишь, Глеб, а ты хотел картины везти, да и куда бы ты их поставил?"/.
И Глеб кивнул, соглашаясь, отмахнулся, ему уже было не до них с Ганей. Он рассаживал в кузове детей, совал кому кусок плёнки, кому брезент.
Потом что-то забыли, потом, наконец, тронулись, перекрестившись на дорожку, замахали весело из-под плёнки и брезента.
Ълопнула дверца кабины и...
Ловушка захлопнулась.
Ловушка захлопнулась. Иоанна осознала это как-то сразу, глядя на неестественно застывшую ганину улыбку вслед удаляющейся машине.
И откровенно облегчённый зевок дяди Жени, означающий, что он сейчас посмотрит "Время" и отправится спать с одним из подаренных Иоанной детективов - несколько обязательных страничек перед сном.
А может, и сразу заснёт после трудного дня.
Дядя Женя любил пору, когда все уезжали, и задерживался иной раз до морозов.
Дождик, слава Богу, продолжал капать, что исключало прогулку.
Ганя пробормотал, что идёт паковать картины, а Иоанна с дедом пошли к дому, скучному и непривычно пустынному на фоне серого промокшего неба и голого обобранного сада.
- Спокойной ночи, дядя Женя, завтра рано вставать.
- Спокойной ночи.
Она пошла к себе наверх, тоскливо осознавая, что её твёрдо-благоразумное намерение сейчас же лечь спать абсолютно неосуществимо.
Что стук захлопывающейся дверцы кабины, ладошки и мордашки из-под брезента, деревянная ганина улыбка, голый сад, голый парник, трепещущий обрывками плёнки в такт колдовскому бормотанию дождя, - всё это означает лишь одно - они с Ганей только вдвоём.
Может, в последний раз в земной жизни, на клочке вселенной в 15 соток, огороженном дощатым забором.
Им дарована ночь с тридцатого на тридцать первое августа, в последней четверти двадцатого века.
И невыносимо провести её врозь.
Но ещё невозможнее - вместе, потому что проклятая память упорно увлекала её в ту ночь между Москвой и Ленинградом, в пропахшее мандаринами и винными парами купе.
Их когда-то рассечённые и спустя вечность вновь соприкоснувшиеся тела в блаженно-смертельной агонии иллюзорного соединения.
Её пальцы в спутанной ганиной гриве, его аспидно-чёрные зрачки в разорвавшем тьму свете проносящейся станции.
Зажавшая ей рот рука, запрокинутое лицо в белесом ореоле видавшей виды эмпээсовской подушки...
И нещадно чавкающая лязгающая качка - будто сама преисподняя заглатывает жадно, дробит, молотит зубами их одну на двоих плоть, гибнущую в последней муке вселенской катастрофы.
Начала конца и конца начала...
Она помнила только это, всё отчётливее и ярче. Каждое мгновение, каждую деталь.
И колдовское бормотание дождя внушало ей, что сейчас всё повторится и никуда от этого не уйти.
Тот крик летящей в бездну, воссоединившейся на миг и снова рвущейся надвое плоти, встречи жизни со смертью, муки с блаженством, благословения с проклятием.
Снова испытать это и умереть.
Нет, не умереть, смерть - это слишком легко, если под этим понимать небытие.
В ад, в пекло...
"Будто ты знаешь, что такое пекло!" - пробовала она себе возражать, тут же отметая возражение.
Потому что пеклом - всепожирающим, нестерпимым, адским был терзающий её сейчас огонь, от которого корчилось в муках тело, рвущееся к Гане.
Она шагнула на балкон, но дождь не принёс облегчения, он казался горячим. Невидимые капли обжигали и без того раскалённое тело, казалось, превращаясь в кипяток, в пар.
И было лишь одно спасение - смутное пятно света в глубине сада, окно ганиной мастерской.
Хуже всего было знание, что на том же огне сейчас сгорает Ганя, глядя сквозь колдовскую дождевую стену на застеклённую дверь балкона.
Или не глядя, но всё равно видя лишь её запрокинутое лицо в ореоле эмпээсовской подушки, в пляске огней проносящейся станции, вдыхая запах мандаринов и слыша лишь её крик под своей ладонью.
Они были одно. Она не только рвалась к нему, но и желала себя его глазами.
Желала первозданной полноты бытия, сознавая одновременно, что это искус, обман.
И горела, как и он, обоюдным огнём.
Невозможно было преодолеть этот безудержный порыв к воссоединению предназначенных "в предвечном совете" друг другу половинок некогда рассечённой плоти.
Она тщетно попробовала молиться. От слов молитвы пламя лишь на мгновение утихало, чтоб тут же снова взметнуться до небес, терзая взбесившееся тело.
И она знала, что так же тщетно пытается молиться Ганя.
И так же не в силах вырваться из адского плена.
- Иди же ко мне, иди! - неотступно звал ганиным голосом, кажется, зарядивший на всю ночь дождь.
Ей стало совершенно ясно, что не в человеческих силах выстоять.
Но ещё невозможней было не выстоять.
И тогда подвернулось решение совершенно экстравагантное и дикое. Вернее, не решение, а инстинкт отравленного зверя, находящего вслепую и ползком нужную травку.
На одном дыхании она кинулась вниз на кухню к дяди жениному заветному шкафчику, достала литровую бутыль с настоянным на калгановом корне самогоном.
Плеснула в стоящую на столе немытую чашку золотистую жидкость и, стараясь не смотреть на входную дверь, глотнула залпом вместе со всплывшими чаинками.
Запила прямо из чайника заваркой, прислушалась к себе, плеснула ещё.
Допила заварку и плюхнулась на табуретку, откусив от почему-то оказавшегося в руке неправдоподобно кислого яблока.
Всё.
Из-за двери дяди жениной комнаты доносился, слава Богу, храп. А ведь он мог и не спать с очередным детективом и выйти на шум...
Она представила себе ту ещё сценку, но улыбнуться не получилось - лицо одеревенело. Стены комнаты, все предметы вокруг и сама Иоанна сдвинулись с мест, словно катастрофически пьянея вместе с ней.
Теперь скорей наверх! Только б не упасть.
Так, молодец...
Теперь дверь изнутри на ключ.
А ключ вниз с балкона на дорожку.
Она услыхала, как он звякнул о бетонную плитку.
Всё.
Золотое ганино окно медленно уплывало в вечность, покачиваясь на волнах мироздания.
И качалась вместе с балконом комната, и одураченный колдовской дождь в бессильной ярости плевал в стекло балконной двери.
- Всё! - неизвестно кому в третий раз сказала Иоанна и рассмеялась.
Платье, лицо были мокрыми - то ли от слез, то ли от дождя.
Боже, какая она пьяная, никогда столько не пила...
Почему-то в комнате уже не было света. Может, она сама и выключила, но до койки теперь не добраться.
Славный самогон у дяди Жени!
И опять, как зверь, она слонялась по тёмной комнате, борясь с дурнотой, пока не ткнулась носом в связку засушенной мяты.
Вдох, ещё, ещё...
И отступила дурнота, постепенно угомонилась вселенская качка. Наконец-то проступили в кромешной тьме очертания койки-пристани, на которой так и проспала она до утра мертвецким сном.
Одетая, в обнимку с колючим мятным снопом из лужинского леса.
Славный был самогон у дяди Жени, славная мята в Лужине...
Наутро у неё совсем не болела голова. Только слегка пошатывало, и тело казалось уязвимо-хрупким, будто из тонкого стекла.
Дождя как не бывало. Сверкал каплями, греясь на последнем летнем солнце, умытый сад. Дед внизу гремел вёдрами, таская дождевую воду из полных бочек в дом.
Иоанна крикнула, что уронила ключ.
И он ничуть не удивился, освободил пленницу, сказав, что поставил чайник и чтоб она сходила за Ганей.
Ганя крепко спал на диване среди упакованных вещей, тоже одетый.
И Иоанна подумала, какое счастье, что можно просто сесть рядом, провести рукой по волосам, по щеке и позвать пить чай, потому что всё прошло...
И услышать его светлое, как солнце из-за туч:
- Иоанна...
И содрогнулась, что всё могло быть иначе.
Никогда они не расскажут друг другу, как преодолели последнюю свою лужинскую ночь. Последнюю.
Они оба знали, что она - последняя.
Они победили, наваждение прошло.
К Москве, как и мечталось, она старалась ехать как можно медленней, Ганя дремал у неё на плече.
И, дивная награда - райская первозданность единения, будто чья-то невидимая рука перенесла их в тот самый незакатный сад.
Остановилось время, остановился её жигуленок, остановились и облака над подмосковной трассой и поток машин.
Рабски-греховная, тяжко придавленная к земле плоть уже не довлела над ними.
Они преодолели её. Они были свободны - два крыла птицы, соединённые в свободном полёте друг с другом и с Небом.
И если верно, что браки совершаются на небесах, то в то прекрасное мгновение между Лужиным и Москвой само Небо благословило их.
Люди дел и свершений.
СВИДЕТЕЛИ: М.Джилас. Чарльз п.Сноу.Н.Хрущёв.Я.Грей. Св.Аллилуева
* * *
"...Явление Сталина весьма сложно и касается не только коммунистического движения и тогдашних внешних и внутренних возможностей Советского Союза.
Тут поднимается проблема отношений идеи и человека, вождя и движения, роли насилия в обществе, значения мифов в жизни человека, условий сближения людей и народов.
Сталин принадлежит прошлому, а споры по этим и схожим вопросам если и начались, то совсем недавно.
Добавлю ещё, что Сталин был, насколько я заметил - живой, страстной, порывистой, но и высокоорганизованной и контролирующей себя личностью. Разве, в противном случае, он смог бы управлять таким громадным современным государством и руководить такими страшными и сложными военными действиями?
Поэтому мне кажется, что такие понятия, как преступник, маньяк и тому подобное, второстепенны и призрачны, когда идёт спор вокруг политической личности.
При этом следует опасаться ошибки.
В реальной жизни нет и не может быть политики, свободной от так называемых низких страстей и побуждений. Уже тем самым, что она есть, сумма человеческих устремлений, политика не может быть очищена ни от преступных, ни от маниакальных элементов.
Поэтому трудно, если не невозможно, найти общеобязательную границу между преступлением и политическим насилием. С появления каждого нового тирана мыслители вынуждены наново производить свои исследования, анализы и обобщения.
При разговоре со Сталиным изначальное впечатление о нём как о мудрой и отважной личности не только не тускнело, но и, наоборот, углублялось.
Эффект усиливала его вечная, пугающая настороженность.
Клубок ощетинившихся нервов, он никому не прощал в беседе мало-мальски рискованного намёка. Даже смена выражения глаз любого из присутствующих не ускользала от его внимания...
Но Сталин - это призрак, который бродит и долго ещё будет бродить по свету.
От его наследия отреклись все, хотя немало осталось тех, кто черпает оттуда силы.
Многие и помимо собственной воли подражают Сталину. Хрущёв, отрицая его, одновременно им восторгался.
Сегодняшние вожди не восторгаются, но зато нежатся в лучах его солнца.
И у Тито, спустя пятнадцать лет после разрыва со Сталиным, ожило уважительное отношение к его государственной мудрости.
А сам я разве не мучаюсь, пытаясь понять, что же это такое моё "раздумье" о Сталине? Не вызвано ли и оно живучим его присутствием во мне?
Что такое Сталин?
Великий государственный муж, "демонический гений", жертва догмы или маньяк и бандит, дорвавшиеся до власти?
Чем была для него марксистская идеология, в качестве чего использовал он идеи?
Что думал он о деяниях своих, о себе, своём месте в истории?
Вот лишь некоторые вопросы, искать ответы на которые понуждает его личность. Обращаюсь к ним как к задевающим судьбы современного мира, особенно коммунистического, так и ввиду их, я бы сказал, расширенного вневременного значения".
/М. Джилас/
* * *
"До сих пор выглядит несколько фантастическим, что - в дополнение к другим своим заботам и постам - Сталин возложил на себя обязанности Верховного Литературного Критика.
Но он и на самом деле читал рукописи большинства известных писателей до их публикации, частью по соображениям политическим, но, очевидно, и из чистого интереса тоже.
Удивительно, где он время находил? И тем не менее достоверных свидетельств - не перечесть. Сталин аккуратно вносил в рукописи исправления зелёным и красным карандашом.
...Нам, на Западе, нелегко уяснить, что писатели - и слово письменное - в России имеют куда более важное значение.
И это одна из причин, по которой Сталин взял на себя роль верховного цензора: если вы считаете, что письменное слово воздействует на поведение людей, то упускать его из виду не станете.
Цена нашей полной литературной свободы на Западе та, что в реальности, коль скоро доходит до дела, никто не верит, будто литература имеет какое-то значение.
Русские же со времён Пушкина убеждены, что литература непосредственно сопряжена с делом. Поэтому место и функция их писателей в обществе разительно отличается от того, что выпадает на долю западных коллег.
За своё место и за своё значение советским писателям приходится расплачиваться: частенько- ущемлением гражданских прав, порой - жизнью.
Писатель у них - это глас народа до такой степени, какую мы чаще всего абсолютно не способны ни постичь, ни оценить.
В царской России, где не существовало никаких иных легальных средств оппозиции, многие писатели возложили её функции на себя, сделалась средством протеста.
Белинский, Чернышевский, Толстой, Горький - все они занялись делом, которое в нашем обществе творилось бы политиками".
/Чарльз П. Сноу/.
* * *
"Мы не можем сказать, что его поступки были поступками безумного деспота.
Он считал, что так нужно было поступать в интересах партии, трудящихся масс, во имя защиты революционных завоеваний. В этом - то и заключается трагедия!"
/Н.Хрущёв/.
* * *
"Тогда Черчилль подробно раскрыл секретный план англо-американского наступления в районе Средиземноморья под кодовым названием "Факел".
Сталин слушал внимательно, с растущим интересом.
- Да поможет вам Бог в этом деле, - сказал он.
Он задал много вопросов, потом кратко охарактеризовал важное значение этой операции.
- Данная им замечательная характеристика этого плана произвела на меня глубокое впечатление, - писал Черчилль, - Она показала, как быстро и полно русский диктатор овладел проблемой, до того не известной ему.
Немногие люди могли бы за несколько минут так глубоко понять причины и мотивы, над которыми мы так долго бились.
Он моментально разобрался во всём".
/Я. Грей/.
* * *
"Когда я уходила, отец отозвал меня в сторону и дал мне деньги.
Он стал делать так в последние годы, после реформы 1947 года, отменившей бесплатное содержание семей Политбюро. До тех пор я существовала вообще без денег, если не считать университетскую стипендию, и вечно занимала у своих "богатых" нянюшек, получавших изрядную зарплату.
После 1947 года отец иногда спрашивал в наши редкие встречи: "Тебе нужны деньги?" - на что я отвечала всегда "нет".
- Врёшь ты, - говорил он, - сколько тебе нужно?
Я не знала, что сказать. А он не знал ни счёта современным деньгам, ни вообще сколько что стоит, - он жил своим дореволюционным представлением, что сто рублей - это колоссальная сумма.
И когда он давал мне две-три тысячи рублей, - неведомо, на месяц, на полгода, или на две недели, - то считал, что даёт миллион...
Вся его зарплата ежемесячно складывалась в пакетах у него на столе. Я не знаю, была ли у него сберегательная книжка, - наверное нет.
Денег он сам не тратил, их некуда и не на что было ему тратить. Весь его быт, дачи, дома, прислуга, питание, одежда, - всё это оплачивалось государством, для чего существовало специальное управление где-то в системе МГБ.
А там - своя бухгалтерия, и неизвестно, сколько они тратили... Он и сам этого не знал. Иногда он набрасывался на своих генералов из охраны, на Власика, с бранью:
- Дармоеды! Наживаетесь здесь, знаю я, сколько денег у вас сквозь сито протекает!
Но он ничего не знал, он только интуитивно чувствовал, что улетают огромные средства...
Он пытался как-то провести ревизию своему хозяйству, но из этого ничего не вышло - ему подсунули какие-то выдуманные цифры.
Он пришёл в ярость, но так ничего и не мог узнать.
При своей всевластности он был бессилен, беспомощен против ужасающей системы, выросшей вокруг него как гигантские соты, - он не мог ни сломать её, ни хотя бы проконтролировать...
Генерал Власик распоряжался миллионами от его имени, на строительство, на поездки огромных специальных поездов, - но отец не мог даже толком выяснить где, сколько, кому..."
/Св. Аллилуева/.
"- Дармоедкой живёшь, на всём готовом?" - спросил он как-то в раздражении.
И узнав, что я плачу за свои готовые обеды из столовой, несколько успокоился.
Когда я переехала в город, в свою квартиру, - он был доволен: хватит бесплатного жительства...
Вообще никто так упорно как он не старался привить своим детям мысль о необходимости жить на свои средства.
- Дачи, казённые квартиры, машины, - всё это тебе не принадлежит, не считай это своим,- часто повторял он".
/Св. Аллилуева/.
* * *
"Вот какой разговор состоялся у Джиласа со Сталиным в 1944 году, в то время, когда Рузвельт и Черчилль поздравляли друг друга с ловкостью, с какой они ладят с Дядюшкой Джо:
- Вы, может, полагаете - на том только основании, что мы союзники англичан, - будто мы забыли, кто они такие и кто такой Черчилль?
Им ничто не доставляет большего удовольствия, как обвести своих союзников вокруг пальца. Во время первой мировой войны они постоянно обманывали русских и французов.
А Черчилль? Черчилль - это человек, который у вас из кармана копейку утащит, если вы за ним не будете приглядывать. Да, да, копейку утащит из кармана!
А Рузвельт? Рузвельт не таков. Этот руку запускает только за крупной монетой.
А вот Черчилль - Черчилль и за копейку готов..."
/Чарльз П.Сноу/.
"С его точки зрения, России предстояло самой позаботиться о себе: спасать её некому.
Советской системе суждено либо выжить в России, либо погибнуть в ней.
Стране необходимо полагаться на себя самоё. Эту точку зрения он завуалированно изложил задолго до революции.
Высказаться до конца откровенно ему так и не пришлось, но, несомненно, что внутренняя логика его политической жизни основывалась именно на этом.
С годами Сталин всё больше убеждался в том, что ни одно развитое общество не допустит революции.
Централизованная государственная власть год от года делалась всё более неколебимой. По-видимому, произвела на него впечатление и приспособляемость капиталистических структур.
Изначальное суждение Сталина оказалось верным.
Суждение это /или точнее - это интуитивное провидение/ наделяло Сталина целеустремлённостью и силой...
Страну предстояло силой втащить в современное индустриальное государство за половину жизни поколения, иначе она отстала бы безнадёжно.
Что бы Сталин ни натворил, в этом он был явно прав.
Решения абсолютные не принимались им до тех пор, пока не была выиграна битва за власть. Начать с того, что почти всё время, пока был жив Ленин, Сталин действовал осторожно.
Тихой сапой он прибрал к рукам аппарат партии, пока другие либо не замечали, что он творил, либо считали это рутинной организационной работой, к какой он был пригоден.
Сталин понимал больше. Он завладел партийной кадровой машиной, ибо сознавал: тот, кто управляет кадрами, управляет львиной долей государственных структур. Назначения, продвижения, смещения, понижения - тому, на чьём столе собраны все эти личные дела, и принадлежит реальная власть...
Припоминаю, как-то раз в конце 40-х годов мне довелось позвонить приятелю-чиновнику /с тех пор он сам стал важной персоной/ по поводу назначения, которое касалось нас обоих.
Я упомянул Казначейство. Голос приятеля в телефонной трубке упал до почтительного шепота:
- Они знают об этом ужасно много.
Что ж, Сталин знал ужасно много о подающих надежды назначенцах в коммунистической партии".
/Чарльз П.Сноу/.
"Не теряя времени, он приступил (в какой-то мере был вынужден к тому, ибо ход подобных процессов неумолим и неизбежен, тут одна из причин, почему его враги оказались столь слабы) к величайшей из промышленных революций.
"Социализм в одной стране" должен был заработать.
России в десятилетия предстояло сделать примерно то же, на что у Англии ушло 200 лет.
Это означало: всё шло в тяжёлую промышленность, примитивного накопления капитала хватало рабочим лишь на чуть большее, чем средства пропитания.
Это означало необходимое усилие, никогда ни одной страной не предпринимавшееся.
Смертельный рывок! - и всё же тут Сталин был совершенно прав.
Даже сейчас, в 60-е годы, рядом с техникой, не уступающей самой передовой в мире, различимы следы первобытного мрака, из которого приходилось вырывать страну.
Сталинский реализм был жесток и лишён иллюзий. После первых двух лет индустриализации, отвечая на мольбы попридержать движение, выдержать которое страна больше не в силах, Сталин заявил:
- Задержать темпы - это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим!
Старую Россию... непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы или польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны.
Били все - за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную.
Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно.
Помните слова дореволюционного поэта: "Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка Русь".
...Мы отстали от передовых стран на 50 - 100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут".
Доныне на это никому из умеренно беспристрастных людей возразить нечего.
* * *
Индустриализация сама по себе означала лишения, страдания, но не массовые ужасы. Коллективизация сельского хозяйства дала куда более горькие плоды.
Осуществление грандиозной индустриализации требовало больше продуктов для городов и меньше работающих на земле.
Крестьянское хозяйство для того не подходило...
В Советском Союзе оба процесса приходилось осуществлять в одни и те же месяцы, в те же самые два-три года. С чудовищными человеческими потерями. Целый класс богатых крестьян /кулаков, то есть фермеров, использовавших наёмных рабочих/ был стёрт с лица земли...
Трудно не признать: некий вид коллективизации, действительно, диктовался ходом событий. Старое российское крестьянское сельское хозяйство, по западным меркам, пребывало в средневековье.
Так что провести в ней с совершеннейшим мастерством и человечностью коллективизацию было бы непросто. На деле же её провели из рук вон плохо, хуже некуда, и современная Россия по сей день расплачивается за это.
...Только не надо думать, будто Сталин, несмотря на признание Черчиллю, воспринимал эти события как личное страдание.
Люди дел и свершений, даже склонные к доброте /чего у него никто не замечал/, сделаны не из того теста - иначе они не стали бы людьми свершений и дел.
Решения, затрагивающие тысячи или миллионы жизней, принимаются без особых эмоций или, если воспользоваться более точной технической терминологией, без аффекта...
Так поступил Асквит, необычайно сердечный человек, утверждая решение о наступлении при Сомме в 1916 году.
Так поступил Черчилль во вторую мировую войну.
Так поступил Трумэн, подписывая приказ о применении атомной бомбы".
/Чарльз П.Сноу/.
Помещица Синегина.
* * *
Она отвезёт благополучно Ганю с картинами к Варе, назавтра Ганя уедет учиться в Лавру, они уже не будут видеться. Иоанна снова с головой окунётся в суету, сценарные и семейные дела.
Лишь по ночам ей будет сниться Лужино, рыжие стволы закатных сосен. Рыжий дух Альмы трётся о мокрые от росы ноги, и она с Ганей бредут рука об руку и разговаривают молча, без слов.
Она будет мечтать, что весной опять напросится к дяде Жене в мансарду, и собирала для него все детективные бестселлеры, но в феврале деда внезапно увезут в больницу с инсультом.
Варя будет самоотверженно выхаживать его, не отходя от койки, и вроде бы поставит на ноги, но на восьмое марта несознательные больные раздобудут спирта и устроят женский праздник.
В результате - повторный инсульт.
На похороны Иоанна поехать не смогла. Была на сороковины, где узнала, что дядя Женя оставил неожиданное завещание, определив полдачи в Лужине племяннику Глебу.
Что многочисленная прямая родня в ярости, считает, что выжившего из ума деда охмурили "проклятые сектанты" и грозит судом.
Судиться отец Киприан не благословил и повелел от наследства отказаться, что и было исполнено к величайшему огорчению Иоанны. Хотя она в глубине души и восхищалась послушанием Глеба Закону свыше, не позволяющему судиться.
Наследники, видимо, не очень-то веря в твёрдость глебовых намерений, да и не питая особого желания проводить каждое лето в совместных скандалах и препирательствах, решили дачу продать, а деньги поделить.
Прошли весна, лето.
Поправки, худсоветы, съёмки, магазины, ссоры с окончательно отбившимся от рук Филиппом и свекровью, которая к старости совсем оборзела. Затем в сентябре три недели с Денисом в Пицунде в доме Кинематографистов.
Денис видел - что-то с ней творится, но предпочитал ни о чём не спрашивать и не будить спящую собаку.
Прогрессирующая потеря интереса к жизни. К киноновинкам, книгам, разговорам, прежним знакомствам и связям. Она будто исправно играла давно надоевшую роль, с покорным равнодушием ожидая, когда же прозвучит её последняя реплика и можно будет уйти со сцены.
После лужинской библиотеки Иоанна начисто охладела к так называемой "светской культуре". Однажды Денис увидел, что она читает на пляже ксерокс - "Лествицу" преподобного отца Иоанна. Прочёл наугад:
"Нередко червь, достигнув совершенного возраста, получает крылья и уносится в высоту; так тщеславие, достигнув своей полноты, рождает гордость, сию начальницу и совершительницу всех зол".
- Ну вот, жена в монастырь собирается, а этот - вообще графоман...
"Графоманом" был Кравченко, отдыхавший с ними в Пицунде с женой Ниной и сыновьями-близнецами, мастерами спорта по плаванию.
Сыновья целыми днями штурмовали море, Нина штудировала зарубежные научные журналы, а остепенившийся, сидящий на диете Кравченко /он в последнее время стал раздаваться вширь/, глотал вместо еды какие-то американские порошки и запоем сочинял детские стишки из жизни насекомых, рыб и млекопитающих.
Все были при деле, но Дениса это ужасно раздражало, он считал это "закидонами", мешающими делу.
Их общему делу.
-Червь получает крылья и уносится в высоту... Здорово! Тщеславие рождает гордость, сию начальницу и совершительницу всех зол...
Разве гордость - такое уж зло?
Иоанна ответила, что за гордость сатана был низвержен с неба, возомнив себя вторым богом. Отключив мир бесплотный, а потом и людей от единственного Источника Жизни и ввергнув мироздание во тьму, катастрофу и смерть.
Она сказала, что всё, что мы имеем, - дары от Бога, и гордиться этим - безумие.
- Разве от нас ничего не зависит?
Иоанна сослалась на Евангельскую притчу о талантах, данных отлучающимся из дома господином нескольким рабам. Можно талант приумножить и заслужить от Господина похвалу, можно зарыть в землю и просто сохранить, но какой от этого сохранения прок?
А можно, что ещё хуже, и врагу служить данными Богом талантами. Здесь у нас свобода выбора.
Тогда Денис спросил, кому же, по её просвещённому мнению, служат они?
Иоанна уже привыкла к неприятию обществом разговоров на религиозные темы, порой прямые усмешки. Они считались чем-то неприличным, вроде разговоров о смерти.
Поначалу это обижало, возмущало, изумляло. Как всякой неофитке ей казалось, что стОит лишь заговорить о том, что вдруг стало ясней ясного и важней важного для неё самой, окружающие будут слушать, разинув рот, и побегут если не в церковь, то по читальням и букинистическим в поисках столь труднодоступной тогда духовной литературы.
Но семя редко попадало на благодатную почву, люди чаще всего отмахивались, переводили разговор на другую тему.
Самые просвещённые привычно отшучивались, иные раздражались. Или откровенно намекали, что она "малость того".
Иногда, правда, выслушивали, разинув рот, залпом прочитывали, ахали, восхищались и... продолжали спокойненько жить, как жили.
"Мои овцы знают Мой Голос"...
А она - разве идёт на Зов? Разве ведёт христианскую жизнь? Она по-прежнему теплохладная, между Небом и землей. Она всё более изнемогала от этой вроде бы нормальной, как у всех, жизни, и опять ненавидела себя.
Особенно худо становилось во время так называемого "отдыха", когда, освобождённая от суеты и работы, она оказывалась наедине со своими бичующими мыслями.
- Ну, а мы кому служим, а, Жанна?
Этот денисов вопрос насчёт их совместного творчества она не раз себе задавала и, как ни странно, тут её совесть молчала.
Они обличали пороки, высвечивая в людях тёмную, греховную сторону. Учили мужеству, честности, добру, справедливости, любви к Родине, защите слабого... Формально далекие от религии, их фильмы были христианскими по сути.
Почти вся так называемая культура соцреализма взяла на деле на вооружение христианскую этику.
И Кольчугин - вовсе не Джеймс Бонд, хоть и супермен. Бонд защищает совсем другую цивилизацию, мышление, образ жизни.
Господь сказал: "Милости хочу, а не жертвы"...
То есть не надо Мне ваших подношений, люди. Дайте спасти вас, оказать милость...
Так примерно Иоанна ответит Денису, и это ему понравится.
Едва приехав, уже в середине октября, она позвонит Варе и заодно с информацией о Гане, который всё лето служил "на требах" в подмосковном храме, узнает также, что покупатели на лужинскую дачу уже есть, ждут только документов на наследство и будут оформлять продажу...
Хотели пятьдесят тысяч, но покупатель, хоть и денежный, зубной техник, упёрся, что больше сорока пяти не даст. На том и порешили.
Даже им с Глебом пообещали пять тысяч отстегнуть, что очень кстати - ремонт в квартире затеяли, теперь все подорожало...
До этого разговора она гнала от себя мысли о продаже Лужина, как о неизбежной смерти в каком-то неопределенно далёком абстрактном будущем. И вдруг этот зубной техник, сорок пять тысяч...
Сумма показалась одновременно огромной и смехотворной.
Да можно ли вообще оценивать Лужино? Лужино было свято.
И при мысли, что в ганиной мастерской, её мансарде, за дяди жениным столом и в райски ухоженных уголках сада вместо худеньких тургеневских созданий в длинных юбках и косынках, склонившихся над грядками с Иисусовой или Богородичной молитвами, бородатых их мужей с мудрёными духовными разговорами, их таких обычных и необычных детишек, соблюдающих посты и ходящих на исповедь - всего этого, пусть чужеродного, но единственно возможного в этом доме мира - разместится какой-то зубной техник за сорок пять тысяч...
Специалист по "мостам" и золотым коронкам.
Его многочисленные жирные пациенты и пациентки с золотыми зубами, потому что нежирные лечатся в районных поликлиниках, - которые будут пить водку, вытаптывать газоны, жрать в пост отбивные свежевставленными зубами и совокупляться в её мансарде...
При этой мысли она испытала почти физическую боль. И сознание, что в профессии зубного техника нет ничего крамольного и тот может оказаться вполне интеллигентным, непьющим, хорошим семьянином и даже верующим, облегчения не приносило.
Желание увидеть Лужино последний раз прежним, неосквернённым, заставило её на другой же день помчаться туда, отложив все дела.
Но лучше б она не ездила.
Дом был заколочен, грядки вытоптаны. Из многочисленных дыр в заборе просачивалась от соседей всякая прожорливая живность - копались в разорённом цветнике куры. Поодаль козы что-то шустро обгладывали, шныряли туда-сюда собаки...
Иоанна сама проникла через какую-то дыру, как воровка, и прочие воры её не испугались, но всё-таки с явным возмущением и неохотой /подумаешь, командуют тут всякие!/ покинули территорию.
Иоанна осталась одна, ей хотелось плакать.
Дом без хозяина - прежние уже не хозяева, новые - ещё не...
Их с Ганей Лужино, которое она видела во сне по ночам, - глоток воды в пустыне, - казалось мёртвым.
Даже рыжий дух Альмы его покинул - снова, наверное, ушёл в её детство, в двухэтажный дом с дремучими дверями, откуда и был родом.
Только промозглый ноябрьский ветер хлопал разбитой форточкой.
И всё-таки чудо явилось - в лице отца Тихона, к которому завернула она на обратном пути, не надеясь, что храм открыт - день был будний, а время - около одиннадцати.
Но батюшка отпевал покойника, возле церкви стоял автобус. Ей, можно сказать, повезло.
"И сотвори им вечную память..."
"Святый бессмертный, помилуй нас..."
Автобус отъехал.
- Батюшка, Вы меня узнаёте?
- А, Иоанна...
Добрые выцветшие голубые глаза, от белых редких прядей и сухой горячей руки, над которой склоняется Иоанна, пахнет ладаном.
- Ну что, голубка, стряслось?
От его "голубки" у неё сразу же глаза наливаются слезами, и она начинает выкладывать всё подряд.
Про новые грехи, злые помыслы и по-прежнему суетную дурацкую свою жизнь. Вроде бы все нормально, как у всех, а тошно и скучно, с каждым днём всё хуже.
А тут ещё дача продаётся, где все они жили позапрошлым летом...
- Они теперь по Павелецкой снимают, - сказал батюшка, - Отцу Киприану добираться удобней, так что слава Богу...
- Да я знаю, я про себя...
- А если про себя, так и покупай дачу-то.
- Я?! - она оторопела. Это ей в голову не приходило.
- Сама жалуешься - жизнь в мирУ тяготит. Вот я и благословляю... На уединение, на труд на земле.
И в храм будешь почаще ходить, я уж тогда за тебя возьмусь. А то в ванной, небось, каждый день полощешься, а душе бедной никакого внимания. А потом удивляешься, что душа криком кричит...
Не дороже ли душа тела?
Купить Лужино... Это ей казалось всё менее безумным.
- Но ведь... Уже есть покупатель!.. Сорок пять тысяч! Зубной техник.
- А ты полсотни дай. Чего смотришь? Грешит батюшка? Так я этот грех на себя и беру. Я их знаю - продадут тому, кто поболе даст.
Купить Лужино! Теперь она будто на качелях взлетела, захватило дух.
Милый, потрясающий отец Тихон! Неужели это возможно?
А почему бы нет? Тысяч пятнадцать у неё есть, что-то можно продать, что-то даст Денис, свекровь, знакомые в долг...
Собрать можно - она загоралась всё больше.
- А не хватит - добавлю, - батюшка неожиданно озорно, по-молодому улыбнулся, - Тут такое дело. Люди на храм жертвуют, а потратить деньги мы не можем - государству надо почти всё отдавать. А где гарантия, что они на богоугодное дело пойдут? Вот и лежат, вроде кассы взаимопомощи, раздаём понемногу нуждающимся.
- Спасибо, батюшка!
- Благодарить будешь, когда хозяйкой станешь.
И не меня, а Господа, если будет на то Его святая Воля.
И, дав Иоанне необходимые наставления относительно её духовной жизни, отец Тихон отпустит с миром. Хотя мира в душе не было - идея покупки Лужина уже овладела по макушку, как всегда случалось с её желаниями.
Сначала она кинулась звонить Варе, едва разыскала её на работе. Варя отнеслась ко всему неожиданно спокойно.
-Ну что ж, было б неплохо. Отец Тихон - батюшка прозорливый, дурного не посоветует. Дерзай.
И дала телефоны прямых дяди жениных наследников.
Те были приятно удивлены, как и предсказывал батюшка, быстро сориентировались и, немного поломавшись /"как же, неудобно, слово дали"/ - запросили пятьдесят пять.
Сошлись на пятидесяти двух, оформление за её счёт.
Потом ещё долго шла игра на нервах - то зубной техник тоже соглашался повысить цену, то рассказывали фантастические истории, что вот, мол, какие-то знакомые за пятьдесят тысяч сарай купили, даже без электричества, а другие за сорок и вовсе недостроенный сруб, да ещё рядом - радиоактивная свалка...
Потом позвонил сам зубной техник и сказал, что дача в Лужине дрянная, полы прогнили и хозяева - дрянь. А он, горячий поклонник их сериала, подыскал очаровательное местечко в районе Истры.
Там продаются деревенские дома и очень дёшево, можно оформить в сельсовете, если сунуть председателю тысчёнку-другую и посулить открыть там библиотеку или зубную поликлинику...
И неплохо бы им с Иоанной махнуть туда на тачке в ближайшее время, подыскать пару домиков и послать лужинских рвачей-хозяев подальше.
В союзники зубной техник неожиданно завербовал себе Дениса, который вообще-то рассматривал намерение жены как очередную блажь. Но уж если блажь, то подешевле.
Пушкину вон как славно писалось в деревне!
А Иоанна тем временем лихорадочно собирала деньги.
И когда коварный зубной техник тоже согласился на пятьдесят две, объявила, что даёт пятьдесят пять со своим оформлением.
И более того, согласна выплатить сразу под расписку тридцатитысячный аванс - деньги срочно нужны были для покупки к свадьбе кооперативной квартиры глебову племяннику.
Иоанна привезла деньги, которые были мгновенно уплачены за квартиру.
И в сумочке у Иоанны оказалась решающая расписка: в счёт оплаты за покупку дачи, заверено нотариусом.
"3а покупку дачи..." За Лужино...
И хотя всё ещё могло случиться, она перекрестила расписку, потом поцеловала и вообще не знала, что бы с ней ещё сделать и куда положить.
И потом тряслась и не находила себе места до марта, пока оформлялись права на наследство и пришлось-таки вновь собирать деньги, заняв недостающую сумму у отца Тихона.
На дачу она не зашла - дорога к дому была занесена снегом. Можно было пройти и пешком, но Иоанна торопилась в Москву.
Лишь сладко замерло сердце при виде знакомого мезонина.
С двумя бутылками шампанского на последнюю десятку она приехала домой.
- Я победила, победила! Лужино - моё! - хотелось ей орать на весь мир.
Филипп, как всегда, возился со своей аппаратурой.
- На эти деньги, ма, можно до конца жизни в СочАх и на Взморье каждое лето кайф ловить, - покачал головой Филипп.
Но шампанское всё-таки выпил.
- Помещица Синегина... Звучит!
- Ненавижу дачи, - вздохнула свекровь, взбивая миксером сливки, - С детства.
Там в жару жарко, в холод - холодно, там комары, мухи, мыши. Но как говорится, каждому своё. Чем бы дитя ни тешилось...
И тоже пригубила из бокала.
А потом всё чуть не сорвалось, потому что Лужино присоединили к соседнему посёлку городского типа и селиться там стали разрешать лишь с пропиской "особо заслуженным".
Таковым был Денис, партийный и лауреат всяких там премий. Иоанна числилась лишь соавтором сценариев.
Решено было оформлять дом на Дениса, который, запасшись справками и характеристиками, проявил, как всегда, недюжинную деловую хватку.
Иоанна, не выдержав треволнений, свалилась с жестоким гриппом, температура двое суток держалась под сорок. Денис мотался между съёмками, дачными делами, аптекой и стулом подле болящей Жанны, которую он настойчиво пичкал липовым чаем и соками.
К 8-му марта он преподнёс ей подарок - оформленный и подписанный договор о покупке Лужина. Дом и место ему понравились /"Неплохое вложение капитала"/.
- Но учти, это всё твоё, я там на следующий день повешусь на первом попавшемся пепин-шафране с тоски, ты же знаешь...
Иоанна знала.
Денис не мог более суток пребывать в одной точке мироздания, а отдыхать не умел вообще. Пришлось ему, бедняге, выдержать и "последний решительный" с наследницей.
Которая с блокнотом и карандашом провела его по лужинским комнатам и прочим объектам, фиксируя всю мебель, тряпки, электрические лампочки и лопаты и проставляя цены - хотите забирайте или я устрою распродажу.
Я продала дачу, а не обстановку...
Денис плюнул и заплатил, хотя сумма набежала кругленькая.
- Подвинься, мать, ну разве я не заслужил?
- Не валяй дурака. Тоже хочешь заболеть?
Прикосновение его прохладных рук к раскалённому телу было приятно.
Муж... Скоро серебряная свадьба, для киношного мира до неприличия долгий альянс. Только ли творчески-деловой?
Можно ли назвать удачным их в общем-то свободный брак?
Общая работа, дом, постель, сын, имущество, теперь вот дача... Был период внутренней борьбы, перетягивания каната, от которой, кажется, оба освободились.
Муж... Они переболели страстями, соперничеством, постепенно становясь близкими друзьями, компаньонами... Удобными друг для друга партнёрами по необходимому порой, как традиционный воскресный обед, сексу.
Они то тянули дружно эту упряжку под названием жизнь, то рука об руку карабкались на какую-нибудь очередную творческую вершину, то разбегались - каждый в свою степь, то вновь сталкивались.
Их тянуло друг к другу, и соединялись на мгновение, чтобы снова разбежаться. Наверное, по нынешним временам, они были всё-таки удачной парой.
Но однажды, когда во время исповеди священник предложил ей повенчаться, Иоанна впала в панику и наотрез отказалась.
У нее был один суженый перед Богом - Ганя.
И там, в иной жизни, Ганя и та вечно юная Иоанна с его картины, оставшаяся по ту сторону бытия, вновь встретятся.
И Господь воссоединит навсегда их руки, сердца и тела.
И "двое да едины будут". Ибо "браки совершаются на небесах" ...
И будет там вечно закатная аллея лужинских сосен, и рыжий дух Альмы, и костёр впереди, который не преодолеет ничто темное.
И если суждено ей дотла сгореть в этом Огне, пусть та, изначальная Иоанна останется с Ганей навеки...
Но священнику она ничего такого сказать не посмела, просто сослалась, что муж неверующий и некрещёный.
Хотя к вопросам веры Денис относился с уважительно-мистической осторожностью, в отличие от свекрови, воинствующей атеистки /т.е. верю, что Бога нет/.
И Филиппа, который на все её запоздалые материнские муки совести, что сын некрещёный, и уговоры креститься, несмотря на строжайший запрет отца Тихона "не наседать", отвечал:
- Недостоин.
Денис же сразу серьёзнел, сникал, если заговаривали "об этом". Старался перевести разговор на другую тему или уходил.
Или прямо заявлял:
- Может, помолчим?..
И Иоанна, в глубине души соглашалась с ним - у каждого свой сокровенный путь к Богу и "тайна сия велика eсть".
Лишь однажды Денис замечательно высказался сам ни с того, ни с сего:
- Знаешь, Бог, конечно, есть. Просто я в Него не верю.
Удивлённая Иоанна молча ждала продолжения.
- Помнишь ту вгиковскую историю с гибелью Симкина и твой по этому поводу oпyc?
Ещё бы ей не помнить! Даже теперь давней глухой болью замерло сердце.
- Ты писала, что с Симкиным был я, а не Пушко.
А мне всё больше кажется, что это действительно был я ...
Молчи, не перебивай. Но Бог сделал так, чтобы мною оказался Пушко. Бог спас меня, иначе всё бы рухнуло, понимаешь? Вся жизнь...
Конечно, это невероятно, невозможно, я сам не верю, но...
Почему же я тогда знаю, что был там, если меня не было? 3наю. Почему в конце концов я вообще об этом так часто думаю - мало ли всякого случалось и похлеще...
Но, когда я грешу, слышу:
- А помнишь, как Я тогда спас тебя? Ведь это был ты, а не Пушко. И только мы оба это знаем.
Я, Бог.
И ты.
Конфликт двух идеологий. Иосиф и Адольф.
* * *
ПРИСУТСТВОВАЛИ: АХ(Ангел-Хранитель).АГ (Ангел-Губитель).
СВИДЕТЕЛИ: Исаак Дойчер. Ф.Киунянц. Алан Буллок. А.Гитлер. Эверхард Иакель. Гудерман. Фон Типпельскирх. Неизв.офицер.
* * *
"Он обладал исключительным, почти интуитивным проникновением в психологию отсталого элемента российской действительности...
С недоверием и подозрительностью он относился не только к угнетателям - помещикам, капиталистам, священникам и жандармам, но также и к угнетаемым, - тем самым рабочим и крестьянам, на защиту которых он встал.
В его трактовке социализма отсутствовало чувство вины.
Бесспорно, Сталин испытывал некую долю сочувствия к классу, к которому и сам принадлежал. Однако ненависть к власть имущим и зажиточным классам была в нём намного сильнее.
Классовая ненависть, проповедуемая революционерами из высших сословий, была для них не определяющим чувством, а производным от их теоретических взглядов.
Классовая ненависть Сталина была у него не вторичным, а именно основным чувством.
Учение социализма тем его и привлекало, что казалось бы, предоставляло моральное право для самовыражения.
В его взглядах не было ни грана сентиментальности.
Его социализм был холоден, трезв и жесток".
/Исаак Дойчер//
* * *
"Была уже пора начинать, но Коба всё не появлялся.
Он всегда приходил позже всех, не то чтобы опаздывал, но неизменно являлся одним из последних...
С его появлением атмосфера резко менялась. Становилась не столько деловой, сколько гнетущей.
Коба возникал с зажатой под мышкой увечной левой руки книгой и садился где-нибудь с краю или в углу. Он молча слушал, пока выскажутся все.
Сам всегда выступал последним. Выждав, он мог таким образом сопоставить взгляды товарищей, взвесить свои доводы... и представить своё выступление в качестве заключительного аккорда, как бы подытоживая дискуссию.
И оттого всё, что он говорил, обретало какое-то особое значение".
/Ф. Кнунянц/.
* * *
"По мнению Гитлера, немцы были высшими существами, высшими, по сравнению с народами Восточной Европы. А пропасть, которая отделяла их от славян и ещё больше от евреев, базировалась не на культурных или исторических особенностях, а на врождённых биологических различиях.
Они были существами другого рода, вовсе не членами человеческой расы, а низшими существами, что касалось славян. И паразитами, которые грабили и разрушали человеческие существа, в отношении евреев.
С 1933 года эти взгляды получили научную видимость и преподавались в качестве курса расовой биологии в немецких школах и университетах.
Множество молодых людей, служивших на восточном фронте, находились под влиянием этих взглядов.
Впервые применённая в Польше, эта расистская идеология стала для немцев руководством к действию в проведении военных операций и в осуществлении оккупации.
В отношении этого Гитлер настаивал на том, чтобы и армия, и СС рассматривали "предстоящую компанию не как простое военное столкновение, а как конфликт двух идеологий".
Он повторил ту же мысль на встрече с высшими офицерами 30 марта.
Гальдер пишет о его обращении:
"Столкновение двух идеологий... Коммунизм несёт огромную опасность в себе для нашего будущего.
Мы должны забыть о товариществе между солдатами.
Коммунист - не товарищ, как до, так и после сражения.
Это - война на уничтожение... Мы ведём войну не для того, чтобы щадить врага".
В так называемом "комиссарском приказе" от 13 мая Гитлер требовал от армии уничтожения советского руководства.
А для этого нужно было убивать на месте всех захваченных в плен партийных функционеров и комиссаров".
/Алан Буллок/.
* * *
- Не удивляйся, сын тьмы, что я промотал историю немного назад.
Это специально для тех, кто ставит знак равенства между фашизмом и коммунизмом, между Иосифом и Адольфом...
Немножко заполним у этих господ "провалы памяти".
* * *
"Однако Англия и Франция отвергли политику коллективной безопасности, коллективного сопротивления и заняли позицию нейтралитета... А политика невмешательства означает молчаливое согласие, попустительство агрессии, потворство в развязывании войны.
Это опасная игра, равносильная погружению всех воюющих сторон в трясину войны... с тем, чтобы ослабить и измотать друг друга, подстрекающая немцев идти на Восток, обещая лёгкую наживу и внушая: "Только начните войну с большевиками, и всё будет в порядке."
/И. Сталин/.
* * *
"Враг надеялся, что Россия станет нашим противником после покорения Польши. Он недооценил моё стремление идти до конца.
Как гром среди ясного неба, прозвучало сегодня официальное сообщение о пакте о ненападении с Россией. Послезавтра Риббентроп завершит переговоры. Последствия пока непредсказуемы.
В политике перед нами стоят далеко идущие планы. Мы начнём с разрушения мировой гегемонии Англии. Теперь, когда я сделал необходимые приготовления в политическом плане, путь для солдат открыт".
/Адольф Гитлер/.
"Несгибаемой поступью по всей земле... Длительный мирный период не принесёт нам пользы...
Задача номер один - разгром Польши, даже если на Западе разразится война.
Я позабочусь о пропагандистских доводах в защиту войны, независимо от того, имеют они под собой реальную почву или нет.
Победителей не судят. Когда воюешь - важна лишь победа.
Закройте ваши сердца для жалости.
Действуйте безжалостно. 80 миллионов человек должны получить то, что они заслуживают. Максимум жестокости. Вина за неудачи ляжет на тех командиров, которые поддадутся панике.
Наша цель - разрушить Польшу до основания. Главное - скорость. Преследовать до полного уничтожения".
/Адольф Гитлер/.
"Англия надеется на Россию и Соединённые Штаты.
Если надежды на Россию не оправдаются, то и Америка останется в стороне, потому что уничтожение России чрезвычайно увеличит мощь Японии на Дальнем Востоке... Россия - фактор, на который больше всего полагается Англия...
Когда Россия будет раздавлена, последняя надежда Англии рассыплется в прах. Тогда Германия станет господином Европы и Балкан.
Решение: уничтожение России должно быть частью этой борьбы.
Весна 41. Чем скорее Россия будет раздавлена, тем лучше. Нападение может достичь цели, только если корни российского государства подорваны одним ударом. Захват части страны ничего не даст...
Если мы начнём в мае 41-го, у нас будет пять месяцев, чтобы всё закончить.
Лучше всего было бы закончить всё в текущем году, но в это время невозможно провести объединённые действия".
/Адольф Гитлер/.
"Я скажу тебе ещё одну вещь, дуче. Впервые с тех пор, как передо мной встала необходимость принять это трудное решение, я чувствую себя внутренне свободным.
Сотрудничество с Советским Союзом... я рассматривал как измену самому себе, моим идеям, моим прежним обязательствам.
Теперь я счастлив, что свободен от этих внутренних терзаний".
"У нас не было другого выхода, и мы были вынуждены убрать русскую фигуру с Европейской шахматной доски.
Упреждающий удар по России был нашим единственным шансом разбить её...
Время работало против нас... На протяжении последних недель меня не отпускал страх, что Сталин опередит меня.
Населению более северных районов России, особенно городскому, придётся страдать от жесточайшего голода. Они должны будут или умереть, или эмигрировать в Сибирь.
Усилия, направленные на спасение населения оккупированных территорий от голодной смерти посредством поставок продовольствия из чернозёмных районов, могут быть предприняты только за счёт Европы.
Это подорвёт способность Германии выдержать напряжение войны и противостоять блокаде. В этом вопросе должна существовать полная ясность.
Следствием такой политики будет угасание промышленности и вымирание большого количества человеческих существ и в без того малолюдных регионах России".
/Гитлер/.
* * *
"Прекрасную возможность проникнуть в умонастроения Гитлера 1941 - 1942гг. дают его "застольные беседы" и записи монологов, которые приходилось выслушивать после обедов как его гостям, так и окружению.
Это происходило обычно в штаб-квартире Гитлера, в капитальном сооружении в Восточной Пруссии, которое он называл "Волчье логово", или в его временной резиденции под Винницей, на Украине, именуемой им "Оборотень".
Очертания империи были темой, которая воспламеняла его воображение и не сходила с его языка.
27 июля, после ужина, он определил её пределы линией в 2300 километров к востоку от Урала.
Немцы должны будут удерживать эту линию вечно и никогда не позволят другой военной державе упрочиться к западу от неё".
/А. Буллок/
- Мы будем в состоянии контролировать области на Востоке, и для этого нам потребуется 250000 человек плюс контингент хороших управляющих.
Давайте учиться у англичан, которые при помощи 250000 человек в общей сложности, включая 50000 солдат, управляют 400 миллионами индийцев.
Мы должны всегда господствовать на этих пространствах России... Стало бы непростительной ошибкой с нашей стороны пытаться образовывать там массы.
Мы возьмём южную Украину, особенно Крым, и превратим её в исключительно немецкую колонию. Не будет вреда в том, что мы вытесним население, которое обитает там сейчас.
Немецкий колонист станет солдатом-крестьянином... Тех из них, кто вышел из крестьян, Рейх обеспечит полностью оборудованными фермами.
Землю мы получим даром. Всё, что от нас потребуется, - это построить фермы... Эти солдаты-крестьяне получат оружие, так чтобы при малейшей опасности они смогли занять свои места, когда мы их призовём.
Что касается этой русской пустыни, мы заселим её... Мы европеизируем её. С этой целью мы предпримем строительство дорог, ведущих в самую южную часть Крыма и на Кавказ. Эти дороги по всей своей протяжённости будут усеяны немецкими городами, вокруг которых поселятся наши колонисты...
А что касается двух или трёх миллионов человек, которые нам потребуются для выполнения этой задачи, мы найдём их быстрее, чем нам кажется.
Они прибудут из Германии, Скандинавии, западных стран и Америки.
Я уже не увижу всего этого, но уже через 20 лет Украина станет домом для 20 миллионов обитателей, не считая туземцев...
Мы не станем селиться в русских городах, мы позволим им развалиться без нашего вмешательства. И что самое главное - никаких угрызений совести по этому поводу.
Перед этими людьми у нас нет никаких обязательств. Бороться с лачугами, изгонять блох, давать немецких учителей, печатать газеты - это не для нас. Мы ограничимся, пожалуй, установкой радиопередатчика, который будет постоянно под нашим контролем.
Что до остального, то мы позволим им знать ровно столько, сколько необходимо, чтобы понимать наши дорожные знаки и избежать риска быть задавленными нашими автомобилями.
Дли них слово "свобода" - это только право вымыться в бане в праздничный день...
Что мы должны, так это заселить эту страну немцами, германизировать её и смотреть на коренное население как на краснокожих...
В этом вопросе я буду хладнокровен и пойду прямо вперёд.
Никто и никогда не отнимет у нас восток. Мы скоро завалим пшеницей всю Европу, равно как и углем, сталью и лесом.
Но чтобы эксплуатировать Украину, эту новую Индийскую империю, нам нужен мир с Западом...
Пользоваться выгодами континентальной гегемонии - вот моя цель...
Тот, кто хозяин в Европе, тот имеет господствующее положение в мире. Население рейха - 130 миллионов человек.
90 миллионов будут жить на Украине.
Добавьте к этому население других государств новой Европы и нас будет 400 миллионов человек, сравнительно со 130 миллионами американцев".
/А. Гитлер/
"Уничтожение русской армии, захват наиболее важных индустриальных районов и уничтожение остальных станут целью этой операции.
Нужно захватить также район Баку.
Когда Россия будет разбита, британцы или сдадутся, или Германия продолжит войну, имея в своём распоряжении ресурсы целого континента.
И с другой стороны, если Россия будет разбита, Япония сможет выступить против США всеми своими силами и таким образом помешать американцам вступить в войну в Европе.
Затем, имея в своём распоряжении все неисчислимые богатства России, Германия сможет в будущем вести войну с целыми континентами. Никто не будет в состоянии победить её.
Если мы осуществим эту операцию, Европа затаит дыхание.
Через несколько недель мы будем в Москве. Я сотру этот чёртов город с лица земли, а на его месте построю искусственное озеро.
Само название "Москва" исчезнет навсегда".
/А. Гитлер/
* * *
"Никогда прежде... государство не принимало решения, что определённая группа людей, включая её стариков, её женщин, её детей, её новорождённых, будет убита в возможно кратчайшие сроки.
И затем осуществляло это постановление, используя для этого все имеющиеся в распоряжении государства средства".
/Эверхард Иакель/
* * *
"Только тот, кто видел бесконечные, заснеженные поля России в ту зиму наших бед, кто чувствовал на лице тот ледяной ветер,.. сможет судить о тех событиях".
/Гудериан/.
"В критический момент солдаты вспоминали, что они слышали об отступлении Наполеона из Москвы в 1812 году, и жили под впечатлением этого.
Если они только начали бы отступать, всё закончилось бы паническим бегством".
/фон Типпельскирх/.
* * *
"Cамым сокрушительным ударом для человечества стало появление христианства.
Большевизм - законное дитя христианства.
И то, и другое - изобретение "еврея". Умышленная ложь в религии появилась на свет благодаря христианству.
Большевизм использует ложь той же природы, когда утверждает, что несёт свободу людям, только для того, чтобы поработить их...
Слово святого Павла окончательно извратило учение Христа...
Христос был арийцем, а святой Павел собрал преступный мир и подонки общества и таким образом создал протобольшевизм".
/Адольф Гитлер/
"Четырнадцать лет марксизма подорвали Германию. Один год большевизма уничтожил её.
Если мы хотим видеть политическое и экономическое возрождение Германии, нужно действовать решительно. Мы должны перебороть растление нации коммунистами".
"После глубокой внутренней борьбы освободился я от ещё оставшихся в моей душе с детства различных религиозных представлений.
Сейчас я чувствую себя таким же свободным и свежим, как жеребёнок на лугу."
/Адольф Гитлер/.
* * *
"Его голова слегка покачивалась, левая рука бессильно висела, а пальцы заметно тряслись. В глазах плясали неописуемые блестки, и эффект был какой-то пугающий и неестественный.
Его лицо и подглазья производили впечатление полного истощения. Все его движения напоминали дряхлого старика".
/Офицер Вермахта о Гитлере в феврале 1945 года/
Купила ты мать концлагерь!
* * *
Весна была уже в разгаре, когда, ослабевшая после болезни, она вырвалась, наконец, в Лужино. С ключами в кармане, с полной машиной дачного скарба - бельё, посуда, ненужное в Москве тряпьё. Безделушки, семена, удобрения, пособия по садоводству, огородничеству и цветоводству, подшивка "Приусадебного хозяйства", подаренная Варей.
Оставшиеся после ремонта квартиры старая дверь, доски, обрезки фанеры и оргалита, прежде загромождавшие лоджию, - теперь уместились на крыше багажника.
Так и станет с тех пор её жигулёнок рабочей дачной лошадкой: возили на нём мебель, арматуру для фундамента, мешки извести, цемента и шлаковаты, от которой чесалось всё тело - чего только ни возили, - вплоть до раскалённого битума в молочных флягах!
Но это потом, а сейчас она сидела на нагретом солнцем крыльце, подставив лицо уже жарким лучам, а вокруг пело, свистело, чирикало, журчало, звенело - ручьи, синицы, скворцы, капель с крыши, детские голоса на соседнем участке...
Перекликались петухи. И двадцать пять соток этого славящего Бога ликующего мира принадлежали ей, Иоанне Синегиной.
И отсыревший, разорённый, как после татарского нашествия, дом, и разросшийся запущенный сад, и вытоптанные соседской живностью клумбы и грядки, и поломанный то тут, то там забор, и ганина мастерская с разбитыми окнами - всё жаловалось, требовало, взывало о помощи к ней, единственной теперь хозяйке.
-Лужино - моё. Моё... - думала Иоанна.
Совершенно непривычное чувство. И оторопь, как перед всякой возможностью страсти, превращающей одновременно в госпожу и рабыню. Всё жаждало подчиниться ей, желая в то же время поработить.
И она безоглядно нырнула в этот омут с головой - разгружала, загружала, мыла, скоблила, копала, сажала.
Прочищала канавы, белила стволы, обрезала ветки, то и дело заглядывая в учебную литературу или бегая консультироваться к соседям - лужинская община соседей избегала, и Иоанна впервые с ними знакомилась, от каждого черпая что-то полезное.
Но чем больше она делала, тем больше оставалось. Дела росли, как снежный ком.
Вечером топить печь уже не было сил. Иоанна включила электрокамин, согрела кипятильником стакан чаю, заела парой бутербродов и, одетая, завалилась замертво в ледяную дяди женину постель, даже не поменяв бельё.
Наутро её разбудил вернувшийся дух Альмы, звавший прогуляться по весеннему лужинскому лесу. Куда там! И завтра, и послезавтра, и через неделю, и всё лето она будет вкалывать по-чёрному, лепя по-своему, преобразовывая, обихаживая своё владение практически одна. Денис с Филиппом приезжали лишь пару раз на самый тяжёлые земляные работы, качали головами:
- Ну, купила ты, мать, концлагерь!..
И когда, наконец, всё вроде бы зазеленело, зацвело, заколосилось, а дом подремонтировали и подкрасили, грянуло по посёлку - ведут газ!
Желающие могли записаться на АГВ, газовое отопление. Это имело смысл, если дача зимняя, то есть утеплённая, а ещё лучше, по-настоящему тёплая, с удобствами, чтоб можно было проживать и зимой.
То есть дом надо было заново перестраивать. Нет, не сносить, разумеется, а, как подсказали умные люди, обстроить кирпичной стеной, где вплотную, а где - отступив на пару метров. Тогда получится ванная комната и туалет.
Всё складывалось неправдоподобно удачно - то этот газ нежданно-негаданно, то непрерывные ЗИЛы, КРАЗы и МАЗы, гружённые прекрасным брусом б/у, старым кирпичом, кровельным железом, половыми досками, тёсом. В поселке неподалеку, ставшем городом, начали строить многоэтажный микрорайон. Сносились срочно деревянные особняки, сараи, всё это продавалось за бесценок, прямо с доставкой. Иоанна хватала всё подряд, участок вскоре стал напоминать стройплощадку.
Все мысли крутились вокруг плана будущего дома - где будет дверь, лестница, перегородка. А главное - где достать деньги?
Она и так была в долгах по уши, ближайшие поступления ожидались через полгода, не раньше. А лето кончалось, строить надо было срочно - через неделю освобождались мастера, и уже вроде бы договорились о приемлемой цене - 25 рублей каждому в сутки с умеренной выпивкой и кормёжкой.
Оставалась надежда лишь на отца Тихона, к которому Иоанна теперь регулярно ходила в храм по воскресеньям и праздникам и который согласился стать её духовником. Но снова просить у батюшки было мучительно стыдно и Иоанна молчала, пока он не предложил сам:
- Я дам тебе на стройку. Вернёшь понемногу, как заработаешь...
- Ох, батюшка, когда ещё гонорар будет...
- Опять "гонорар"... Не должно, Иоанна, продавать Слово. Слово от Бога, торговать им не должно. Труд на земле - вот твой кормилец. Земля. Сам Господь благословил...
Вон ты какие красивые цветы в храм принесла - пойди да продай в следующий раз...
- Ой, что вы, батюшка, я не сумею!
- Сумеешь, - твёрдо сказал отец Тихон, давая понять, что разговор окончен, - Благословляю.
Иоанна склонилась над его рукой. Опять это мгновенное, ободряющее пожатие.
"Держись, чадо, с нами Бог!"
Ей нравилось быть в послушании.
Может, это отчасти и было игрой, но спрашивать на всё благословение, расслабиться и, закрыв глаза, довериться высшей воле на утомительно-суетном зыбком земном пути оказалось удивительно приятным. Хотя, надо сказать, воля отца Тихона ни разу не шла вразрез с ее собственной, как случалось у духовных чад отца Киприана, которые порой рыдали от его крутых:
- Или слушайся, или ищи другого духовника.
Рекомендации отца Тихона скорее изумляли, озадачивали.
Торговать цветами... На студии узнают - в обморок попадают... Ну и пусть падают!..
Смысл послушания, насколько она понимала, означал, что наша дарованная Творцом свобода заключается в ежедневном, ежечасном выборе между добром и злом, Божьим Законом и собственной волей, которая согласно мнению церкви, является волей дьявольской, результатом грехопадения прародителей.
И "Кто не с нами, тот против нас".
Мы не вольны в жизненных обстоятельствах, они сами по себе ни хороши и ни плохи, нельзя судить по месту действия, будь то тюрьма или поле боя, что это плохо, а прекрасный день на пляже или парадная зала дворца, или даже крестный ход на пасху - хорошо. Всё зависит от того, как ведут, проявляют себя люди в той или иной ситуации.
Для человека верующего каждая жизненная страница - испытание, то есть искушение. -Существую я и мои искушения, - можно сказать, перефразируя философа.
Но иногда мы не можем определить волю Божию, колеблемся, особенно когда предстоит выбирать из двух зол меньшее, как обычно бывает в "лежащем во зле мире".
Суетные и грешные, мы часто не видим указующего перста Божьего, не слышим Его Голоса. А иногда и сознательно предпочитаем не видеть и не слышать, действуя, как легче и привычнее, что почти всегда является выбором ошибочным.
Легче катиться с горы, чем на неё взбираться. А мы даже не знаем, что будет через несколько часов, даже минут, как беседующий с Воландом Берлиоз на Патриарших.
И Господь, как гениальный шахматист, или, вернее, автор сценария Мироздания, предвидит всю партию, всю историю, знает, чем всё закончится.
Знает изначально, одновременно предоставляя нам свободу действовать во времени и вершить свою собственную судьбу. Он написал для нас роль, предназначение, замысел, ведущий к нашему спасению в вечности.
А мы самовольно играем иные роли, сплошь и рядом недостойные, отступающие от Замысла. Поэтому тут единственно верный путь - добровольный отказ от своей воли.
И это не рабство, нет.
Свобода - это осознанная необходимость... подчиниться Воле Творца.
Бог бесконечно благ и свободен. Вручая Ему свободно свою волю, я, маленькая капля, становлюсь частью свободного Всего, то есть свободной.
Падший ангел, в своём бунте против Бога утверждая свободу непослушания Творцу, попал в рабство у тьмы, зла, хаоса и смерти.
Видимо, мироздание, задуманное как единение всех со всеми, не терпит любого разделения за исключением отделения света от тьмы.
Тьма - это не месть Бога миру. Это - отсутствие Бога в мире, отсутствие Света, результат нашей злой воли.
Выдернули вилку из штепселя, и свет погас, мир погрузился во тьму, зло, хаос и смерть, ибо единственным источником вечной жизни был Свет.
Подчиняясь церкви, священнику, я отдаю свою волю в руки Божьи. В случае равнодушия, неправоты, отступления священника от Истины, он полностью несет ответственность за свою паству.
В связи с этим на плечи церкви ложится неизмеримая вина за любой шаг с сторону. Грозные слова Божьи звучат в "Откровении" Иоанна:
"Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: "я богат, разбогател и ни в чём не имею нужды"; а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ, и слеп и наг".
/Отк. 3,16/
Эти слова опровергали мнение о непогрешимости церкви, но не о пользе послушания. Ибо если ты плывёшь на корабле простым матросом - драишь палубы, чистишь в трюме картошку - ты в послушании, а за курс корабля отвечает стоящий у руля капитан.
Но всё же Иоанна думала, что послушание касается скорее вопросов веры, символики, церковного устава, предания и дел житейских. Через десять лет придёт время, когда даже в церковных кругах не будет единства взглядов на те или иные события и придётся руководствоваться лишь компасом записанного в сердце Закона.
Компаса совести.
Итак, цветы. У неё были две гряды прекрасных гладиолусов - луковицы презентовала Филиппу одна из его работающих на ВДНХ подружек. И с десяток кустов сортовых георгинов.
К торговле Иоанна подготовилась основательно. Съездила на вокзал, где крутились цветочницы с вёдрами, понаблюдала, какие ёмкости удобнее, раздобыла три кило целлофана, посмотрела, как бабки зазывают покупателей, как переругиваются и бегают от милиции. Выяснила спрос и предложение, в какое время больше всего покупателей и т. д.
Вот где ей пригодились журналистская и киношная практика! В застиранном дачном платье и босоножках, в надвинутой на лоб косынке она подъехала к вокзалу, выгрузила цветы и,
развернув складной столик, принялась за дело. Машину оставила неподалёку, одела для конспирации тёмные очки.
Нельзя сказать, чтобы она не волновалась, да и не всё сошло гладко.
- Шеф, я знаю, здесь торговать не положено, но позарез нужны деньги, стройка у меня, понимаешь? - и совала кому букет, кому заграничный сувенир, кому смятую бумажку в карман.
Хуже было с бабками-конкурентками, здесь с каждой приходилось работать индивидуально, вплоть до крепких выражений и обещаний поделиться дефицитными сортовыми луковицами.
А торговля тем временем продвигалась бойко. Иоанна вошла во вкус, освоилась моментально, будто всю жизнь торговала на вокзале цветами.
Может, сказывались материнские гены, но она оказалась первоклассной торговкой - бойкой, хитрой, на лету схватывающей положительный опыт конкуренток.
А главное, получающей удовольствие от этой новой игры, более всего похожей на рыбную ловлю, хотя саму рыбалку Иоанна терпеть не могла - было скучно и жалко рыб.
К середине того дня, порядком уставшая с непривычки, но зато с набитой трёшками и пятёрками сумкой, Иоанна села в машину и, жуя ватрушку, пересчитала выручку.
Ого! Месячная редакторская зарплата. Вот тебе и несчастные бабульки с васильками-ромашками...
Цветочница... Ещё месяц назад она сочла бы это хохмой, но вот поди ж ты - она уже своя среди торговок, более того, она асс. Она прекрасно подбирает букеты, лихо, одним движением рук, закручивает целлофан, умеет безошибочно определить покупателя, назначить нужную цену, чтоб "не сорвался" и чтоб самой не прогадать.
Она знает всех и все знают её. И никто не знает, кто она. Она уже прекрасно говорит на их языке. И редко-редко что-то случайно сорвётся с губ, она начнёт, забывшись, говорить "не то", но первый же удивлённый взгляд возвращает её в роль.
А главное - роль ей ужасно нравится, редко что она делала в жизни с таким удовольствием.
Даже нравилось спасаться от милиции /это было задолго до перестройки, когда торговлю на улице объявили легальной/.
Долг отцу Тихону она вернула очень быстро. Кончились свои цветы, подружилась с девчатами из Киева и Адлера, брала у них оптом розы. Были первое время разборки с монополистами-перекупщиками так называемой "кавказской национальности", но и те её зауважали, когда она нескольких человек вызволила из районного отдаления милиции за торговлю в неположенном месте, предъявив втайне своё киношное удостоверение.
Правда, перепродажу, то есть спекуляцию, отец Тихон не одобрял /"Ну ладно, батюшка, к следующему лету, Бог даст, свои цветы выращу"/. К тому же каялась Иоанна, что подсовывает иногда покупателям не очень-то качественные цветы, да и вообще - мало ли в торговом деле греховных соблазнов!
Итак, с утра до двух торговля. Потом она приезжала, кормила строителей обедом /разумеется, не без рюмочки/, давала руководящие указания, убирала мусор, копалась в огороде, ездила за гвоздями, цементом, трубами, сгонами...
- Да, купила ты, мать, концлагерь...
Вели газ, канализацию, заливали фундамент, клали кирпич, к осени успели возвести дом под крышу.
Зимой предстояли внутренние и отделочные работы. Знающие люди сказали, что дело это самое дорогое и хлопотное, а Иоанна-то надеялась, что основные расходы позади!
И цветочный сезон кончился...
Отец Тихон опять пришёл на помощь.
И понеслось. Полы /двойные, разумеется/, утепление потолков, штукатурка, сварка отопления, плитка, окна, двери, окраска, обои...
Новые незнакомые игры... Смогу ли? - думала Иоанна. Это казалось выше человеческих возможностей. И она копала вместе с рабочими, укладывала арматуру, заливала жидкий бетон, красила полы, окна, клеила, поддерживала, подвинчивала, подстукивала, приобретая понемногу навыки всех строительных профессий, о которых когда-то писала в юности.
Как, кстати, снова помогла ей та журналистская практика, коммуникабельность в контактах с людьми!
- С ума сошла! Да ты не сможешь, не справишься! - говорили ей.
- Неужели смогу? - удивлённо и восхищённо спрашивала она себя.
Она смогла.
Она была подручной, поварихой, официанткой, посудомойкой /иногда за стол садилось до двадцати человек/. Рабочие пили водку, буянили, падали с лесов, приставали с гнусными предложениями, матерились, халтурили одновременно у соседей, приворовывая у неё стройматериалы, и партачили, где только можно.
Она выдержала. Прогоняла одних, нанимала других.
Однажды двое студентов стройотряда долго раздумывали вместе с ней, как поставить на лоджию слишком высокую стеклянную дверь, которая, по всем признакам, укорачиванию не подлежала /какие-то филёнки, замки, болты кругом/...
- А может, поднять потолок или опустить пол? - предложила Иоанна.
- Ладно, что-нибудь придумаем.
Ребята уехали, а Иоанна в полном отчаянии отправилась к деду-фронтовику на соседней улице, по профессии кузнецу, в армии - конюху, а вообще, по слухам, могущему всё, но уже давно не при деле из-за болезни ног.
Старика и впрямь с виду ветром качало.
- Дедуль, ты хоть дойди, посмотри, посоветуй насчёт двери, - умоляла Иоанна. Уговорила-таки. Боялась - по дороге рассыплется.
- Вот, дедуль, высока... То ли пол прорубать, то ли потолок. Не влезает.
- Ладно, щас прорубим. Струмент какой есть?
- Да вот, в ящике.
- Ладно, иди пока погуляй часок-другой...
Когда Иоанна вернулась из магазина, дед курил беломорину, а дверь стояла на месте. Пол и потолок - тоже.
Иоанна протёрла глаза - дверь ничуть не изменилась, лишь укоротилась, будто по волшебству.
Где, как? Никаких следов.
- Дед, как ты это сделал?
- А чего там делать-то?
Посидели, выпили.
- Дед, иди ко мне работать. Тебе ничего тяжёлого делать не придётся, ты только этими чайниками руководи. А, дед?
- На кой они мне нужны - руководить - вон они понашлёпали чего! Один хрен, что горшками командовать. Коли надумаю - один возьмусь. Пособишь, коли что?
- Дедуля, миленький, конечно пособлю!
И чмокнула его в небритую седую щёку.
Дед спас её - он действительно умел всё.
Приходил в восемь, уходил в пять. В час они обедали - ему стопку, по окончании работы - ещё стопку с огурчиком.
Брал он немного - двенадцать рублей в день, работал степенно, добросовестно и требовал лишь одного - чтоб его не торопили.
Она не уставала удивляться, какие чудеса он выделывал на своих больных ногах. За зиму они практически вдвоём произвели всю внутреннюю отделку дома. Иоанна не только помогала, но и училась, восхищаясь, как легко он находит выход из, казалось бы, самых безвыходных ситуаций.
Вытянуть нужную неподъёмную балку из штабеля, забить в недоступном месте гвоздь, положить кафельную плитку на обитую оргалитом перегородку /"чего мудрёного, рабицу надо прибить и на раствор!"/. Она ловила себя на том, что влюблена в этого деда. Ему нравилось её восхищение, он при случае хлопал её фамильярно по бедру или коленке, звал "Яничкой" и за работой они пели дуэтом популярные песни - военные, народные, романсы.
И деда восхищало, что Иоанна помнила все слова.
Одержим победу,
К тебе я приеду
На горячем боевом коне.
Она пела, а дед подмурлыкивал, расплывался, таял.
- Я тебе, Яничка, перильца на лесенке вырежу. Увидишь, какие, как сестре родной. Мужик твой шляпу обронит.
Денис никогда не носил шляп, дед видел его лишь пару раз, но резко различал его и Иоанну. Если она была "своя", то он - чужак, "шляпа" и "барин".
"Шляп" дед дурил, заламывая цену, лебезил фальшиво, в глубине души презирая за неумение даже вбить гвоздь.
Но дерзость странным образом сочеталась с самоуничтожением, особенно когда слышал дед от "шляп" мудрёные разговоры, которых не понимал. Сразу тушевался и превращался из кудесника в пришибленного, как рыба об лёд, тщедушного старичка с несвежими носками на распухших ногах, с трудом влезающих в самые большие бахилы.
И может быть, только Иоанна угадывала в этом его якобы тупом молчании воистину патрицианскую благородную ненависть к дилетантству, позёрству и фальши. Дед был убеждён, что каждый должен быть на своём месте, где его "судьбина определила", как он выражался. Что сапожник должен шить сапоги, а пирожник пироги печь.
Иоанна была, подобно ему, конём необъезженным, смело бросающимся на любое препятствие в фанатичной жажде испытать себя, самоутвердиться или сломать шею.
- Смогу ли? - думала она и лезла под потолок прибивать с дедом огромный лист оргалита. Или училась резать стёкла, или оклеивала обоями неровные стены...
- Ровные-то любой дурак может, - поддразнивал дед, - А вот тут как ты вырежешь для розетки дырку, чтоб на место стала и шов сошёлся, а?
- Любимый город может спать спокойно,.. - пела Иоанна, найдя решение, и дед радовался с ней и за неё. Они были чудной парой, их бы пропустила любая космическая комиссия на какой-нибудь "Союз-12", как образец совместимости.
Дом оформлялся, преображался, хорошел. Каждый день приносил какую-то новую победу, каждый день выковывался результат.
Она и не подозревала, что это так здорово - своими руками строить жилье, напевая старые песни, есть простую пищу под рюмочку "с устатку", и вечером, читая определённое отцом Тихоном вечернее молитвенное правило, падать замертво в одежде на дяди женин диван и засыпать здоровым крепким сном трудяги, выполнившего честно свой дневной долг.
Литературную работу она делала из-под палки, когда гром грянет, а московскую квартиру и вовсе забросила - благо, Филипп женился, и Лизанька, сокровище, находка, взяла хозяйство в свои руки.
Идеально прибрано, приготовлен обед, холодильник полон, всё выстирано, а ведь она ещё и училась во ВГИКе, и снималась...
- Мама, вы не волнуйтесь, мне это нетрудно, - у Лизы был счастливый вид человека на своём месте, и у неё было своё восхождение день ото дня, и Филя ходил гоголем, и свекровь признавала, что внук, кажется, нашёл достойную пару.
Теперь даже Денис стал чаще бывать дома, признавшись, что впервые в жизни наслаждается лицезрением давно занесённого в красную книгу экземпляра - идеальной женщины.
Симбиоза красавицы, неплохой актрисы и хранительницы очага, плюс секретаря комсомольской организации.
А приехав в Лужино, он был ошеломлён размахом строительства "Неясной Поляны".
- Слушай, откуда у тебя на всё это деньги?
- Бог посылает, - сказала чистую правду Иоанна.
Про торговлю цветами он, разумеется, ничего не знал, он бы наверняка схватился за голову.
А Иоанна к весне с учётом конъюнктуры запаслась парниковой плёнкой, навозом, дед соорудил ей из остатков от стройки пару теплиц и приходилось разрываться между обустройством дома и участка.
Был великий пост, она говела, часто ходила в храм, похудела и дочерна загорела апрельским подмосковным загаром. Сменила телогрейку и валенки на свитер и резиновые сапоги с шерстяными носками - почва ещё не просохла.
Подсобница, архитектор, штукатур, отделочница, маляр, садовод, огородница и цветочница... "Цветочница Анюта", как она теперь себя именовала. Эти новые игры, такие непривычные, азартные и в то же время серьёзные.
Давние, умиротворяющие, как сами эти слова: дом, сад, цветы, земля...
Она впервые творила мир - не пером, не фантазией, не словом, а из дерева, глины, песка, земли, навоза, цемента и краски...
И всё это, наконец, материализовалось во взаправдашний дом, уютный, удобный и красивый. В нежно зазеленевший вдруг как-то в одну ночь после тёплого ливня сад, в ровные грядки под плёнкой с нарциссами и тюльпанами, уже набирающими бутоны...
И надо было ко всему ещё и торговать - к Пасхе, к Первому мая, на День Победы и на Красную Горку...
А возвращаясь в электричке поздним вечером, пока хватит сил, надо было ещё обдумать и набросать несколько страничек, ибо студия и зрители требовали продолжения сериала /как им только не надоело!/.
Так называемая "светская культура" теперь её вообще оставляла равнодушной, горы рождали мышей.
- Ну, поехал, давай суть,.. - ворчала она, продираясь сквозь денисовы наброски очередного эпизода.
Суть же была одна - чушь это собачья. А наиболее точно определялась одной-единственной толстовской фразой, полной ужаса и отвращения:
- Чем занимаются!..
Великий граф с его религиозно-нравственными исканиями, ремонтировавший крышу бедной вдове, граф-пахарь и сапожник был ей теперь наиболее близок, хоть отец Тихон и считал, что тот пал жертвой собственной гордыни.
Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов!
* * *
ПРИСУТСТВОВАЛИ: АХ(Ангел-Хранитель, АГ(Ангел-Губитель)
СВИДЕТЕЛЬСТВА: "Слово к народу".
Из беседы Сталина с Р.Ролланом. Генерал Гальдер. Ф. Ницше. Лев Троцкий. "Новый журнал". Чарльз П.Стоун. А.Гарриман. В.Молотов. А.Полежаев.
* * *
"Что с нами сделалось, братья? Почему лукавые и велеречивые властители, умные и хитрые отступники, жадные и богатые стяжатели, издеваясь над нами, глумясь над нашими верованиями, пользуясь нашей наивностью, захватили власть, растаскивают богатства, отнимают у народа дома, заводы и земли.
Режут на части страну, ссорят нас и морочат, отлучают от прошлого, отстраняют от будущего - обрекают на жалкое прозябание в рабстве и подчинении у всесильных соседей?.."
/Из "Слова к народу". Страница Истории, 1991 год/
* * *
"Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы и тем создавала себе популярность в народе. Теперь от либерализма не осталось и следа.
Нет больше так называемой "свободы личности", права личности признаются теперь только за теми, у которых есть капитал, а все прочие граждане считаются сырым человеческим материалом, пригодным лишь для эксплуатации.
Растоптан принцип равноправия людей и наций, он заменён принципом полноправия эксплуататорского меньшинства и бесправия эксплуатируемого большинства граждан.
Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Я думаю, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести вперёд, если хотите собрать вокруг себя большинство народа.
Больше некому его поднять".
(И. Сталин)
* * *
"Я хотел бы, чтобы, вы обратили внимание на следующее обстоятельство.
Рабочие на Западе работают 8, 10 и 12 часов в день. У них семья, жёны, дети, забота о них. У них нет времени читать книги и оттуда черпать для себя руководящие правила.
Да они не очень верят книгам, так как они знают, что буржуазные писаки часто обманывают их в своих писаниях. Поэтому они верят только фактам, которые видят сами и могут пальцами осязать.
И вот эти самые рабочие видят, что на востоке Европы появилось новое, рабоче-крестьянское государство, где капиталистам и помещикам нет больше места. Где царит труд и где трудящиеся люди пользуются невиданным почётом.
Отсюда рабочие заключают: значит, можно жить без эксплуататоров, значит, победа социализма вполне возможна.
Этот факт, факт существования СССР имеет величайшее значение в деле революционизирования рабочих во всех странах мира. Буржуа всех стран знают это и ненавидят СССР животной ненавистью.
Именно поэтому буржуа на Западе хотели бы, чтобы мы, советские лидеры, подохли как можно скорее.
Вот где основа того, что они организуют террористов и посылают их в СССР через Германию, Польшу, Финляндию, не щадя на это ни денег, ни других средств".
/ из беседы Сталина с Ромэном Ролланом/.
* * *
Генерал Гальдер о Гитлере:
"За исключением момента, когда он достиг вершины своей власти, для него не существовало Германии, не существовало германских войск, за которые он лично отвечал.
Для него,- сначала подсознательно, а в последние годы вполне сознательно -существовало только одно величие, величие, которое властвовало над его жизнью и ради которого его злой гений пожертвовал всем.
Его собственное "Я".
* * *
"Такие существа неподотчётны. Они появляются, как судьба, беспричинно, безрассудно, бесцеремонно. Они неожиданные, как вспышка молнии. Слишком ужасные, слишком внезапные, слишком неумолимые, слишком "иные", чтобы можно было их ненавидеть...
Ими движет тот ужасный механизм художника, художника с пронзительным взглядом, который наперёд чувствует себя бесспорно оправданным в своём "творении", как мать в своём ребёнке".
Фридрих Ницше.
- Это что же за "художник с пронзительным взглядом?" - удивлённо покачал АГ чёрной головкой в белой панамке.
- Начальство надо знать в лицо! - укоризненно покачал в ответ АХ белой головкой в такой же панамке.
* * *
Лев Троцкий:
"Когда в начале 1926 года "новая оппозиция" /3иновьев, Каменев и др./ вступила со мной и моими друзьями в переговоры о совместных действиях, Каменев говорил мне в первой беседе с глазу на глаз:
- Блок осуществим, разумеется, лишь в том случае, если вы намерены вести борьбу за власть.
- Как только вы появитесь на трибуне рука об руку с Зиновьевым, - говорил мне Каменев, - партия скажет: "Вот Центральный Комитет! Вот правительство!"
Уже в течение ближайших полутора лет ход внутрипартийной борьбы развеял иллюзии Зиновьева и Каменева насчёт скорого возвращения к власти...
- Раз нет возможности вырвать власть у правящей ныне группы, - заявил Каменев, - остаётся одно: вернуться в общую упряжку. К тому же заключению... пришёл и Зиновьев.
* * *
"Круг гомосексуальных связей Мейерхольда был достаточно широк...
В старой России свобода и нетривиальность сексуальной жизни не поощрялись. Возможно, Мейерхольд связывал с большевистским переворотом выход в царство подлинной свободы, в том числе творческой, в том числе и сексуальной.
Он не мог предположить, что этот переворот принесёт ещё большую несвободу, закрепощение всех и каждого, что гомосексуализм будет преследоваться как уголовное или даже государственное преступление...
В последние годы им владел, помимо всего прочего, и страх за гомосексуализм".
/ "Новый журнал"/.
* * *
"Видел Я прелюбодейство твоё и неистовые похотения твои, твои непотребства и твои мерзости на холмах в поле. Горе тебе, Иерусалим! ты и после сего не очистишься. Доколе же?"
/Иер.13:27/
* * *
"Как мы знаем, Сталин был ненормально подозрительный и в то же время здравый и разумный человек...
Он был разумен, но обезличенно беспощаден, убеждён, что его режим /и, разумеется, его личное положение/ должны оставаться неприкосновенными.
Сталин знал об опасностях автократического правления, в заговорах разбирался как никто.
Извне ему грозила отнюдь не вероятная, а весьма определённая перспектива неизбежной войны, заговоры были вероятны - в партии, в армии.
За тридцать лет до того он возглавлял тайные революционные организации, секретнейшие из секретных, и знал: единственный противовес тайным организациям - тайная полиция.
Сталин готов был использовать и использовал тайную полицию, как никто прежде её не использовал. Ему нужно было уничтожить и он уничтожил самоё возможность альтернативного правительства: не только оппозицию, но и тень оппозиции в самых отдалённых закоулках, откуда могла бы выйти другая администрация.
С помощью таких мер он, режим, страна выстояли в войне.
После войны времени на передышку не было вовсе. Ему приходилось приглядывать за Америкой, вооружённой атомными бомбами. Вновь, в который раз, режим нуждался в защите.
Те же самые меры. Та же секретность. Такие же, если потребуется, жертвы невинных.
И так - до тех пор, пока не останется никого, кто мог бы стать средоточием опасности.
Кое-что в этом аналитическом конструировании со счетов не сбросишь.
Не так уж и невероятно, что Тухачевский и другие высшие армейские чины составили заговор с целью устранить Сталина. Фактически это априори вероятно.
При такой концентрации власти и при отсутствии какого бы то ни было законного инструмента её замены /тут одновременно трагедия и знамение сталинской эры, это было предсказуемо и предсказывалось/ единственной альтернативой становилась армия.
Такого рода урок усвоен римскими автократами задолго до наших дней. Им пользовались люди, насколько мы можем судить, сравнительно уравновешенные, такие, как императоры Септимий Север и Константин".
/Чарльз П. Стоун/
* * *
"Я должен сознаться, что для меня Сталин остаётся самой непостижимой, загадочной и противоречивой личностью, которую я знал.
Последнее суждение должна вынести история, и я оставляю за нею право".
(А.Гарриман).
* * *
"...Один мой знакомый писатель привёз из Парижа книжку А. Авторханова "Загадка смерти Сталина" и дал мне почитать. Я, в свою очередь, дал её Молотову, а через несколько дней пришёл послушать его мнение.
- Она такая грязная, - говорит Молотов. - Он всех рисует в каком-то разбойничьем виде!
Доля правды, конечно, тут есть. Берия - это человек, так сказать, не столько прошлого, сколько будущего... Из реакционных элементов он активный, поэтому он старался проложить дорогу для частной собственности. А вне этого он не видит. Он социализма не признаёт. Он думает, что идёт впереди, а на самом деле тянет назад, к худшему...
- Хрущёв - он, безусловно, реакционного типа человек, он только примазался к коммунистической партии. Он не верит ни в какой коммунизм, конечно.
Булганин действительно ничего не представляет - ни за, ни против, куда ветер подует, туда он и идёт.
Берия - это, я считаю, чужой человек. Залез в партию с плохими целями.
Маленков - способный аппаратчик.
Почитаешь - немножко жутко становится...
- Могло быть, что эти четверо сплели заговор против Сталина? - как пишет Авторханов.
- Тройка, тройка. Без Булганина, да, она могла иметь всякие планы. Роль Берии не выяснена...
По-моему, в последние годы Сталин не вполне владел собой. Не верил кругом. Я по себе сужу. А Хрущёва пододвинул. Тут он немножко запутался.
- По этой книжке получается, что он перестал доверять Берии.
- Я думаю, да. Он знал, что Берия пойдёт на любое, чтобы себя спасти.
Тот же Берия подбирал охрану фактически, а Сталин выбирал из того, что ему давали, думал, что сам всё делает.
А Берия подсовывал.
- Могло быть, что они отравили Сталина, когда выпивали с ним в последний день перед болезнью?
- Могло быть. Могло быть. Берия и Маленков были тесно связаны.
Хрущёв и примыкал к ним и имел свои цели. Он всех перехитрил! У Хрущёва была почва более крепкая, потому что мещанство было везде.
А он на мещан ориентировался, Хрущёв, не интересуясь идеями.
Как одно с другим слепить.
А идеями построения коммунизма он не интересовался".
/В. Молотов - Ф. Чуев/
"- Я был у Поскрёбышевых, разговаривал с дочерью Власика. Она рассказала, что когда арестовали её отца, незадолго до смерти Сталина, он произнёс:
- Дни Сталина сочтены. Ему мало жить осталось.
Он понял: Берия убирает всех преданных Сталину людей, - рассказываю я.
- Правильно. Тогда говорили, что разложился Власик. Разложились ещё кто-то из окружения Сталина, с бабами путались чужими. Но я уже тогда мало был в курсе дела.
- Авторханов пишет: "...единственный, кто искренне относился к Сталину, был Молотов"...
- Да, во время похорон из трёх выступавших, дескать, искренне, один... Я тоже допускаю, что так и есть.
- Я не думаю, что Хрущёв горевал о смерти Сталина.
- Нет, он был очень зол на Сталина.
А Берия тем более, конечно, Сталин иногда выражал пренебрежительное отношение к Берии. Убрать хотел.
А кому доверял - трудно сказать. Кажется, никому.
Хрущёву? Никак уж не мог, конечно, доверять. Булганин никак не подходил. Сказать, что Маленков был близок к Сталину, по-моему, нельзя. Молодых заметных не было. Ленинградцев он отшил.
- Авторханов пишет, что Сталин придумал "дело врачей", чтобы свалить Берию. А что, он без этого не мог?
- Так тоже не бывает. Надо, чтоб для других было убедительно. Промолчат, но не поверят...
- В сообщении о врачах было о небдительности наших органов Госбезопасности - сильный намёк на Берию.
- Да, правильно. Видел, что Берия старается, но не вполне искренне... Что Берия причастен к этому делу, я допускаю. Он откровенно сыграл очень коварную роль".
/Молотов - Чуев/.
* * *
"Сталин лежал на диване. Глаза закрыты. Иногда он открывал их и пытался что-то говорить, но сознание к нему так и не вернулось. Когда он пытался говорить, к нему подбегал Берия и целовал его руку.
- Не отравили ли Сталина?
- Возможно. Но кто сейчас это докажет? Лечили хорошие врачи. Лукомский - хороший терапевт, Тареев...
...- Говорят, его убил сам Берия?
- Зачем же Берия? Мог чекист или врач, - ответил Молотов, - Когда он умирал, были моменты, когда он приходил в сознание... Вот тогда Берия держался Сталина! У-у! Готов был...
Не исключаю, что он приложил руку к его смерти. Из того, что он говорил, да и я чувствовал...
На трибуне мавзолея 1 мая 1953 года делал такие намёки... Хотел, видимо, сочувствие моё вызвать.
Сказал: "Я его убрал". Вроде, посодействовал мне.
Он, конечно, хотел сделать моё отношение более благоприятным: "Я вас всех спас!"
Хрущёв едва ли помог. Он мог догадываться. А возможно... Они всё-таки близко...
Маленков больше знает. Больше, больше...
- Сам Сталин, помнится, сказал во время войны:
- Я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора. Но ветер истории безжалостно развеет её!
- И ещё одна деталь. Он пишет, что 17 февраля 1953 года Сталин принял посла Индии К. Менона.
Рисовал на листках блокнота волков:
-Крестьяне поступают мудро, убивая бешеных волков!
Вроде бы он имел в виду некоторых членов Политбюро.
- Рисовал для забавы, - ответил Молотов".
/Молотов - Чуев/.
* * *
Люди, люди развращённые,
То рабы, то палачи,
Бросьте, злобы изощрённые,
Ваши копья и мечи.
Не тревожьте сталь холодную,
Лютой ярости кумир -
Вашу внутренность голодную
Не насытит целый мир.
Ваши зубы плотоядные
Блещут лезвием косы.
Так грызитесь, кровожадные,
До последнего, как псы.
/А.Полежаев - современник Пушкина/.
* * *
СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
Он максималистски признавал только "спасающийся" народ, только "верных", служащих Делу.
Он интуитивно выбирал, выращивал в своём царстве лишь пригодных для "светлого будущего" самоотверженных сподвижников высокой божественной мечты. Тайны, а не пресловутой "бочки варенья", отвергая слуг царства тьмы и Маммоны.
Он строил страну "героев, мечтателей и учёных", "готовых на подвиг и на труд". Искал "крылатых" и часто разочаровывался, когда "крылатые" оказывались упырями и демонами.
А бескрылые - ползали на брюхе.
Но Иосиф упорно продолжал непосильную свою селекционную и инкубаторcкую работу, свою реанимацию "мёртвых душ".
Не щадя ни себя, ни других, следуя проштудированным в семинарии понятиям о вселенском зле, от которого он как "пастырь добрый" должен увести своих овец согласно повелению Неба:
"Выйди от неё, народ Мой..."
"Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов..."
У Иосифа-пастыря не было "родни" - лишь сподвижники - "матерь и братья".
Он не менял "солдат на генералов", даже собственного сына.
Кесарь-пастырь Иосиф часто использует библейскую лексику, запрещает религиозные секты, убийство детей во чреве, вводит цензуру на нравственность - построже, чем при царе, вводит раздельное воспитание мальчиков и девочек.
Считает "святым делом" защиту социалистического отечества, избавившего народ от "служения Маммоне".
Он был "хранителем виноградника" в отсутствие Господина - восстанавливал, взращивал, охранял, защищал...
Он старался заставить отречься от сидящего в душе алчного зверя, первородного греха.
Он убивал этого зверя порой звериным способом и считал, что так лучше, чем соблюдать "права зверя".
В поте лица.
* * *
Великий граф с его религиозно-нравственными исканиями, ремонтировавший крышу бедной вдове, граф пахарь и сапожник, был ей теперь понятен и близок. Хоть отец Тихон и считал, что граф пал жертвой собственной гордыни.
/"В безумии дерзнул Евангелие переписывать! А гордыня - стена, отделяющая от Бога"/.
Иоанна понемногу "воцерковлялась". Ходила по воскресеньям и праздникам в храм, старалась соблюдать посты, регулярно читала утренние и вечерние молитвенные правила, бывала на исповеди и причащалась.
Привыкла к долгим службам, к тычкам бесноватых бабок, которые тоже к ней привыкли и даже разрешали подежурить у подсвечника перед иконой Спасителя.
Ей это нравилось - менять догоревшие свечи, гасить подушечками пальцев, почему-то не обжигаясь, принимать новые, перекрестившись с поклоном.
Расставлять полукругом по росту, снимать с подсвечника ещё тёплые подтёки воска - так она, казалось, могла стоять часами, испытывая странно-блаженное состояние умиротворения.
И ещё ей нравилось, что теперь она хоть отчасти могла оградить впервые или случайно пришедших на службу, на которых накидывались бабки: не так стоишь, не так крестишься, чего без платка, чего губы накрасила, чего в брюках - ну и так далее - с явной целью навсегда отвадить от храма.
Она тут же брала жертву под защиту, ставила её свечку на лучшее место, и улыбалась, и ободряла, и шепотом просила простить старух, которым во времена богоборчества приходилось защищать храм от беснующихся хулиганов едва ли не клюками...
Вот и бдят по привычке, охраняют святыню, как умеют. Так что надо нам всем приходить в храм почаще, становиться хозяевами и исправлять грехи отцов и дедов.
Вот в хор нам голоса нужны...
Самой Иоанне петь в церковном хоре тоже нравилось - подвязавшись под подбородок платком, тоненько выводить со старухами: "Бога человекам невозможно видети, на Него же не смеют чины ангельские взирати..."
Но в общем-то ей, наверное, так и не удалось воцерковиться по-настоящему, как, например, лужинской общине, Глебу и Варе...
Они жили этим. Не говоря уж о Гане.
Бог и церковь для неё всё ещё не слились в одно, но её уже тянуло в храм. К подсвечнику, к бабкам из хора, к отцу Тихону, который считал её своим духовным чадом.
И она, выросшая без отца, по-детски безропотно исповедовала ему то, в чём никому другому ни за что бы не призналась.
- Мне кажется, я никого не люблю, - опять сокрушалась она, - Вот родные, семья... Я, конечно, исполняю, что надо, но это так, поневоле...
Отношения поддерживаю только с нужными людьми, от которых что-то могу получить, друзей у меня нет.
Для меня что люди, что вещи - захотела, теперь имею. Они требуют внимания, иногда это приятно, иногда тяготит.
Маме писала неохотно и редко, открытки в день рождения и на новый год. Она мне сначала писала длинные письма, всё жаловалась на тоску и одиночество...
Потом, наверное, поняла, что кричит в пустоту, писала всё реже.
И я не знала, что она тяжело больна. Даже на похороны не приехала, не стала прерывать заграничную поездку.
"Возлюби ближнего"...
Но как возлюбить, батюшка, если не получается?
- А ты хочешь, чтоб получилось? "Возлюбить", Иоанна, значит пожертвовать. Самостью пожертвовать, то есть собой.
Ближний съест твоё время, покой, жизненные силы, сядет на шею.
И отплатит порой самой чёрной неблагодарностью... Человек лукав и грешен.
Это великий подвиг - отдать себя на распятие ради других.
И опять же человек лукав.
Как совместить слова: "Возлюби ближнего, как самого себя" и "Кто ради Меня не оставит мать, мужа, детей, тот не достоин Меня"?
Надо отличать любовь к ближнему от идолопоклонства и человекоугодия - это всё грехи тяжкие, а грань иной раз едва различима...
Увидеть в каждом Образ Божий и Образу этому служить, очищать от скверны - вот к чему призывает Господь.
Или милосердие.
Накорми, приюти, перевяжи раны, утешь, посети в тюрьме.
Но и тут можно запутаться.
На днях вот ко мне парень пришёл, сын одной прихожанки. Руки дрожат, сам весь трясётся. "Дай, говорит, батюшка, трёшку опохмелиться, сил нету, а то грех будет, украду или повешусь".
Ну что с ним сделаешь - дал. Прав или не прав - сам не ведаю. А если бы и впрямь что сотворил? А так вроде пронесло.
Потом трезвый приходил, лечиться пообещал...
Лишь на Господа упование наше, сами мы и добра от зла порой отличить не можем, своих грехов не видим. Это большой дар - видеть свои грехи, это уже полдела. Благодари за то Господа.
Но и спрос с тебя строже, коли ведаешь, что творишь.
Молись так: Господи, у меня холодное сердце, и я даже не хочу, чтобы Ты его растопил, ведь так? Я как тот отрок из сказки, у которого сердце превратилось в кусок льда и он ничего не чувствовал.
А ведь сказано: даже если чудеса творишь, а любви не имеешь - не войдёшь в Царствие. Как же нам, немощным, быть?
Только молиться смиренно молитвой мытаря: "Буди, Боже, милостив Мне грешному".
Верю, Господь услышит, ибо "жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит".
Предай свою жизнь Господу, Иоанна, и устроит Он всё чудесным образом. И сердце оживёт для добра, и душа расправит крылья.
"Отвергнет прах земных сует", как Пушкин писал, и полетит, полетит...
- Батюшка, вы же сами благословили зарабатывать трудом на земле, и цветы продавать благословили. Сами говорили: "Побудь, Иоанна, Марфой..."
- Благословил. А несвежие цветы продавать - грех, сама поняла. Убыток понесёшь материальный, а так - душа пострадает, куда хуже.
Покупатель букет принесёт жене на именины, а цветы облетят - стыд-то какой!
И выскажутся в твой адрес, а Господь слушает... Кладёшь в карман, а крадёшь-то у души, у вечности!
Об этом мы, безумные, не думаем. Рубля нам жалко, а души не жалко...
- Я больше не буду, батюшка...
- Будешь, Иоанна.
Господь сказал Никодиму: "должно вам родиться свыше". То есть от духа.
Вон даже апостолы после распятия Господа... Поначалу испуганные, растерянные, а как сошли на них в день Пятидесятницы огненные языки, так исполнились все Духа Святого и заговорили на незнакомых языках, и все их понимали...
И не колебались боле, шли на смерть, Ибо почувствовали, что бессмертны, как боги.
"И на рабов Моих и на рабынь Моих в те дни излию от Духа Моего, и будут пророчествовать,.. - читал из Евангелия отец Тихон, - Солнце превратится во тьму, и луна в кровь, прежде нежели наступит день Господень великий и славный; И будет: всякий, кто призовёт имя Господне, спасётся".
Есть, Иоанна, хорошие сказки, мудрые. Вот лежит красавица и спит, и вокруг всё царство спит. В паутине все, во грехе.
Но так сладко спать! И ждём - вот явится принц и разбудит...
Все мы до поры до времени спим, Иоанна. А спать нельзя - лес дремучий и волки вокруг.
Когда осознаешь неправедность земного бытия и собственную немощь этой неправедности противостоять, и невозможность жить во зле и тьме, тогда закричишь:
- Спаси, Господи, погибаю!
3акричишь, как роженица в муках - к таким Он приходит.
И преобразует, рождает свыше.
Всякий плод должен созреть. А иные так и висят до зимы, пока не сгниют или замёрзнут.
Теплохладностью надо переболеть, как коклюшем или ветрянкой, и молить о выздоровлении.
И кто записан в Книге Жизни, обязательно родится свыше.
"А я? - думала Иоанна, - Записана ли я? Вроде слышу Зов, и иду, но так медленно. И опять играю..."
- Не горюй, - будто читая её невесёлые мысли, ободрял отец Тихон, - сказано нам в утешение: "Ты никогда бы не искал Меня, если б Я уже не нашёл тебя"...
Это я насчёт Книги Жизни. Будь ревностна - "Много званых, но мало избранных".
Господь любит и зовёт всех, но мало кто избирает Царство, оставаясь теплохладным.
Тогда приходят скорби, лишения, страдания - чтоб через них смягчилось сердце, пришло отвращение к греху.
Господь кого любит, того наказует. Господь всех призывает, но знает, чем всё кончится, ибо для Него нет времени. Нет настоящего, прошлого, будущего - Он изначально всё знает.
Время течёт для нас, и в нём мы свободны выбирать между добром и злом.
Вот Пушкин знал, что Татьяна не станет прелюбодейкой, и за то любил её, так?..
Тебе даны разум и Образ Божий. И закон в сердце, и свобода выбирать - свет или тьму.
Всякий грех, помни, кража у себя самой. Тот же букет с изъяном - кладёшь в карман, отнимаешь у души.
Искушение - брань, то есть сражение, бой. Выиграл-проиграл.
Проиграл, согрешил - значит, ранен.
Много ранений - возможная смерть.
Никто бы не спасся, но мы искуплены Божественной Кровью, Господь победил смерть.
Веруй и моли о милости.
"И, по молитве их, поколебалось место, где они были собраны, и исполнились все Духа Святого и говорили слово Божие с дерзновением.
У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее.
Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного.
И полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чём кто имел нужду".
/Деян.4:31, 32,34,35/
Вот он где, настоящий-то коммунизм...
А она думала о Гане, которому было даровано рождение свыше. И о том, что у избранников и искушения бывают огненные.
Никогда она не заговаривала с отцом Тихоном о Гане, ни так, ни на исповеди. И снова и снова благодарила Господа, что тут ей не в чем было каяться...
Всё лето они не виделись - она вкалывала по-чёрному - на стройке, на участке, на рынке, отрабатывая долги. И ещё ухитрялась по вечерам со слипающимися глазами сочинить несколько страничек.
Спать удавалось по пять-шесть часов, она себе изумлялась, что выдерживаетю
И выдерживала.
И вот, наконец, в октябре дом был, в основном, готов, цветочный сезон окончен. Сценарий сдан, долги почти все выплачены.
И тогда остро захотелось увидеть Ганю, которого она целую вечность видела лишь во сне.
Один и тот же сон: они бредут рука об руку среди закатных лужинских сосен, и рыжий дух Альмы невесомо, как и их похожая на полёт поступь, едва касается росистой травы в бесконечно длинных прыжках.
Он куда-то исчез, этот дух, с тех пор как началась суета со стройкой, торговлей и долгами. С тех пор как появился в Лужине привезённый Денисом "немец" Анчар - от медалистов Антея и Чары, которого купил Филипп.
Но потом из пушистого трогательного комочка вымахал здоровенный волкодав, которого нужно было не просто выгуливать регулярно, но "с нагрузкой", который в квартире грыз с тоски всё подряд...
И и поскольку дома сидела, в основном, свекровь, перед ней стала трагическая дилемма: или ходить целыми днями по комнатам с валидолом и тряпкой, или спускаться во двор и там гоняться за Анчаром.
Который, в свою очередь, гонялся за всеми движущимися предметами - другими собаками, кошками, машинами и мотоциклами.
Денис приходил только ночевать, Филипп с невесткой Лизой укатили в Пицунду, а свекровь торжественно заявила, что хоть и очень любит собак и вообще мухи не обидит, и Анчар красавец и умница, но вопрос стоит о её жизни и смерти.
И раз уж у них теперь есть дача, а она лично освободила Иоанну от забот по дому, воспитания внука и стирки денисовых рубашек, то пусть она, невестка, хоть в чём-то поступится личным комфортом ради семьи и возьмёт Анчара хотя бы на лето.
Напрасно Денис втолковывал, что лужинский "личный комфорт" напоминает скорее полевой стан и стройплощадку - свекровь лишь твердила, что они все сговорились сжить её со свету.
В Лужине Денис появлялся редко, в основном, чтобы обговорить тот или иной сценарный эпизод.
Стройка и связанная с ней разруха, горы мусора, досок и щебня внушали ему ужас. Как и новый облик жены - отощавшей, дочерна загорелой, в драном спортивном костюме, стоящем на ней колом от подтёков клейстера, раствора и краски.
Яна, одна среди всего этого апокалипсиса, непостижимым образом с ним управляющаяся. Не требующая ни денисовых мужских рук, ни денег, чего тот ужасно боялся, ибо ни того, ни другого не было...
Яна, перескакивающая с высокой духовной тематики на строительно-торговый жаргон, а то и срывающаяся в выяснении отношений с "работничками" на площадную брань.
Он не понимал, что происходит. Каким образом из скромной запущенной дачи, на которую они весной кое-как наскребли деньжат, вырастает нечто масштабно-фундаментальное.
И откуда в литературной даме, с которой он прожил уже четверть века, проснулся вдруг эдакий многопрограммный строительно-огородный (он ещё не знал, что и торговый) суперробот.
Квалифицированно ныряющий то с пассатижами в забарахливший газовый котёл, то с кистью на стремянку под потолок, то корчующий ломом старый смородиновый куст...
- Погоди, я сейчас! - орала она, продираясь мимоходом через тысячу неотложных дел. Когда можно будет, наконец, умывшись и переодевшись, приложиться к его щеке и вернуться на несколько часов в обычную жизнь. Помирая со смеху - такое у него было лицо!
Он боялся, что она его попросит помочь и одновременно боялся её новую - супербабу с отбойным молотком, всезнающую и всесильную, ни о чём не просящую.
И когда она, наконец, становилась прежней и они работали бок о бок, как всегда, и он сидел за дяди жениным столом, потягивая любимый свой жасминовый чай /"твой барин", как говорил дед/ - он постепенно успокаивался и заговаривал о том, о сём.
А Яна делала вид, что ей интересно.
И он понимал, что она лишь делает вид, но предпочитал не докапываться. "Докапываться", будить спящую собаку он терпеть не мог.
Да и что она могла ему рассказать? Про неведомую силу, которая так властно и настойчиво уводит её от знакомого, привычного. А она, страшась Огня, играет в чужие игры, порой самозабвенно, до изнеможения.
Сама не очень-то понимая, зачем этот дом ей, жаждущей полёта, свободы от суеты, а ставшей батрачкой, рабой дома и куска земли. Прикованной к этим строительно-садовым делам и долгам...
Теперь вот Анчар, в восторге носящийся за птицами и бабочками, с которым надо было не только регулярно гулять, но и ухаживать за ним, как за младенцем - больше чем на несколько часов не отлучишься.
И которого всё же пришлось взять, потому что свекровь была права - Иоанна действительно ей подкинула, вольно или невольно, свою семью, жила своей жизнью.
Надо было хоть как-то её уважить. Да и вообще на даче собака нужна.
Иоанна стряхивала, сдирала с себя прежнюю жизнь, привычки, связи, как пловчиха тину, выбравшаяся наконец-то на желанный, но незнакомый берег из какого-то опостылевшего замкнутого водоёма.
Новое рабство принёс этот берег или это какой-то неизвестный покуда, непроявленный вид свободы?
Она не знала. Просто неведомая сила, которой она своей волей подчинилась, распорядилась так, а не иначе.
И возможно, это добровольное подчинение и являлось свободой, как осознанной необходимостью подчиниться этой Воле...
Послушание воле?
Наверное, - размышляла она, - весь вопрос в том, чья она, эта воля.
Два, казалось, бы взаимоисключающих начала заложены Творцом в человеке: свобода и послушание.
Рабство и бунт - вот история человечества, особенно России. И путь каждого конкретного человека.
Мы жаждем свободы, а наша злая, греховная, разрушительная воля разрушает и нас, и всё вокруг. И тогда... мы жаждем рабства.
Подчиниться чьей-то иной воле - мудрой, справедливой, очищающей, благой.
И мы творим себе кумиров, не находим таковых в лице грешных земных правителей, тоже рабов кого-то и чего-то.
Разочаровываемся во всяких "измах", в собственных рабских страстях, похотях и кумирах, и вновь жаждем призрака свободы.
Заколдованный круг.
Свобода не как противодействие, противостояние, а как единение, слияние - такое возможно лишь в Боге.
Святая Троица, триединство, свободно соединённое любовью. Трое в Одном.
Лишь Истина абсолютно свободна. Добровольное подчинение самой Свободе - только здесь могут примириться две бездны.
Слившись свободно, свободно подчинившись абсолютно свободному, я сама становлюсь свободной.
Дух свят и свободен и, слившись добровольно с Духом, я становлюсь свободной.
"Я сказал, вы - боги", т. е. Дух Божий присутствует в нас, животворит и "ходит, где хочет".
Это - наша суть, тоскующая по родной стихии.
Свобода - освобождение от всего, мешающего соединиться со Свободой. Две бездны, по Достоевскому, - они необходимы.
Без них не было бы свободы, была бы бессмысленна история.
Их совмещение - конец всемирной истории. И в этом совмещении, примирении свободы и послушания - глубинный смысл истории, путь от грехопадения и распятия до воскресения.
Дорога "к солнцу от червя"...
Но если без выбора нет свободы - Он, Творец... Имеет ли выбор Сама Истина?
- Да, конечно, - разъяснит впоследствии отец Тихон, - Уничтожить падшее ослушавшееся человечество или спасти? Искупить собственной мукой на кресте...
Бог стал человеком, чтобы падший человек вновь обожился.
Искупленное Божественной Кровью возвращение каждого человека к первичному богоподобию /по образу и подобию/ - смысл земного пути.
И горе тому, кто крадёт у Бога. То есть, соблазняя других, заставляет их отдавать своё время, здоровье, способности не делу спасения и просветления бесценной человеческой души, а собственной неограниченной похоти.
На чём и основано все общество потребления. То есть она в корне порочна и противна Богу.
Ты воруешь не только у своей души, у её судьбы в вечности, но и других заставляешь служить своему греху.
"Вы куплены дорогой ценой"... Христос свободно и добровольно избрал крестную муку, чтобы нас спасти.
"Да минует Меня чаша сия... Впрочем, не как Я, а как Ты хочешь".
Вот он, выбор, вот где сомкнулись две бездны. Свобода и послушание.
Свободное послушание делу несения общей муки, твари и божества, делу великой жертвенной любви во имя восстановления единства мира. Бога и человека...
"Твоя от Твоих Тебе приносящих о всех и за вся"... - Вот указанный нам путь.
Свобода - осознанная необходимость послушания Творцу, Который есть Путь, Истина и Жизнь.
Ну а как её узнать, эту Божественную Волю?
Вручить свою жизнь, единственную и неповторимую, простому деревенскому священнику - миру это показалось бы безумием. Миру, из которого она ушла.
Иоанна осознала себя окончательно беглянкой, как и благословил отец Тихон.
Кто же она теперь? Помещица? Цветочница?
Наступит осень, она заколотит окна, вернётся в Москву и надо будет жить, как прежде. Играть себя прежнюю.
Иоанну умершую, но не родившуюся свыше.
Кто она теперь? Как жить дальше?
- Господь укажет, - отвечал отец Тихон, будто предвидя, что Денису удастся, как заслуженному деятелю искусств, выхлопотать разрешение на первоочередное подключение газа - этой осенью, а не будущим летом, как планировалось.
Пришли на разведку шустрые ребята и, поскольку она на радостях не стала торговаться насчёт щедрых "премиальных", сходу притащили ацетилен-кислород, трубы, шланги.
И работа закипела.
А через несколько дней на кухне неиссякаемая дальняя огненная речка прорвалась четырьмя горячими трепещущими голубыми гейзерами.
И ожил, зашумел натужно нагревательный котёл. Что-то там завоздушило, долго не пробивало, котёл постукивал, гудел, распалялся. Ребята колдовали с ключами и вёдрами, что-то сливали, подливали, подкручивали, матерились.
И вот, наконец, пробило.
Котёл загудел ровно и умиротворённо, одна за другой теплели, оживали под рукой Иоанны ледяные радиаторы, и всё это здесь, в Лужине, казалось чудом.
"Чудо" тут же обмыли под солёные огурцы и сваренную на плите картошку в мундире. Ребята ушли, весьма довольные, получив, кроме денег, по экземпляру детской книжки Кравченко-Кольчугина с фото и автографом /украла у Дениса - счастливый новоявленный писатель отвалил пачку для группы/.
Ребята почему-то никак не хотели верить, что Кравченко - тот самый Кольчугин, так и эдак вертели фото, мол, "не похож".
Кравченко был похож. Просто он старел, старел и их сериал.
Иоанна подумала, что печальный закон "ничто не вечно под луною", в том числе и бесконечные сериалы, может обернуться для неё счастливым освобождением.
Когда не надо будет ездить ни на Мосфильм, ни в Останкино, ни на съёмки, и ничего не надо будет сочинять. И никаких тебе поправок и замечаний, никаких худсоветов...
При этой мысли она испытала невыразимое блаженство и вознесла к Небу молитву, чтобы сбылось это как можно скорее. И давнишние мечты Дениса о совместных зарубежных постановках всяких столь любимых дядей Женей "ихних" детективов, наконец, осуществились.
Вскоре в доме воцарилась африканская жара. Иоанна открыла на ночь окна, но котёл не отключила, так ей нравилась эта новая игрушка.
Весь следующий день она будет красить окна и батареи, печь в духовке картошку, без конца кипятить чайник...
Лужинский дом всё более подгонялся под неё, её привычки, вкусы, становясь таким же увесисто-необходимым и удобно-защитным, как панцирь для черепахи.
Каждый уголок, каждая деталь были продуманы ею, дом становился незаметно её частью, она уже не могла без него, еще не отдавая себе в этом отчёта.
С привычной тоской думала о неизбежном переезде в Москву /не зимовать же, в самом деле, на даче, как медведица!/.
В конце концов, у неё семья, обязанности, надо совесть иметь...
Прошёл август, наступил сентябрь, грянули первые заморозки. Цветы, вроде бы, кончились, а работы в саду становилось всё больше, конца не видно.
Выкопать георгины, гладиолусы, посадить под зиму тюльпаны, нарциссы, всё подсушить, уложить на хранение... А сад, огород, всякие там перекопки, обрезки, консервы...
Грязная, одичавшая, с по-крестьянски загрубевшими руками /если случалось по необходимости появиться в свете и кто-то пытался привычно поцеловать ей руку, она протягивала сжатый кулак/, - Иоанна питалась, в основном, хлебом, молоком и чаем с "подушечками" по рублю килограмм.
Денег у неё не осталось, долгов тоже. Анчара кормили соседи - он охранял и их участки.
Однажды она поехала на электричке на склад за гвоздями. Повезло - купила "семидесятку", да ещё в магазине на последний рубль - буханку горячего ржаного хлеба и полтора кило маринованных килек.
Был дивный тёплый день, бабье лето.
Она сидела на скамье, подставив лицо солнцу, жевала кильку с хлебом, думала, что дома от души ещё и чаю напьётся... И неожиданно поняла, что ничего другого не хочет.
"Мой дом - моя крепость". Покой и воля.
"Какое счастие - не мыслить, какая нега - не желать"...
Однако вдруг захотелось увидеть Ганю. Только его домик она почти не тронула в своей глобальной перестройке - лишь кое-где необходимый ремонт.
Здесь всё было, как при Гане.
Она входила, затаив дыхание, как в храм, садилась на потёртый диван и закрывала глаза.
Ганя был рядом, она это чувствовала.
И они вели молчаливый диалог без слов, где было неважно содержание, где всё заменяло чудо его незримого присутствия, даже запах его сигарет.
Хотя Варя сказала, что Ганя принял постриг и теперь совсем не курит.
И вот она не выдержала и поехала в Лавру, дав себе слово просто глянуть на него незаметно и тут же уйти.
Как она и рассчитывала, Ганя направлялся с братией к трапезной, она его различила мгновенно. В монастырском облачении, как и другие, он нёс что-то белое - рулон бумаги или свёрток, не разберёшь.
Она стояла в молчаливой толпе женщин в платках, была в таком же платке и тоже не шелохнулась.
Он не остановился, увидев её, лишь чуть замедлил шаг.
- Иоанна... - эта его улыбка из "прекрасного далека"...
- Я знал, что ты сегодня придёшь... Да, я тебя звал. Такой период - одиноко и трудно... Но искушения пройдут, ты молись за меня... Как хорошо, что мы увиделись, Иоанна... Иоанна...
Он молча, без слов, всё это сказал ей, удаляясь с толпой братьев.
Эта улыбка по имени Иоанна...
Свободной от свёртка рукой он перекрестит, благословляя, всё более разделяющее их пространство, и она непостижимым образом ощутит на лбу, сердце и плечах обжигающее прикосновение его пальцев.
"Во имя Отца и Сына и Святого Духа..."
Остановись, мгновенье.
А дальше всё устроится само собой. С наступлением холодов она неделю поживёт в Москве, мотаясь каждый день в Лужино. Основными проблемами было отключение котла /оставлять - страшно, совсем отключить - дом промёрзнет, залить антифриз - ядовито, а вдруг где течь?/
Ну, и Анчар, конечно, - кормить его, прогуливать... А забрать в Москву - мучить всех, и людей, и пса.
И однажды соседка, которая до смерти боялась подходить к анчаровой будке, каждый раз принимая перед кормёжкой валерианку, проворчит Иоанне:
- Носит тебя холера, сидела бы дома!
Она явно имела в виду не московскую квартиру, а Лужино.
"Дома"...
Да, Валя права. Её дом уже давно здесь. Московская квартира Градовых так и не стала ей "домом", в отличие, например, от невестки Лизы, которая там сразу прижилась, безраздельно господствовала, совершенствовала и благоустраивала.
Не стала Иоанна и горожанкой, москвичкой, задыхаясь от беспросветного одиночества на фоне массы ненужных знакомств, мероприятий, дел и развлечений.
- Не могу же я бросить дом и Анчара...
Она это представила как подвиг, самопожертвование.
Домашние особо не возражали - с появлением Лизы действительно всё утряслось, вплоть до стирки денисовых рубашек.
Только сочинять сценарии Лиза, к сожалению не умела. Поэтому Иоанне приходилось всё же время от времени появляться "в миру".
Ну, и не уклоняться от супружеских обязанностей /впрочем, достаточно приятных/, как ей велел отец Тихон, чтобы "не вводить мужа во грех блуда" и приезжать иногда в Москву.
Потом в Лужине выпал снег, который как-то сразу прекратил все дела.
Иоанна наслаждалась его первозданной белизной, тишиной, лыжными пробежками с Анчаром, иногда даже ночью, по серебристо-лунной лыжне под звёздами.
Лёгкой постной едой - /винегреты да кашки с салатами, орехи, мёд/ - и духовной пищей в изобилии: Варя попросила отвезти в Лужино и сохранить несколько коробок с книгами.
У них были какие-то неприятности с ксероксом, упрекали в слишком активной религиозной деятельности. "Своего" парня в типографии, кажется, даже арестовали - расспрашивать Иоанна не стала.
- Скажешь, книги остались от прежних хозяев, в случае чего, - вполголоса наставляла Варя, загружая коробки в машину.
Она была не на шутку напугана и призналась со стыдом, что совсем не готова к подвигу. Случись что, как же дети, что с ними будет?
А Иоанна всё никак не могла понять ни прежде, ни теперь - какая необходимость была коммунистам брать на вооружение атеизм, богоборчество? После полувека советской власти, которой церковь доказала свою лояльность?
Поскольку большевиков жизнь после смерти не интересовала, то и не было никакого противоречия между земной жизнью праведного коммуниста и верующего.
Грядущее счастье человечества, если разуметь под этим не ненасытный разгул страстей, всемирную обжираловку и общих жён, а царство духовности, высоких идеалов, творчества...Единения человечества, свободного от греха, преодолевающего зверя в себе и познавшего Небо уже в земной своей жизни - это ли не общая мечта?
Этот бунт был скорее не только против во многом дискредитировавших себя церковников, но и результатом невежества в вопросе понимания основ Божественного откровения, Замысла о мире и человеке.
Роковое недоразумение, ибо нет более неприемлемого явления для мечтающей о светлом будущем человеческой души, о всеобщем счастье и справедливости, чем материализм, грубое обуржуазивание бытия.
- Не волнуйся, с меня что взять? - отшутилась от Вари Иоанна, - Тётка с ума съехала, сидит у себя в дыре, починяет примус.
Так, наверное, про неё и думали.
Отдельные неудачные попытки "достать" её, импровизированные набеги с вином и шашлыками уже создали ей в свете ту же репутацию "трехнутой", что когда-то была и у Гани.
Знакомых гнало в Лужино любопытство, иногда корысть, возможность дачного прикола для самых разных и сомнительных целей.
Ахали, восхищались, расспрашивали. Иоанна же, помятуя о тайной возможной духовной подоплеке каждого визита /от врага - искусить, от Неба - за вразумлением/, выпив рюмку-другую, оживлялась, заводила иногда вдохновенную проповедь.
И нельзя сказать, чтоб её не слушали. Тоже ахали, задавали вопросы, иногда даже плакали.
Растроганная Иоанна звала приезжать ещё. Но при повторном визите убеждалась, что гость начисто не помнит предыдущего разговора, всё надо начинать с нуля, а затем опять с нуля... И заканчивается всё, в конечном итоге, отсутствующим взглядом, зевком и "осетриной с душком".
Обычные разочарования неофитки... Вскоре она к ним привыкла, не впадала в отчаяние по поводу потерянного драгоценного времени, а просто отфутболивала всех непрошеных гостей то хитростью, то ссылками на крайнюю занятость или нездоровье.
А потом и вовсе, чтобы их отвадить, подыгрывала слухам о "съехавшей крыше" каким-либо экстравагантным поступком или заявлением.
В общем, её в конце концов оставили в покое в ту первую лужинскую зимовку - наедине с прекрасными вариными книгами, снегом, тишиной /если не считать лая Анчара/.
И с Небом.
В погребе было вдоволь припасено картошки, солений, компотов, яблок; можно было спокойно соблюдать посты и в магазин не ходить вообще, разве что за хлебом.
По воскресеньям бегать на лыжах к отцу Тихону, сунув в рюкзак юбку /в лыжном костюме входить в храм не полагалось/. А по дороге, купив хлеб на всю неделю, сидеть целыми днями у камина с ногами в кресле и вместе с великими избранниками Неба размышлять о смысле жизни, замысле Творца о человеке и о путях восхождения к Нему.
А после причастия светло и радостно лить слёзы, потому что на душе покойно и чисто, и любишь весь мир.
И, о чудо! - синицы, которых ты кормишь, клюют прямо с ладони, и прибегает белка, и кажется, само солнце клонит тебе на плечо голову.
И здоровается идущий из школы незнакомый пацан, и всё прекрасно, и кажется, так будет всегда.
Если б навеки так было...
Казалось, так и будет всегда. Отрадные весенние хлопоты в саду, азартная летняя торговля, дающая возможность по благословению отца Тихона постепенно высвобождаться от материальной зависимости у телевидения, Дениса, государства...
И Денис постепенно освобождался от неё.
Как-то сам собой приказал долго жить их сериал, постаревший Кравченко ушёл в театр играть Чехова. И писал свои сказочки.
Денис наконец-то пробИл совместно с французами проект о международной мафии, сценарий написал сам - Иоанна лишь чуть-чуть помогла, радуясь, что он оперился и теперь сможет летать.
Взял сниматься Лизу, которая произвела фурор неземной своей красотой, ухитрилась между съёмками родить и вести хозяйство.
Свекровь впилась в правнука, как когда-то в Филиппа, но скандалов не было, Лиза крепко держала вожжи в прелестных своих ручках, умело укрощая даже дурные страсти Филиппа по части Бахуса и Эроса.
Во всяком случае, он её боялся и буквально умолял, заехав как-то в Лужино с какой-то двухметровой манекенщицей /Иоанна их, разумеется, выгнала/:
- Ты, мать, только Лизке не брякни!..
И правда твоя не нужна.
Тот самый домик в Гори.
* * *
ПРИСУТСТВОВАЛИ: АХ(Ангел-Хранитель), АГ (Ангел-Губитель).
СВИДЕТЕЛИ: Гегель, С.Аллилуева, В.Молотов, А.Авдеенко)
* * *
"Их можно по праву назвать героями, ибо они черпали свои цели и своё призвание не просто из спокойного, упорядоченного, освящённого существующей системой хода вещей, но из скрытого источника, из внутреннего духа, ещё не видимого на поверхности, но рвущегося в наш мир и разбивающего его на куски, как скорлупу.
/Таковы были Александр, Цезарь, Наполеон/.
Они являлись практическими и политическими деятелями. Но одновременно они были и мыслящими людьми, остро осознающими требования времени, видящими то, что созревало для перемен.
То была истина их века, их мира.
...Именно их делом было узреть этот нарождающийся принцип, этот необходимый ближайший шаг в развитии, который предстояло сделать их миру, превратить его в свою цель и вложить в её осуществление всю свою энергию.
Вот почему всемирно-исторических людей, Героев своей эпохи, следует признать проницательными людьми; именно их действия, их речи - лучшие для данного времени...
Ведь всемирная история совершается в более высоких сферах, нежели та, в которой своё место занимает мораль, то есть что носит личный характер, являясь совестью индивидуумов...
Нельзя к всемирно-историческим деяниям и к тем, кто их совершает, предъявлять моральные требования, неуместные по отношению к ним. Против них не должно раздаваться случайных жалоб о личных добродетелях - скромности, смирении, любви к людям и сострадательности...
Такая великая личность вынуждена растоптать иной невинный цветок, сокрушить многое на своём пути".
/Гегель/.
* * *
"В большом зале, где лежал отец, толпилась масса народу. Незнакомые врачи, впервые увидевшие больного /академик В.Н. Виноградов, много лет наблюдавший отца, сидел в тюрьме/, ужасно суетились вокруг.
Ставили пиявки на затылок и шею, снимали кардиограммы, делали рентген лёгких, медсестра беспрестанно делала какие-то уколы, один из врачей беспрерывно записывал в журнал ход болезни.
Всё делалось, как надо. Все суетились, спасая жизнь, которую нельзя было уже спасти.
Где-то заседала Академия медицинских наук, решая, что бы ещё предпринять. В соседнем небольшом зале беспрерывно совещался какой-то ещё медицинский совет, тоже решавший, как быть.
Привезли установку для искусственного дыхания из какого-то НИИ, и с ней молодых специалистов, - кроме них, должно быть, никто бы не сумел ею воспользоваться.
Громоздкий агрегат так и простоял без дела, а молодые врачи ошалело озирались вокруг, совершенно подавленные происходящим...
Все старались молчать, как в храме, никто не говорил о посторонних вещах. Здесь, в зале, совершалось что-то значительное, почти великое, - это чувствовали всё - и вели себя подобающим образом.
Только один человек вёл себя почти неприлично - это был Берия. Он был возбуждён до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были - честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть...
Он так старался, в этот ответственный момент, как бы не перехитрить и как бы не недохитрить! И это было написано на его лбу.
Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного, - отец иногда открывал глаза, но по-видимому, это было без сознания, или в затуманенном сознании.
Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть "самым верным, самым преданным", - каковым он изо всех сил старался казаться отцу и в чём, к сожалению, слишком долго преуспевал.
...А когда всё было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества:
- Хрусталёв! Машину!"
Это был великолепный современный тип лукавого царедворца, воплощение восточного коварства, лести, лицемерия, опутавшего даже отца - которого вообще-то трудно было обмануть. Многое из того, что творила эта гидра, пало теперь пятном на имя отца.
Во многом они повинны вместе, а то, что во многом Лаврентий сумел хитро провести отца, и посмеивался при этом в кулак, - это для меня несомненно. И это понимали все "наверху"...
Сейчас всё его гадкое нутро пёрло из него наружу, ему трудно было сдерживаться. Не я одна, - многие понимали, что это так. Но его дико боялись и знали, что в тот момент, когда умирает отец, ни у кого в России не было в руках большей власти и силы, чем у этого ужасного человека.
Как странно, в эти дни болезни, в те часы, когда передо мною лежало уже лишь тело, а душа отлетела от него, в последние дни прощания в Колонном зале, - я любила отца сильнее и нежней, чем за всю свою жизнь.
Он был очень далёк от меня, от нас, детей, от всех своих ближних. На стенах комнат у него на даче в последние годы появились огромные увеличенные фото детей, - мальчик на лыжах, мальчик у цветущей вишни, - а пятерых из своих восьми внуков он так и не удосужился ни разу повидать.
И всё-таки его любили и любят сейчас, эти внуки, не видавшие его никогда.
А в те дни, когда он упокоился, наконец, на своём одре, и лицо стало красивым и спокойным, я чувствовала, как сердце моё разрывается от печали и от любви...
Когда в Колонном зале я стояла почти все дни /я буквально стояла, потому что сколько меня ни заставляли сесть и ни подсовывали мне стул, я не могла сидеть, я могла только стоять при том, что происходило/, окаменевшая, без слов, я понимала, что наступило некое освобождение.
Я ещё не знала и не осознавала - какое, в чём оно выразится, но я понимала, что это - освобождение для всех и для меня тоже, от какого-то гнёта, давившего все души, сердца и умы единой общей глыбой..."
/Св. Аллилуева/.
* * *
- Они радовались, что кончилось Восхождение! - печально прокомментировал АХ, - Что можно не карабкаться по скалам к Небу, обдирая в кровь руки, задыхаясь от нехватки воздуха, поддерживая друг друга, вытаскивая из пропасти, страдая от боли и усталости.
А можно, наконец-то, остановиться, оглядеться, передохнуть, посидеть.
А потом на этой же "пятой точке" понемногу начать движение вниз. Всё быстрей, быстрей, пока не скатятся благополучно на исходные позиции...
А иные и пониже поверхности земли умудрятся - прямо в ваши владения, отпрыск тьмы.
"Обрушились народы в яму, которую выкопали; в сети, которую скрыли они, запуталась нога их".
/Пс. 9:16/.
- Но папочка и мамочка заснули вечным сном, а Танечка и Ванечка - в Африку бегом! - захлопал чёрными ладошками АГ, - Прямо Бармалею в лапы!.. Свобода, блин...
Вместо культа личности - культ наличности.
* * *
"- Деньги при социализме должны быть или не должны быть?
Они должны быть уничтожены.
- Снижение цен, постоянная зарплата, хлеб в столовых бесплатно лежал... Приучали, - говорю я.
- Бесплатно - едва ли это правильно, рано. Это тоже опасно, это за счёт государства.
Надо думать и о бюрократизме в государстве, потому что, если государство будет бюрократизироваться, оно постепенно будет загнивать.
У нас есть элемент загнивания. Потому что воровство в большом количестве.
Вот говорят, отдельные недостатки. Какие там отдельные! Это болезнь капитализма, которой мы не можем лишиться, а у нас "развитой социализм"!
Мало им развитой - зрелый! Какой он зрелый, когда - деньги и классы!
- Не могу понять, что же такое социализм. У нас начальная стадия развитого социализма - я так считаю.
- Какой зрелый? Это невероятно уже потому, что кругом капитализм. Как же капитализм так благополучно существует, если зрелый социализм?
Потому капитализм ещё и может существовать, что наш социализм только начал зреть, всё ещё незрелый, он ещё только начинает набирать силу.
А ему всё мешает, всё направлено против - и капитализм, и внутренние враги разного типа, они живы, - всё это направлено на то, чтобы разложить социалистическую основу нашего общества...
Ругают наш социализм, а ничего лучшего нет, пока что не может быть.
А то, что есть, - социализм венгерский, польский, чешский - они держатся только потому, что мы держимся, у нас экономическая основа принадлежит государству.
У нас, кроме колхозов, всё государственное...
У нас единственная партия стоит у власти, она скажет - ты должен подчиняться. Она направление дала.
- А если направление неправильное?
- Если даже неправильное направление, против партии нельзя идти.
Партия - великая сила, но её надо использовать правильно.
- А как же тогда исправлять ошибки, если нельзя сказать?
- Это нелёгкое дело. Вот надо учиться...
Лучше партии всё равно ничего нет. Но и у неё есть недостатки.
Большинство партийных людей малограмотные. Живут идеями о социализме 20-30 годов, а это уже недостаточно.
Пройдены сложные периоды, но впереди, по-моему, будут ещё сложнее...
- Сейчас бытует такое мнение, что неплохо бы нам устроить небольшой процент безработицы. Некоторые так считают, - говорю я.
- Найдутся такие. Это мещане, глубокие мещане.
- Много бездельников.
- Меры должны приниматься.
- А вот как при социализме заставить всех работать?
- Это, по-моему, простая задача. Но так как мы не признаём уничтожения классов, то и не торопимся с этим.
Это имеет разлагающее влияние. Воровства, спекуляции, надувательства много. Но это и есть капитализм в другой форме.
С этим борьбы нет, на словах борются.
При капитализме это вещь обычная, а при социализме невозможная. Коренной разницы не признают и обходят вопрос.
- Революционность очень сильно утратили.
- Её и не было, - говорит Молотов, - социалистической революционности. Демократическая была. Но дальше не шли. А теперь теоретики совсем отказались от уничтожения классов.
- Они говорят: колхозы и совхозы - теперь одно и то же, всё подчиняется плану, райкому партии, разницы больше уже не видно.
- Большой разницы нет, но она имеет разлагающее влияние, эта разница. Об этом как-то надо особо говорить. Пока это очень запутанный вопрос.
А если мы до этого не додумаемся, пойдём назад к капитализму, безусловно".
/Молотов - Чуев. 1984г./
* * *
- Иосиф заставлял их восходить, грести против течения, ибо "Царствие силою берётся", - заметил АХ, - Теперь, как пишет Светлана, "наступило некое освобождение"...
* * *
"Дыхание всё учащалось и учащалось. Последние двенадцать часов уже было ясно, что кислородное голодание увеличивалось. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемыми, губы почернели...
В какой-то момент - не знаю, так ли на самом деле, но так казалось - очевидно в последнюю уже минуту, он вдруг открыл глаза и обвёл ими всех, кто стоял вокруг.
Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошёл всех в какую-то долю минуты.
И тут, - это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, но не могу забыть - тут он поднял вдруг кверху левую руку /которая двигалась/ и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам.
Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно к кому и к чему он относился...
В следующий момент, душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела.
Душа отлетела. Тело успокоилось, лицо побледнело и приняло свой знакомый облик, через несколько мгновений оно стало невозмутимым, спокойным и красивым.
Все стояли вокруг, окаменев, в молчании, несколько минут, - не знаю сколько, - кажется, что долго...
Пришли проститься прислуга, охрана.
Вот где было истинное чувство, искренняя печаль. Повара, шофёры, дежурные диспетчеры из охраны, подавальщицы, садовники, - все они тихо входили, подходили молча к постели, и все плакали. Утирали слёзы, как дети, руками, рукавами, платками.
Многие плакали навзрыд, и сестра давала им валерьянку, сама плача...
Пришла проститься Валентина Васильевна Истомина, - Валечка, как её все звали, - экономка, работавшая у отца на этой даче лет восемнадцать.
Она грохнулась на колени возле дивана, упала головой на грудь покойнику и заплакала в голос, как в деревне.
Долго она не могла остановиться, и никто не мешал ей.
Все эти люди, служившие у отца, любили его.
Он не был капризен в быту, - наоборот, он был непритязателен, прост и приветлив с прислугой. А если и распекал, то только "начальников" - генералов из охраны, генералов-комендантов.
Прислуга же не могла пожаловаться ни на самодурство, ни на жестокость - наоборот, часто просили у него помочь в чем-либо, и никогда не получали отказа.
А Валечка - как и все они - за последние годы знала о нём куда больше и видела больше, чем я, жившая далеко и отчуждённо. И за этим большим столом, где она всегда прислуживала при больших застольях, повидала она людей со всего света.
Очень много видела она интересного, - конечно, в рамках своего кругозора, - но рассказывает мне теперь, когда мы видимся, очень живо, ярко, с юмором.
И как вся прислуга, до последних дней своих, она будет убеждена, что не было на свете человека лучше, чем мой отец.
И не переубедить их всех никогда и ничем...
Было часов пять утра. Я пошла в кухню.
В коридоре послышались громкие рыдания, - это сестра, проявлявшая здесь же, в ванной комнате, кардиограмму, громко плакала.
Она так плакала, как будто погибла сразу вся её семья.
- Вот, заперлась и плачет - уже давно, - сказали мне.
Все как-то неосознанно ждали, сидя в столовой, одного: скоро, в шесть часов утра по радио объявят весть о том, что мы уже знали. Но всем нужно было это УСЛЫШАТЬ, как будто бы без этого мы не могли поверить.
И вот, наконец, шесть часов.
И медленный, медленный голос Левитана, или кого-то другого, похожего на Левитана, - голос, который всегда сообщал что-то важное.
И тут все поняли: да, это правда, это случилось. И все снова заплакали - мужчины, женщины, все...
И я ревела, и мне было хорошо, что я не одна. И что все эти люди понимают, что случилось, и плачут вместе со мной.
Здесь всё было неподдельно и искренне, и никто ни перед кем не демонстрировал ни своей скорби, ни своей верности. Все знали друг друга много лет.
Все знали и меня, и то, что я была плохой дочерью, и то, что отец мой был плохим отцом. И то, что отец всё-таки любил меня, а я любила его.
Никто здесь не считал его ни богом, ни сверхчеловеком, ни гением, ни злодеем, - его любили и уважали за самые обыкновенные человеческие качества, о которых прислуга всегда судит безошибочно...
...Я смотрела в красивое лицо, спокойное и даже печальное, слушала траурную музыку /старинную грузинскую колыбельную, народную песню с выразительной, грустной мелодией/, и меня всю раздирало от печали.
Я чувствовала, что я никуда не годная дочь, что я ничем не помогала этой одинокой душе, этому старому, больному, всеми отринутому и одинокому на своём Олимпе человеку, который всё-таки мой отец.
Который любил меня, - как умел и как мог, - и которому я обязана не одним лишь злом, но и добром..."
/Св.Аллилуева/.
* * *
СПУСТЯ ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ ЛЕТ.
ДАЧА СТАЛИНА:
"Дом ходил ходуном.
Из-за невесть откуда появившейся стойки прямо у входа давали в бумажных стаканчиках виски и шампанское. На пиршественном и одновременно политбюровском столе в гостиной валялись пустые бутылки из-под пива; под немыслимые в этих стенах рок-н-рольные ритмы отплясывала развесёлая молодёжь.
Кто-то нежно целовался в углу, кто-то лежал поперёк коридора; кто-то развалился на Его диване, где издал он последний хрип; а с балкона кабинета на втором этаже кто-то затаскивал заначенные бутылки и упаковывал их для завтрашнего похмелья.
И невозмутимый стоял Роберт Дювалл, исполнитель роли Сталина, уже разгримированный, в красном пуловере с натуральным орденом Ленина на груди.
Потом давали гамбургеры, воздушные куски торта, вкатили огромный торт из мороженого, по-моему, с надписью "Сталин" и, кажется, с его головой.
Не хватало только 112 свечей, а заодно и помела, рогов и копыт, приличествующих этому случаю".
/Свидетельствует А.Авдеенко о работе съёмочной группы Ивана Пассера с амер.компанией Эйч-би-оу/.
* * *
Шёл он от дома к дому,
В двери чужие стучал.
Под старый дубовый пандури
Нехитрый мотив звучал.
В напеве его и в песне,
Как солнечный луч, чиста,
Жила великая Правда,
Божественная мечта.
Сердца, превращённые в камень,
Будил одинокий напев,
Дремавший в потёмках пламень
Взметался выше дерЕв.
Но люди, забывшие Бога,
Хранящие в сердце тьму,
Вместо вина отраву
Налили в чашу ему.
Сказали ему: "Будь проклят!
Чашу испей до дна!
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна!
/Юный Сосо Джугашвили (Сталин)/
Один день Иоанны Аркадьевны.
* * *
Она оказалась в одном из мучительных, суетно-хлопотных дней, когда, набрав кучу дел, вынуждена была ехать в Москву и разом всё прокручивать.
Их последняя серия затянулась, душа к ней не лежала, и опять надо было выхлопотать хоть несколько дней пролонгации и избежать скандала.
Но сначала Иоанна позвонила "на квартиру".
"Домом" она теперь называла Лужино. Там всё принадлежало ей, только ей, там все вещи терпеливо ждали её в том порядке или беспорядке, как она их оставила, там восторженным визгом встречал Анчар.
Там можно было запереться на все замки, выдернуть из розеток все теле и радиовилки, даже вообще вырубить электричество и погрузиться во вневременную тишину.
Или разжечь камин и послушать, как потрескивают дрова...
А на квартире с тех пор как свекровь парализовало и родился Тёмка, был дурдом.
Лиза разрывалась на части, Филипп "керосинил". Надо было туда заехать, купить продукты, взять бельё из прачечной, сделать нужные звонки и ещё, ещё - огромный список дел на машинописную страницу через один интервал.
Надо было жить.
И Иоанна, стоя в очереди в гастрономе, в булочной, торгуясь на рынке из-за гранатов для Тёмки и даже проверяя сдачу с четвертака, - с любопытством наблюдала за собой будто со стороны - надолго ли хватит?
Денис уехал в загранку, теперь всё на ней, никуда не денешься.
Из первой попавшейся будки позвонила на квартиру, подошла Лиза.
Лиза в панике - Филипп не ночевал дома и ей мерещатся всякие ужасы. Будто в первый раз!
В такой ситуации с ней разговаривать бесполезно. Иоанна, как может, успокаивает её, но в трубке уже сплошной рёв.
И она поехала на студию.
Там, использовав все дозволенные и недозволенные приемы, ей удалось вырвать у близкой к обмороку редакторши / "натура уходит", "у Петрова скоро новая роль, у Сидорова - в театре скандал" и т.д./ неделю пролонгации.
Можно было, конечно, сказать правду, что ей всё это обрыдло, и заморозить "Черный след" на веки вечные... Но нет, она по-прежнему была рабой, и изворачивалась, врала, хитрила.
И всё это напоминало бег петуха с отрубленной головой.
Прачечная, сберкасса, квартира...
Едва Иоанна выходит из лифта, Лиза выскакивает навстречу - дежурила у двери.
Филиппа всё ещё нет. Лиза даже не пытается скрыть разочарование при виде свекрови, если можно назвать разочарованием печать вселенской катастрофы на её классически правильном беломраморном личике.
Ни дать, ни взять - ожившая Галатея. Едва ожила, и тут же конец света.
С такой внешностью прилично восседать где-нибудь под стеклом в бюро эталонов рядом с метром, килограммом и статуей Венеры Милосской.
Венера без рук, а Лиза - с руками. Руки её прекрасны, хоть и в муке.
Лизе совсем не пристало сходить с ума из-за какого-то алкаша и балбеса, заночевавшего, видимо, у очередной владелицы теле и видеоаппаратуры.
Не может позвонить, кретин... Лиза ждёт второго ребёнка, и Артёма ещё не отняла от груди не в пример этим современным мамашам.
За такие "концы света" Филиппу надо голову оторвать.
Иоанна начисто лишена родовых инстинктов - в конфликтах сына со школьными приятелями, девушками, теперь вот с Лизой, Иоанна всегда проявляла третейскую объективность, в отличие от денисовой матери, которая делила мир на Градовых, Окуньковых /её девичья фамилия/ и на прочую шушеру.
Иоанна была "шушерой".
Обитая с супругом преимущественно за границей, мадам Градова-Окунькова вначале не имела физической возможности вмешиваться в их с Денисом семейную жизнь, но после скоропостижной смерти свёкра целиком отыгралась на воспитании Филиппа.
Она портила его и баловала с такой дьявольской последовательностью, будто задалась целью увенчать генеалогическое древо Градовых-Окуньковых величайшим монстром всех времён и народов.
Ожесточённые стычки Иоанны со свекровью из-за Филиппа вели только ко взаимной ненависти, Филипп хужел день ото дня, ловко играя на баталиях взрослых. Денису же всё было до фонаря, кроме ДЕЛА.
В конце концов, Иоанна отступила. Семья Градовых-Окуньковых с её неразрешимыми проблемами постепенно отодвигалась на второй план, а потом и вовсе перекочевала куда-то за кадр её бытия.
"Филипп перебивается с двойки на тройку", "Филипп прогуливает уроки", "Филипп грубит учителям", "Филипп хулиганит", - эти сигналы из школы, а позднее из милиции Иоанна со злорадным спокойствием переадресовывала свекрови:
"Балуй дитя, и оно устрашит тебя"... "Детей надо баловать, тогда из них вырастают настоящие разбойники".
И та бегала по родительским собраниям, отделениям милиции, просто по обиженным гражданам.
- Что вы хотите, мальчик растёт без матери. Вы её когда-либо здесь в школе видели? Нет? Ей плевать на сына. А отец что, отец очень занят. Режиссёр Градов, слыхали?..
В ход шли также слезы, заграничные сувениры.
Иоанна на свекровь не обижалась, в глубине души зная, что та права. Сына она бросила, самоустранилась. Свекровь дала ей эту возможность.
И желанная свобода, и совесть не грызёт, и вот уже чужой парень равнодушно прикладывается при встрече к её щеке, колясь усами:
- Привет, ма.
- Филипп и так помешался на своих дисках, а бабка ему японскую систему покупает. В доме невозможно работать...
- Твоя мать, вот и скажи.
- Этот деятель школу собирается бросать, а она, видите ли, приветствует. Пусть, мол, идёт в техникум, у мальчика талант. Спидолы соседям за бабки чинит, Эйнштейн.
На днях в "Узбекистане" видели, девчонок мантами кормил. А у меня на радиодетали клянчит. Больше не дам ни копейки... - ворчал Денис.
- Мать даст, - усмехалась Иоанна.
А сама всё-таки трусила, боясь катастрофы.
Однако ни суперзлодея, ни гангстера из Фили не вышло, а губительная страсть к радиотехнике действительно обернулась положительной стороной.
Свекровь оказалась права. Филипп стал работать в телеателье, очень быстро освоился, переходя от чёрно-белых телевизоров к цветным, потом к зарубежным, потом к видео.
Клиентура росла и солиднела. Филипп уже не клянчил у "предков" десятку, а сам мог при случае снабдить сотней-другой, обзавёлся "Ладой" в экспортном исполнении.
И, наконец, семьёй.
Лизу Денис пригласил на эпизодическую роль английской леди в одной из серий "Чёрного следа".
Он всегда относился скрупулезно к такого рода эпизодам, панически боясь обвинения в "клюкве", и хотел, чтобы леди выглядела самой что ни на есть настоящей.
Две настоящих леди с родословными, которых ему удалось раздобыть то ли в посольстве, то ли среди иностранных студенток, выглядели на её фоне дворняжками.
Критерий у Дениса был своеобразный: когда она входит, у меня даже мысли не должно возникнуть шлёпнуть её по заднице.
Видимо, в отношении леди с дипломами, претендующих на аристократическую внешность, это желание у Дениса возникало - он всех отмёл.
Напрасно Иоанна говорила, что и у аристократов бывает потомство и что критерий Дениса весьма спорный - поиски продолжались.
Пока один из друзей-режиссёров не сообщил ему, что во ВГИКе есть такая "потрясающе породистая" девчонка. Что её и приняли туда за "породу" и она уже снялась успешно в двух-трёх эпизодах.
Когда на пробах в кадре появилась Лиза, эдакое роскошное мраморное изваяние с холодным эталонным блеском на обнажённых плечах, в поддельных бриллиантах на лебединой шее, с таким же ледяным блеском равнодушно устремлённых куда-то за линию горизонта прекрасных очей, Денис протёр глаза.
Оставь надежду навсегда... Галатея, притом ещё не ожившая. Порода! Какие уж тут шлепки по заду!
Иоанна была вынуждена признать, что он прав - Лиза производила именно такое впечатление.
Откуда у провинциальной курской девчонки такая стать? Об этом могла поведать лишь покойная мать Лизы, на которую она была совсем не похожа, как, впрочем, и на отца - фото висит у Лизы в комнате.
Правда, лизина тётка, приезжавшая иногда в Москву за покупками, делала туманные намёки на семью каких-то ссыльных голубых кровей с мудрёной фамилией.
Лиза почему-то сердилась.
Лиза была молчаливой, держалась особняком - то ли характер, то ли совершенная её красота отпугивала поклонников и подруг...
Находиться рядом с ней было рискованно - сразу бросались в глаза малейшие недостатки собственной внешности, одежды, поведения.
Это было всё равно что гулять нагишом по Царскосельскому дворцу.
И тут всех удивил Филипп.
Лиза по просьбе редактора завезла Денису какие-то бумаги.
Безвкусная иракская дублёнка, стоптанные сапожки и потёртая лисья ушанка выглядели на ней как на княжне Волконской, когда та собиралась к мужу-декабристу в Сибирь.
Лиза казалась прекрасной и недосягаемой как никогда, на её расцвеченное морозом лицо боязно было смотреть.
- Что за девочка?
И прежде чем Иоанна с Денисом успели ответить, Филипп схватил пальто и с криком: -Стойте, куда же вы?.. - кинулся следом, опережая лифт.
Лизу внизу ждала машина.
- Ой! - сказала Иоанна.
- Сейчас будет вынос тела, - сказал Денис.
Но выноса не последовало. Тело Филиппа уехало в машине с Лизой и к полуночи позвонило:
- Передай бабушке, что я заночую у ребят, а то она будет психовать /он был уверен, что родители психовать не будут/. - А завтра прямо на вызов.
- Но ты же без шапки! - заорал Денис в параллельный телефон.
Но сын уже повесил трубку.
- Ничего, наденет её лисью, - сказала Иоанна.
Однако Денис не сдавался - это было бы для него в какой-то мере крушением иллюзий.
Он поверил лишь через неделю, когда Лиза переехала в филиппову комнату, заставленную магами, телеками и видиками всевозможных цен и фирм.
В доме произошли отрадные перемены - Лиза оказалась замечательной хозяйкой и женой.
Прежде всего, стало тихо.
И добилась она этого наипростейшим и безболезнейшим способом - заставила Филиппа пользоваться наушниками. Почему-то это красивое решение никому в голову не приходило.
Стало не только тихо, но и чисто, уютно.
Взамен бутербродов и консервов появилась нормальная домашняя еда.
Не то чтобы кулинарные симфонии, но щи, котлеты, творожники, разнообразные компоты вместо вечного кофе - быстро, полезно и вкусно...
Иоанна к тому времени уже сбежала в Лужино, свекровь парализовало после инсульта, и присутствие в доме настоящей женщины было как нельзя более кстати.
Ни Иоанна, ни свекровь никогда не были такими вот полноценными жёнами, хранительницами очага.
Восхищаясь Лизой, Иоанна перебрала в памяти всех своих родственников и знакомых и пришла к выводу, что таких вот "хранительниц" пора заносить в красную книгу.
К тому же Лиза ухитрялась одновременно рожать детей, продолжать учёбу, сниматься пусть в небольших, но вполне пристойных ролях и вообще оставаться эталоном физического и морального совершенства.
Самые пламенные и изысканные комплименты действовали на неё как гудение бормашины в зубном кабинете. Похоже, Лиза действительно испытывала отвращение ко всему роду мужскому за исключением их с Денисом отпрыска.
Филипп был довольно смазливым мальчиком, женщинам он нравился своей "загадочностью", как призналась Иоанне как-то одна из его подружек.
По мнению Иоанны эта "загадочность" была просто плохим воспитанием свекрови, распущенностью и непредсказуемостью поведения. Ибо Филипп делал, что его левая нога хочет, и мог во время урока, собрания, юбилейной речи вдруг молча встать и выйти вон.
Объяснение у него было однотипное: "Надоело".
- Ты мне тоже надоел! - орала Иоанна, - Что же мне теперь, бросить тебя и сбежать?
В конечном счёте она так и поступит.
Так же непредсказуемо и неожиданно Филипп уходил из жизни своих подружек, чтобы потом ни с того ни с сего опять появиться или исчезнуть навсегда.
Но не хамством же своим он завоевал такое совершенное создание как Лиза!
Лиза - вот кто была для Иоанны настоящей загадкой.
Она, мать, уже ненавидела Филиппа за те мучения, которые он доставлял Лизе.
А та не просто терпела - многие бабы терпят, но со скалкой, со скандалами или молча, со слезами, или расчётливо делая вид, что ничего не знают.
Лиза всё знала. Она терпела, прощая.
Техника шла вперёд. Приёмники и маги Филипп, как правило, ремонтировал дома, телевизоры прямо на квартирах, а уж о фирменных зарубежных системах и говорить нечего - кто ж отдаст оную в телеателье или куда-то еще.
А квартира отдельная, благоустроенная, муж, естественно, на работе или в загранке, а принимает молодого симпатичного мастера Филиппа хозяйка в халатике.
Дама, как правило, импортная, по всяким там Сингапурам езженая.
И халатик, и духи, и косметика у неё "самые-самые", в домашнем баре - виски, в холодильнике - икорка.
Службой дама не особенно обременена - через год-два опять за кордон, а там с адюльтерами строго, у мужа может карьера полететь.
Лучше уж здесь, в родном доме, где и стены помогают...
И нравственность у дам тоже импортная, нагляделись всяких порно... Приедет мастер ведь не на пятнадцать минут, а на час-два, а то и больше. Как тут не угостить, не поболтать о том, о сём...
Эпоха видиков вообще стала стихийным бедствием. Понавезли всякого сомнительного ширпотреба, для нас - экзотика, у каждой хозяйки найдётся что-нибудь эдакое, а это уже на несколько часов.
Иногда, до утра, иногда на бровях. И момент социального неравенства отсутствует: мастер - сынок этих самых "черноследников"...
Что было хуже всего - Филипп понемногу начал спиваться. А Лиза терпела, страдала и... оправдывала. Для неё объяснить - означало оправдать.
- Это от пустоты, - говорила Лиза, - И пьёт он от пустоты, и женщины эти... И они с ним от пустоты... Плохо им, всем плохо, как вы не понимаете...
- Вот-вот! - бушевала Иоанна, - Все преступления в мире, милая, от пустоты... Пожалела мышка кошек. А тебя кто пожалеет?
- Вы, - сказала тогда Лиза и неожиданно ткнулась лицом в её плечо.
Иоанна чувствовала на шее её частое тёплое дыхание, свежий младенческий запах высветленных для очередной съёмки волос /Лиза употребляла только детское мыло/ и вдруг осознала, что, кажется, любит её.
Любит больше своего обормота Фильки с его загадочностью, хамством и всеобъясняющей пустотой.
И сейчас, когда Иоанна видит невестку на лестничной площадке, несчастную и зарёванную, ей действительно жаль только её в этой истории, а не пропавшего без вести Градова-Окунькова Среднего.
Хоть бы он совсем провалился, сукин кот!
Именно этого боится Лиза. Панический страх перед всякими несчастными случаями и стихийными бедствиями, пожалуй, единственный лизин недостаток. Повсюду ей мерещились автокатастрофы, пожары, убийцы-маньяки, внезапные остановки сердца и роковые стечения обстоятельств.
Она белела при виде телеграммы, от визга тормозов за окном и удара грома. Болезненное воображение сразу подсовывало ей десятки вариантов возможных несчастий.
И тут уж с Лизой ничего нельзя было поделать - она металась, плакала, всё у неё валилось из рук, пока не поступала информация, что на этот раз, слава Богу, пронесло.
Все попытки внушить Лизе, что состояние её ненормальное и надо лечить нервы, разбивались о неопровержимый её довод:
- Но разве так не бывает?
- Да, бывает, но очень редко, обычно люди об этом не думают...
- Редко! - рыдала Лиза, - А в "Скорую" не дозвонишься...
И возразить ей было нечего.
Роковая мистическая пропасть, куда свалиться можно в любой момент, действительно существовала, но большинство человечества благоразумно предпочитало её не замечать.
Предохранительный клапан, почему-то отсутствующий у Лизы.
Но зато Лиза, измотанная перспективами глобальных катаклизмов, не реагировала на обычные человеческие источники страданий вроде супружеских измен, неприятностей по работе, денежных затруднений и очередей за дефицитом.
Потому и прозвали Лизу в актёрских кругах "Царь-Рыбой". Поглядели б они сейчас на эту Рыбу!
Иоанна знала, что сейчас с Лизой разговаривать бесполезно, и, поцеловав её в мокрую щёку, стала искать свои тапки. Тапки тоже были лизиным нововведением ещё до появления Тёмки.
Тёмка орал в гостиной как резаный, в кухне что-то горело, Лиза рыдала в телефон. И в довершение картинки периодически испускала истошные вопли свекровьина кошка Марта, требуя кота.
Иоанна нашла тапки, выключила на кухне сгоревшие сырники, огрела кошку веником и пошла к внуку.
Тёмка валялся на спине в манеже - упал и не мог подняться. Ревел, дрыгая ногами, вокруг в таком же положении валялись заводные машины, звери и луноходы.
Иоанна взяла его на руки - он был сухой и кормленый, ещё тёплая чашка с остатками каши стояла на столе.
Тёмка ревел от унижения и одиночества, на руках он сразу замолчал. Иоанна усадила его на колени и, покачивая, принялась разглядывать.
Подрос. А похож стал, пожалуй, на Дениса.
Лиза опять кому-то звонила. Зря она - всё в порядке с нашим бесценным Филиппом, хотя бы по теории вероятности. Впрочем, у Лизы на этот счёт наверняка есть в запасе прецеденты...
Она коллекционировала эти несчастья как значки.
Тёмка тоже внимательно разглядывал "бабу". Интересно, что он о ней думает?
Иоанна улыбнулась - он тоже. Эта ответная детская улыбка...
Тёплое поползло по ноге - Тёмка пустил лужу. Иоанна сменила ему ползунки и пошла в ванную.
Ей стало чуть легче.
- Жанна!
Это свекровь. Придётся зайти.
Мадам Градова-Окунькова полулежала на подушках в своей до предела заставленной вещами комнате, напоминающей запасник какого-то фантастического музея всех времён и народов.
Чего тут только не было! И павловский книжный шкаф красного дерева рядом с собратом из карелки, и письменный стол покойного Градова-Старшего со шведской шторкой.
И пушкинский бюро-секретер с бронзой, и белый, будто из кружев, французский столик с таким же кружевным стульчиком...
Современную мебель свекровь, к счастью, не любила. Но зато отыгралась на мелочах - фонариках, вазах, безделушках и масках, развешанных по стенам между довольно приличными "голландцами" и русскими "академиками", в своё время купленными по дешёвке в Ленинграде и на Арбате.
Когда Филипп подрос, бабушка великодушно отдала ему свою вторую комнату.
Но с вещами расставаться не пожелала и втиснула в девятнадцать метров и счастливое своё закордонное прошлое с Градовым-Старшим, и беготню по комиссионкам во время коротких визитов домой /купленная тамошняя фанера в обмен на тутошний антиквариат, пока у нас ещё не разобрались, что к чему/.
И даже закордонные свои привычки, начиная с апельсинового сока с тостами по утрам и кончая игрой в бридж, к которому она от скуки пристрастилась вместе с другими посольскими дамами где-то в забугорье.
Даже двух своих партнёрш удалось ей сохранить с тех далёких времён.
И теперь они, все уже бабушки и вдовушки, собирались на бридж по четвергам и воскресеньям в свекровьиной комнате, жалея о четвёртой партнёрше, туземке-аптекарше русского происхождения по имени Наташа, научившей их этой интеллектуальной игре.
Нынешней четвёртой их партнёрше приходилось терпеть обидные реплики вроде: "Наташа бы тебя за такой ход...", от которых она иногда плакала и бросала игру.
Но всякий раз дамы мирились, потому что в Москве бриджистки на дороге не валяются.
Свекровь полулежала на подушках в накидке из какого-то длинноворсового меха, при косметике и причёске - это означало, что сегодня она ждёт гостей.
Наверное, в том же наряде она выходила когда-то на веранду посольского особняка, где её уже ждали приятельницы.
И садилась за белый кружевной столик, и курила длинные сигареты, кутаясь в обезьянью накидку, защищавшую от ветра со стороны Средиземного моря.
И на своей сдаче думала: "Остановись, мгновенье!.."
Теперь ветер дул с шумной московской улицы, приносил запах бензина и тушёной капусты из ближайшей столовой.
Но дверь балкона приходилось держать открытой, потому что дамы нещадно курили - всё те же длинные тонкие сигареты, купленные в "Берёзке".
И пили кофе, а то и джин с тоником из той же "Берёзки".
Свекровь прекрасно выглядела.
И если бы не неподвижно вытянутые ноги, прикрытые шотландским пледом, да въевшийся запах мочи, который не могли заглушить никакие духи, её можно было принять за активистку районной группы "Здоровье".
Это было заслугой всё той же Лизы.
И вообще, если б не Лиза, антикварно-карточный домик свекровьиного бытия рухнул бы, когда подвернулся необычайно выгодный размен старой квартиры.
Но любимый внучек Филипп наотрез отказался взять к себе бабушку. А с Дениса взятки гладки: дома он почти не бывал - съёмки, фестивали, дома творчества, а матери нужен постоянный уход.
Иоанна же к тому времени постоянно жила в Лужине. К тому же она была "чужая", так что совесть её была чиста.
И она не без тайного злорадства наблюдала, как Денис с Филиппом, два чистопородных отпрыска генеалогического древа Градовых-Окуньковых виртуозно отфутболивали свекровь друг другу.
А потом, выдохшись, вспомнили о пансионате для престарелых.
Но эту спасительную идею им развить не удалось. Лиза, молча гладившая в углу бельё, вышла из комнаты со стопкой рубашек и, вскоре вернувшись, объявила:
- Я позвонила, что мы от обмена отказываемся. Давайте чай пить.
Подвиг Лизы никто не оценил, меньше всех сама свекровь. Иоанна слышала, как разъярённый Филипп кричал жене:
- Кому нужна твоя жертва? 3наешь, что она думает? Что ты из-за её рухляди не хочешь переезжать. Чтоб тебе антиквариат этот хренов достался. Пусть, говорит, не надеется меня обдурить - правнукам завещаю после достижения совершеннолетия... Пусть, мол, меняется - так ей и передай...
- Это она от гордости, - сказала Лиза, - И от обиды. Она вас любит и не верит, что вы могли бы её бросить.
Последний козырь Филиппа не сработал - Лиза на бабку не обиделась, и выгодный обмен не состоялся.
- Как же, уедет она! - ворчала Градова-Старшая. И действительно оформила завещание неведомо на кого, пригласив нотариуса.
Но Лиза как ни в чём не бывало продолжала подавать ей судно, обмывать и делать массаж.
Похоже, обижаться Лиза вообще не умела.
"Она же старая", "Она же больная", "Она чудит..." - вот и всё.
Поставить диагноз и пожалеть.
Лиза была для Иоанны доказательством того, что есть категория людей, которые беспрекословно и радостно идут на Зов, часто не зная, чей он.
И таких Господь обязательно спасёт, даже если они "не воцерковлены", - просто они от рождения "правильные".
Не безгрешны, конечно, а здоровы в главном - в шкале ценностей.
И что Евангельское "Я - дверь", свидетельствующее, что только судом и решением Христа можно туда войти, означает, что овцы, которые пришли на Зов к Двери, не ведая Имени Пастыря своего, могут быть впущены в Царствие Пастырем с большей вероятностью, чем знающие, чей это Зов.
Слышащие Его, но остающиеся пастись где-нибудь в злачном месте.
Или вообще бегущие в обратную сторону...
- Что он у вас без конца орёт? Не можете ребёнка успокоить, две бабы в доме, - проворчала свекровь.
Иоанна жила то в Лужине, то в Доме творчества, но во всех домашних происшествиях оказывалась в её глазах изначально виновной.
- И что там у вас на кухне горит?
- Уже сгорело.
- Филипп звонил?
- Нет. Лиза на стенке сидит, он её доконает, дубина. Воспитали вот, гордитесь.
- Да от такой жизни кто угодно сбежит! Она его, вишь ты, от рук отучает, Тёмку, вот и орёт... А кошке кота надо, я уже договорилась. Ты-то сбежала!..
- Вам только кота не хватает, - Иоанна шагнула к двери.
- Жанна!
Свекровь плакала, размазывая по щекам чёрные от туши слезы.
- Жанна, надо что-то делать. Я так боюсь за Филиппа - он спивается. Вот на днях, ночью... Я проснулась, он здесь. И пьёт. Ночью, прямо из горлышка. Тайком от неё...
Жанна, вы с Денисом должны его устроить в больницу. Я так боюсь... А вдруг малыш родится больной - сейчас про это такие ужасы передают...
- Да, да, я всё сделаю...
Поскорей скрыться в ванной.
Она стоит под душем в каком-то оцепенении, закрыв глаза и не чувствуя ни времени, ни бьющей по плечам слишком горячей воды.
Она отвыкла от проблем, у неё просто нет сил...
- Мама, вы скоро? Мы садимся обедать, - послышался за дверью веселый голосок Лизы.
Это означало, что вернулся Филипп.
Когда Иоанна вышла из ванной, квартира будто по мановению волшебной палочки преобразилась. Вокруг всё сияло уютом и чистотой, из кухни пахло чем-то вкусным, Тёмка спал, рядом в кресле спала кошка.
Сам "волшебник" сидел за столом, хмуро размешивая в борще сметану. Вид у него был помятый.
- Привет, ма.
- Ты что, недоделанный, свой номер телефона забыл?
- Он за городом был, - грудью встала на защиту Лиза, - Там телефона нет. Вечером свет погас, на даче часто свет гаснет, сами знаете... Не приезжать же по новой. Пришлось систему чинить с утра, провозился, а телефона нет.
Он сам перенервничал, устал...
Иоанна принялась за борщ, борщ был превосходный. Она вспомнила, что весь день ничего не ела.
В дверь позвонили - пришли бриджистки. Лиза приветливо щебетала в прихожей, помогая гостьям раздеться.
- Береги её...
- С ней же невозможно, - взорвался Филипп, - Ну скажи, разве это нормально? Эти дети, старухи - они сожрут её.
Лучшие годы, надо сниматься, играть, а она... Горшки, пелёнки... Говорил - избавься от второго, не время - вылупила глаза: - Он же человек!.. А если их двадцать будет, таких человеков?..
А она - не человек?
И бабка ещё сто лет проскрипит - что же теперь, свою жизнь кошке под хвост? В пансионате врачи, уход...
Подумаешь, бриджа там нет... Будет в "дурака" - какая разница?
- Большая, - вставила Лиза, появляясь в дверях, - Врач говорит, для таких больных очень важно сохранить стереотип. И Тёмку она любит. Я их всегда вместе завтраком кормлю - тарелки подчистую. А врозь капризничают.
- Капризничают, - передразнил Филипп, - Из-за этого губить жизнь...
- Ну почему губить, - Лиза спокойно раскладывала по тарелкам жаркое, - Раз так получилось... Раз иначе нельзя...
Мама, объясните ему...
К Иоанне, к её дару слова Лиза относилась с благоговением.
Именно к ней, а не к Денису.
Иоанна была для неё "своей" - не по родству, а по духу, хотя попытки "воцерковить" Лизу особых успехов не принесли.
Лиза была не по-женски "земная" и ни во что потустороннее не верила. Просто шла в направлении, указанном внутренним компасом, не задумываясь, кто ей его заложил в глубины души.
Единственно, чего Иоанне удалось добиться, это покрестить Артёмку. Сама же Лиза, да и её Филипп, были некрещёными. А настаивать отец Тихон ей запретил и вообще велел не втягивать семью в религиозные дискуссии, чтобы не искушать.
И всё же Лиза относилась к Иоанне так, будто только она знала и могла выразить словами какую-то общую их тайну, которую не умеет сказать она, Лиза.
Эти её "мама, скажите им", - будь то спор с Филиппом, Денисом, бабкой или кем-то в общей компании, всегда повергал Иоанну в панику.
Будто Лиза ждала от неё не рассуждений о чувстве долга, эгоизме и что "сам будешь старый", а какого-то иного "волшебного" слова, от которого сразу все всё поймут, заулыбаются, подобреют и пойдут, взявшись за руки, навстречу светлому будущему.
- Лиза права, - сказала Иоанна.
- Вот видишь! - обрадовалась Лиза.
Филипп мгновенно воспользовался ситуацией.
- За это надо выпить, за любовь к человечеству.
- Ни за что.
- Как это, за человечество не хочешь? А за маму? В кои-то веки мама приехала!
Лиза со вздохом достала из-за зеркала полбутылки водки.
- Лизке нельзя. А ты, ма?
- А я за рулём. И тебе ни к чему.
- Мать, я устал.
Филипп выпил, заработал вилкой. Хорошо хоть закусывает.
Зазвонил телефон.
- Тебя, - сказала Лиза.
- Отключи. Покоя нет.
- Тебе надо менять профессию. Сопьёшься.
- А без меня они сопьются.
- Кто "они"?
- Граждане, - Филипп кивнул в сторону отключённого телефона, - Народ. Вот когда крутят хотя бы ваш "Чёрный след" - знаешь, сколько по статистике пустеет пивных, подъездов и подворотен? Народ трезв, народ у голубого экрана.
Но вот ящик сломался. Народ приходит с работы, а мастера не было.
Народ не знает, куда себя девать, у него повышается кровяное давление, адреналин и холестерин. Падает производительность труда, народ орёт на жену, у него появляются всякие нехорошие мысли...
Народ идёт на улицу, надирается и оказывается в милиции. Да, да, мамочка, это статистика, а против статистики, как известно, не попрёшь.
- Больше читать будут, - сказала Лиза, - К нам в театр придут...
- Ага, бегом в консерваторию на Баха... Много ты его у себя видела в театре, народу? Ему эти производственные диспуты на работе надоели. И ведь не переключишь. Сиди - уплочено...
Филипп налил ещё. Он раскраснелся, глаза блестели.
Иоанна отобрала у него бутылку.
- Ты понимаешь, чем это кончится?
- Всё кончится концом, мамочка, летай иль ползай. Рюмка-другая, и уже не так тошно. "Нормально, Константин. Отлично, Григорий!"
Что вы взамен-то можете предложить, душеведы?
"Карету мне, карету!"? "В Москву, в Москву" - да? Ладно, театр кончился, я в Москве, ну и что? Теперь "за туманом" ехать прикажешь?
Знаю я вашу духовную жизнь, нагляделся. Как "не надо" вы знаете, мастера. Нет, вы скажите, как надо, чтоб без сорокоградусной... Чтоб душа пела, а?
Назови, мать, хоть что-то стоящее... Только про попов мне не плети, я их достаточно навидался...
Похожий разговор был на скамье перед Исаакием. Много лет назад...
- Тебе не повезло. Те, с кем знакома я, вообще "ящик"не смотрят.
- Да сколько угодно стоящего, - вмешалась Лиза, - Сеять хлеб, выращивать детей, строить дома, сажать яблони...
- И груши. Что дети? Вот меня бабка вырастила. А я её в богадельню чуть не сдал...
Ну, наелся народ твоего хлеба, закусил яблоком, квартиру получил, зубы вставил...
Ну, и что? Ну, аппендицит вырезали...
А дальше? 3ачем?
Пришёл с работы и в ящик мой уставился, пока в другой ящик не сыграет. Потом сын его перед ящиком устроится, чтоб тоже в ящик сыграть.
А зачем? Космос осваивать? Ну построим на Марсе многоэтажку, там сядем перед ящиком, там сыграем в ящик...
- Мама, скажите ему...
- Когда будет трезвый. Компот вкусный. Как ты готовишь?
- Да это же ваш, консервированный, вчера открыли банку... А может, смысл в том, чтобы просто жить и радоваться жизни?
- Слышишь, мать, глас народа? Отдай бутылку, я буду радоваться - "Ин вина веритас"... Радость, Лизок, понятие субъективное. Кто Америки открывает, кто законы, кто бутылки...
А некоторые вообще радуются, когда крокодил заживо человека жрёт - такие кассеты нарасхват.
Их едят, а они глядят...
- Перестань! - замахала руками Лиза. В соседней комнате заплакал проснувшийся Тёмка и Лиза вышла.
- Просто ты зажрался, - сказала Иоанна, - У нас таких вопросов не было.
Ломоть хлеба - счастье, конфета - счастье. Кукла тряпочная, мячик - всё счастье...
- Стоп, приехали.
Значит счастье - это когда война, голод, больница, коммуналка, да? Зачем же тогда делать жизнь лучше? Если мы можем чему-то радоваться лишь когда "этого" мало или нет?
Недельку в новой квартире пожили - уже старуха бранится: выпросил, мол, дурачина квартиру... Итог - разбитое корыто и опять же ящик.
Слышишь, ма, тебя Лиза зовёт...
Лиза её не звала. И когда Иоанна вернулась в столовую, бутылка на столе была, разумеется, пуста, а Филя заплетающимся языком продолжал выступать уже по телефону.
Лиза с Тёмкой на руках вышла её проводить.
Иоанна обняла сразу обоих и ощутила под тканью просторного халатика непривычную Лизину худобу - просто кожа да кости... Она такой не была.
- Возьми ты академический, нельзя так надрываться.
- Надо диплом получить, потом будет ещё трудней.
- А как же Тёмка?
- С бабулей договорилась со второго подъезда. Звоню, когда надо, она и приходит. Крепкая ещё бабуля, и за нашей присмотрит, если что. Нам бы до лета дотянуть...
Мама, вы бы поговорили с ним, - Лиза кивнула на дверь столовой, откуда уже доносился храп Филиппа, - Это он врёт про радость, ему знаете как потом плохо бывает! Пульс щупает, темноты боится... При свете спим.
Как-то плакал: Лиза, спаси меня!..
Он хороший, мама, очень хороший. Но почему-то и актёры у нас - самые хорошие - пьют...
- Дю, - сказал Тёмка.
- Это его бабуля научила по-французски, "Адью" значит...
Пронзительные утробные вопли снова обрушились на квартиру. Это проснулась кошка.
- Вот ещё за котом надо ехать, а Филипп спит...
-А ты её веником...
- Она не виновата, - сказала Лиза, - Она сама мучается, пора пришла.
Уже в пути Иоанна вспомнила, что надо заехать в поликлинику, где Денис проходил обследование.
У дверей Беллы Абрамовны сидела очередь.
- Извините, я только узнать, - она проскользнула в кабинет.
Белла Абрамовна порылась в бумажках и сообщила, что у Дениса "что-то плохо с кровью".
Однажды в компании развлекались привезённой из-за границы рулеткой. Зелёное сукно, прыгающий шарик, красное-чёрное, чёт-нечет; мелькающие числа, глаза гостей, тоже
в лихорадке прыгающие вслед за шариком.
Потом замедление, стоп, победа или поражение, недолгая радость или разочарование, и опять всё по новой, опять гонка за шариком.
Жизнь - рулетка. Банально... Игра. Сегодня ты, а завтра - я.
Жизнь разбивается на периоды суетливого вращения, мелькания, когда видишь перед собой лишь цель - шарик.
Потом остановка, поражение или триумф, выиграл-проиграл, и уже новые ставки.
Опять прыгает шарик, жадно следят за ним глаза гостей, можно сказать "на этом празднике жизни", не замечая ничего вокруг.
Иоанна тогда подумала, что самое примечательное тут - передышка, когда рулетка стоит. Одни переживают результат, другие пытаются осмыслить причину, третьи торопятся сделать новые ставки.
А четвёртые...
Четвёртые вдруг прозревают в этих коротких остановках странное нездешнее дуновение иной жизни, трагически насыщенное молчание.
Спрашивающее и отвечающее, порицающее и прощающее, пугающее и манящее, сулящее одновременно полёт и падение, как край бездны.
Что это? Конец всякой долгой интересной работы, начинания, увлечения... Даже в момент свершения и победы вдруг острое осознание, что подлинное бытие вовсе не в этой победе твоей и не в возобновлении игры, а в этой остановке...
Когда начинаешь различать вокруг лица, предметы, когда видишь, что за шторой уже сумерки и слышишь, как бьют часы...
И что сейчас позже, чем тебе кажется.
А порой вдруг чья-то невидимая рука властно и неожиданно останавливает движение, и тогда визжат тормоза, бьётся посуда, летят с полок спящие пассажиры, летят под откос поезда.
Или проносятся в нескольких метрах от твоей жизни.
Иоанна смотрела на Беллу Абрамовну, которая что-то ей втолковывала, а стрелка рулетки неотвратимо замедлялась, затормозился привычный жизненный водоворот.
И ни вскочить, ни убежать от этого было нельзя.
Денису надо срочно приехать и получить направление в клинику на обследование, придётся сейчас ехать к нему в Болшево.
О, Господи, что же теперь будет с "делом"?..
Какое уж тут "дело"!..
Всю дорогу она будет с тоской придумывать, как сказать Денису, который вообще никогда не болел, о необходимости лечь в больницу...
И что вся работа теперь свалится на неё.
А тут ещё Филипп, Лиза, свекровь...
В малодушной своей панике она не заметит, что переезд закрыт.
Вернее и самого-то переезда не заметит, просто проскочит, притормозив, какие-то рельсы,
увидит сзади в зеркальце бешено размахивающую руками женщину.
И тут же сзади метрах в двух от машины загрохочет по одноколейке поезд.
Надо было удирать.
Жигулёнок, взревев, рванулся, разметал грязную лужу, заляпал стёкла и поскакал по асфальтовым буграм к спасительному повороту.
От кого спасались они с машиной - от ГАИ или от костлявой, которая промахнулась косой на каких-то пару мгновений?
Не поздоровилось бы обоим. Груда металлолома, костей...
И никаких проблем.
Стояла машина, стояла рулетка. Надо снова её раскрутить, придти в себя, придумать, как сообщить Денису...
И прочесть молитву Ангелу-Хранителю...
А в Болшеве Денис скажет, не отрываясь от стола:
- Да, знаю, она недавно звонила, Белла. Лизе позвонила, а Лиза - сюда. Анализы нормальные, вышла какая-то путаница...
С этими диспансеризациями всю дорогу так.
Ты уж извини, что пришлось тебе такой крюк...
Кофе будешь?
Исторгну овец моих из челюстей их.
* * *
ПРИСУТСТВОВАЛИ:АХ(Ангел-Хранитель). АГ (Ангел-Губитель).
СВИДЕТЕЛИ: Ромэн Роллан. В.Молотов.
* * *
ИЗ БЕСЕДЫ С РОМЭНОМ РОЛЛАНОМ:
Сталин:
- Наша конечная цель, цель марксистов - освободить людей от эксплуатации и угнетения и тем сделать индивидуальность свободной.
Капитализм, Который опутывает человека эксплуатацией, лишает личность этой свободы. При капитализме более или менее свободными могут стать лишь отдельные, наиболее богатые лица. Большинство людей при капитализме не может пользоваться личной свободой.
Роллан:
- Правда, правда.
Сталин:
- Раз мы снимаем путы эксплуатации, мы тем самым освобождаем личность. Об этом хорошо сказано в книге Энгельса "Анти-Дюринг".
Там сказано, что коммунисты, разбив цепи эксплуатации, должны сделать скачок из царства необходимости в царство свободы.
Наша задача - освободить индивидуальность, развить её способности и развить в ней любовь и уважение к труду.
Сейчас у нас складывается совершенно новая обстановка, появляется совершенно новый тип человека, который уважает и любит труд...
Ударники и ударницы - это те, кого любят и уважают. Это те, вокруг кого концентрируется сейчас наша новая жизнь, наша новая культура.
Роллан:
- Правильно, очень хорошо.
* * *
Молотов-Чуев:
"...наша идеология такая: свергай капитализм социалистической революцией! Вот наша идеология.
Если держаться этой идеологии, тогда вся наша мораль будет революционной, направленной к осуществлению этих задач.
Наш гуманизм - марксистский, он не может походить на гуманизм буржуазный.
Их гуманизм такой, чтоб никого не обижать - вот их гуманизм.
Христианский, антихристианский, но это гуманизм буржуазный. Не трогать буржуазного строя, воспитывать людей - Толстой проповедовал.
Да потому что он был помещик, не мог понять, что без изменения строя человека не изменишь.
Если мы мораль направим на то, чтобы воспитывать в человеке добрые качества, а строй оставим, какой есть, - со взятками, с хищениями, если мы это оставим, то вся эта мораль останется гнилой.
А если мы поставим задачи революционные, ломающие строй, доделывающие, тогда нужно приспособить мораль к победе, к борьбе за победу.
Это другая мораль. Это все хотят обойти. Поэтому все разговоры о морали, о гуманизме, они насквозь фальшивы.
Если нет корня - за что боремся, куда идём? 3а мирное сосуществование. Тогда одна мораль...
У нас ещё нет социализма. У нас взятки, у нас хищения, у нас всякие безобразия...
* * *
- Троцкий - жулик, жулик стопроцентный.
Он упрекает Сталина, что неравномерность развития капитализма определили ещё буржуазные философы. Конечно, они вроде этого говорили, те или иные слова и фразы около правды были и у буржуазных философов, пока они верили в свои силы, они за революционные действия были.
Словом, сорвали голову Карлу этому в Англии, уничтожили Людовика, не жалели, когда нужно было.
Но на этом революция не кончается. Помещиков значит вышибли - это большое революционное дело. А дальше-то им не подходит. А рабочие были слабоваты. Можем ли мы на этом остановиться? Не можем.
Вот в этом всё дело, что надо теперешние революционные задачи понять, в чём они заключаются, - не в словах о коммунизме, не в благих расположениях о мирном сосуществовании, а в уничтожении классов.
Никаких других революционных задач решающих сейчас нет. А если есть, назовите...
Об этом сейчас не говорят, потому что это революционные задачи. Сразу классы нельзя уничтожить, так давайте обсудим, как это сделать.
А вот не обсуждают. И не хотят обсуждать. А есть ли другой путь?
Сейчас работают лишь бы, лишь бы. Для этого надо воспитывать людей. Конечно, надо зарплату, но, кроме того, надо воспитание. А этого нет.
Все думают, что деньгами возьмут. У нас революционные задачи не решены.
Нам надо всё сделать так, чтобы не допустить мировой войны и, тем более, надо не сдать наши позиции, а усилить...
Как это сделать? Борьбой. А борьба опасна. Вот тут и выбирай...
...- Сталин говорит: при коммунизме не должно быть государства. Но, если останется капиталистическое окружение...
- Армия и аппарат будут.
- Какой же это коммунизм? - говорит Молотов, - Хорошее жильё, хорошая жизнь, обеспеченность - этого, с обывательской точки зрения, достаточно.
Если все бедняки будут жить более-менее хорошо, значит, это уже социализм, не капитализм.
Это ещё не полный социализм...
...Максимального удовлетворения вообще никогда не будет. Это очень зря Сталин употребил, это, так сказать, заигрывание.
Каждый заведёт себе рояль, каждый заведёт себе авто - это же абсурд. Значит, не максимальное, а удовлетворение всех основных потребностей. Всё будут иметь, любой пользуйся - общественным.
Вот теперь, я в том числе, и все министры и прочие пользуются столовой. Заплатил 60 рублей в месяц и получил все продукты.
Маркс и говорит - каждый будет получать за проработанное своё количество дней. Работал, вырабатывал башмаки, 100 пар. Проработал 100 дней над этими башмаками, ты берёшь лишь пару башмаков, а остальные 99 ты получишь другими продуктами, и выбирай, что тебе нужно".
/Молотов - Чуев/.
* * *
- Стоп! - всплеснул белыми ручками АХ, - Вот он, тупик, край стола! Дальше ничего на плоскости не решается, дальше - только выход в Небо, или крах...
Опять вливание молодого вина в старые мехи, опять - мещанство критикует, но говорит о материальной заинтересованности.
С одной стороны - обогащайся, делай как можно больше, а с другой - обогащаться плохо. Потому что неравенство плодит, да и вообще развращает.
Тупик. Мы тут вплотную к Егорке Златову подходим, к РЕВОЛЮЦИИ СОЗНАНИЯ.
Не материальная, а духовная заинтересованность!
- Не было у них Егорок, - развёл чёрными ручками АГ.
- Антивампирия была завоёвана, отвоёвана и отстроена, надо было продолжить ВОСХОЖДЕНИЕ. Нужен был новый, если не пастырь, то хотя бы "проводник".
И уже не только "с жезлом железным", но и с "сердцем горящим".
Нужен был Данко, ибо на новом этапе восхождения должны стоять СЫНЫ во главе народа.
Они, собственно, всегда были нужны, но после смерти Иосифа особенно...
Данко, Прометей, Иоанны Богословы...
Но "других писателей у меня для вас нет"!.. В карманах жрецов советской культуры прятались гонорары и кукиши, жрецы были трусливы и алчны.
Они оглянулись назад, как жена Лота, и превратились в камни. Их души омертвели, а слова...
"Дурно пахнут мёртвые слова", - как сказал Гумилёв.
А из номенклатурных яиц всё чаще вылуплялись змеёныши... На смену вячеславам молотовым пришли архитекторы перестройки - александры яковлевы:
"Крот рыл изнутри. Иной раз можно выиграть сражение, поставив своих людей вместо полководцев противника".
/Советский идеолог А.Яковлев о своей деятельности/.
* * *
" - Никто из должностных лиц, включая и секретаря генерального, и председателя Совнаркома, Совета Министров, - никто из должностных лиц не должен получать выше среднего рабочего.
Это осуществляла парижская Коммуна. Но разве у нас это есть? А мы приукрашиваем недоделанное.
А главное в том, что нельзя преодолеть бюрократизм, пока один 100 получает, а другой - 1000 в месяц...
...Организовать может только рабочий класс, а вот внести идеологию социализма - научно подготовленные люди, то есть интеллигенция".
/М. - Ч./
- Ха-ха-ха!.. - как писал Иосиф на полях библиотечных книг,- заболтал чёрными ножками АГ.
"- Правильно ли, что интеллигенцию назвали прослойкой?
- Правильно. А что же она такое?
- Какое-то унизительное звучание.
...- Сейчас у нас всё есть: сильная страна и содружество социалистических государств. Бояться нам некого и нечего, кроме собственной расхлябанности. И с этим нужно бороться, чтобы укрепить дело социализма"..
/Молотов.-Чуев./
- Ха-ха-ха, - веселился АГ.
- Вот этого крестьянина берегут, колхозника.
А его беречь нельзя, если хочешь счастья этому крестьянину. Его надо освободить от этих колхозов. И сделать его тружеником социалистической деревни.
Вот эти сторонники крестьянского, демократии, они-то как раз реакционеры, они крестьянина этого в том виде, в каком он есть, хотят заморозить.
Отупели в своём мелкобуржуазном мещанстве.
Не раз я вспоминал, сколько Сталин говорил, что бытие определяет сознание, а СОЗНАНИЕ ОТСТАЕТ ОТ БЫТИЯ!
И думаю: ведь по сути дела мы должны мыслить коммунистически. А мыслится I7 веком: как бы кого спихнуть!
- Ленин боялся власти денег, - говорит Кванталиани, - Высокое жалованье развращает людей.
- При Сталине тоже жалованье давали, деньги, всё, но такого, как сейчас, кто из нас мог подумать. В мыслях не было.
А сейчас, только занял какой-нибудь пост, скорей строить дачу. Каждый хапает кругом.
Ленин, я часто думаю об этом, говорил, что ни одна сила Советской власти не подломит, кроме бюрократизма.
Но этот бюрократизм, оказывается, порождает целую серию всяких других пороков".
/М. - Ч./
* * *
"...горе пастырям израилевым, которые пасли себя самих! не стадо ли должны пасти пастыри?
Вы ели тук и волною одевались, откормленных овец закалали, а стада не пасли...
И не будут более пастыри пасти самих себя.
И исторгну овец Моих из челюстей их, и не будут они пищею их".
/Иез. 34:2, 3, 10/
* * *
" - В марте Сталин умер, а уже в июне-июле Хрущёв возглавлял тот же самый ЦК. Как же это получилось так?
Хрущёв, Микоян, люди правых настроений, они сидели и изображали из себя величайших сторонников Сталина.
Микоян ведь сказал к его 70-летию: "Сталин - это Ленин сегодня".
Вы не повторите, я не повторю, а он в своей статье к его 70-летию так изобразил, что вот вам был Ленин, а теперь такой же Сталин. А через несколько месяцев после смерти Сталина он от этого покрутился.
А Хрущёв? Он ведь группу сколотил!
Вот вам крепость. Вот вам и всё очистили! Вот вам уже и всё пройдено!
Ничего ещё не пройдено!"
/Молотов - Чуев/
"- Вы закончили борьбу, - говорит Шота Иванович.
- Ничего мы ещё не закончили, - отвечает Молотов.
- Внутри страны.
- И внутри страны мы ничего ещё не закончили. Основы только построили. ...Да и при Хрущёве не закончено было, и теперь не закончено.
Наоборот, идеология, которая у нас в Программе КПСС, - тормозящая.
- Программа-то неверная, господи.
- Не то что неверная - она тормозит строительство социализма.
Рабочие двигают и двигают дело вперёд, крестьяне, колхозники медленно, но идут вперёд. У них нет настоящего руководства...
Нет у Маркса, Энгельса, Ленина такого социализма, где продолжается господство денег... Найдите. А у нас продолжается...
Колхозы - это переходная форма, переходная. И никакого социализма при двух формах собственности нет, законченного социализма.
А мы говорим, что у нас развитое социалистическое общество, себя этим успокаиваем и тормозимся.
Нам надо это ликвидировать и развернуть все силы народа.
Это всё накаляется, оно найдёт свои пути. Но наши руководители сейчас не понимают, а те которые подсовывают им бумажки - просто мелкобуржуазные идеологи, которые не могут ничего сделать.
Уже построены основы, повернуть назад не могут, и вот: "Это развитой социализм! Переходим к коммунизму!" и прочее.
Ничего мы не переходим. Вот Брежнев один из таких руководителей, которые не понимают этого.
Не потому, что не хотят, а они живут мещанской идеологией. Мелкобуржуазной.
Этого добра у нас ещё очень много, и это не может не тормозить.
Но самое интересное то, что вы не найдёте серьёзных людей, которые над этим задумываются".
" - Ликвидировать колхозы, ввести государственную собственность?
- Да, да. Чтобы это сделать, надо провести громадную подготовительную работу, а мы ещё не делаем, потому что будто бы всё построили, и этим задерживаем подготовительную работу к ликвидации и колхозов, и денег.
И я должен сказать, что, кроме Сталина, никто не решился, да и не понимал просто - я прочитал и обсуждал со Сталиным это дело.
И у Сталина вначале нерешительно сказано, а в последнем письме очень определённо - двадцать лет назад он сказал, что колхозы уже начинают тормозить.
Теперь колхоз может на свои средства рассчитывать, а если государство вложит в это дело? Колоссально увеличатся темпы.
Но суть-то, почему у нас сейчас плохи дела - машинизация, механизация. А в Америке не нуждаются ни в хлебе, ни в хлопке, ни в свёкле - почему? Потому что кругом машины. Всё комплексно механизировано.
А если мы сумеем это сделать, мы их обгоним...
А если мы перейдём на совхозный тип строительства, когда государство всё будет делать, чтобы обеспечить механизацией всесторонне и комплексно, это было бы замечательно". /Молотов-Чуев/.
* * *
СТАРЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ:
"Да приидет Царствие Твоё!" - молим мы Небо.
Государство может участвовать в этом построении Царствия, помогая каждому желающему состояться в Образе и Замысле.
То есть возвести Царствие в себе, в преображённой душе. И тогда Царствие Небесное прорвётся в лежащий во зле мир изнутри, благодатью и светом "рождённых свыше" душ.
ЕДИНСТВО - соединение каждого с ЦЕЛЫМ, с ЦЕЛЬЮ /один и тот же корень/.
У "рождённых свыше" - соединение каждого с Творцом, где всё пронизано жизнью и светом Божьим.
"Святым духом всяка душа живится". Это - мир творческой свободы в Боге, общение в Любви.
Центр Церкви и соборного сознания находится в каждой личности, соединённой со Христом. Это и есть "Царствие внутри нас".
ЧУДО - прорыв духовной энергии в природный порядок.
Весь мир внутри меня, если я соединяюсь с Сыном, победившим мир.
Мир не имеет надо мной власти, если я - воин Сына и больше не подчиняюсь миру.
Я владею миром, когда перестаю быть у него в рабстве.
И "мы" могут входить в "Я".
Я могу добровольно присоединять "Я" к "мы", и участвовать в какой -либо "стройке коммунизма", и быть счастливым, ибо сделал ДОБРО. И действовать так, по-Божьи свободно, по зову сердца, а вовсе не по причине рабства моего у тоталитарного режима или коллектива. То есть у "мы".
Коллективные добрые дела не были рабством у мира.
Единственный способ спасения сейчас - уход из мира, подчинённого Вавилонской блуднице.
"Выйди от неё, народ Мой..."
Здесь всё подчинено вещизму, власти Маммоны. Всё порабощает и втягивает в грех.
Служение обществу не в Боге - идолопоклонство.
Но те, кто строили, выращивали хлеб, лечили, учили, одевали, защищали, сеяли "разумное, доброе, вечное", вершили дела любви и милосердия, - являлись тем самым творческими помощниками Создателя.
"Вечные начала - ценности, реализованные в субъективном духе".
* * *
ЦИВИЛИЗАЦИЯ зачата во грехе.
Народная масса имела когда-то свою культуру, основанную на религиозной вере. Цивилизация же вместо веры в Истину предложила лишь мифы и символы - национальные, социальные, классовые и т.д.
Служение им - идолопоклонство.
Страх, поклонение - не этого хочет от нас Творец. Не дастся нам ни чуда, ни знамения. Даже не вера важна, ибо "и бесы веруют и трепещут".
Нам нужно принять ПУТЬ Христа, признать и полюбить ПУТЬ, ИСТИНУ И ЖИЗНЬ, то есть отдать сердце Слову Любви, спасающей падший мир.
Отдать не Властелину Вселенной, не Высшему Разуму, а жертвенной, ради нас распятой божественной Любви, разделившей с нами все муки рождающейся новой Жизни - Нового Адама.
Красоте и высоте Замысла Творца о грядущем Царствии, утверждённого кровавой печатью страданий Сына. Только отдав Сыну сердце, мы сможем жить в мире, где "все за всех".
ТВОРЧЕСТВО есть бунт против объектности мира, против царства необходимости.
* * *
Суть идолопоклонства - средство превращается в цель. Между тем как всё в этом мире - лишь средства, орудия Света или тьмы. Спасти или погубить. Включая науку, культуру, саму цивилизацию.
Если Небу будет угодно продлить историческое время, чтобы свершилась РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ - новая цивилизация должна явиться средством спасения.
КУЛЬТУРА призвана стать мостом, радугой между многонациональным и невоцерковлённым народом и Небом, воздействуя на душевную жажду Красоты и Истины всем многоцветьем красок. В отличие от соборной Церкви, пробуждающей ДУХОВНОСТЬ, ДУХ.
В условиях смертельной схватки Света с тьмой, особенно в последние времена, нет права у слова, "полководца человечьей силы" - услаждать и почивать. Когда самые высокие идеи берёт на вооружение похоть - наступает коллапс.
Не "моральное удовлетворение", а "духовное удовлетворение".
Смысл смирения - стать проницаемым для Света.
Гордыня - запертый изнутри сейф, наполненный тьмой.
* * *
О Сталинском стремлении к власти.
Нынешние вожди не устают "якать". Иосиф же почти не употреблял слово "Я"и даже о себе говорил в третьем лице: "товарищ Сталин".
Он фанатично служил Делу, начисто забывая о себе и требуя того же от других.
Власть ему была нужна, чтобы "собрать расточенное", а нынешним - урвать побольше для себя и своего клана.
* * *
Вопрос смысла жизни: просадить, спустить свою жизнь в казино, как безумный игрок?
Или "беспробудно прохрапеть" своё время?
Или положить его в банк на вечный счёт?..
Когда глубинное ведение в тебе свидетельствует, что удалось перевести в вечность своё время, это и есть "Царствие Божье внутри нас".
Бывает и ад внутри, о котором "красный мученик" Николай Островский сказал:
"Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое".
Если падший мир исходит к чему-то злобой - значит, это близко к Небу.
Всё, что рассветает и "восходит", вызывает у вампиров ненависть.
- Информация о материале
- Юлия Иванова
- Категория: Дверь в потолке. Часть II
- Просмотров: 564
Фото из Интернета(начало восьмидесятых)
Потом мне последовало ещё одно грозное предупреждение – опять в виде сна.
Будто возвращаюсь домой, а к нашей калитке тянется процессия.
Вроде как крестный ход, с иконами, хоругвями, свечами.
На ведущей к крыльцу дорожке пытаюсь потихоньку протиснуться к священнику - узнать, что происходит.
Попадаю вместе с шествием в большой зал...
Уже и не наш дом вовсе, а нечто вроде ресторана – люди за столиками, люстры, дверь в туалет.
Наконец настигаю священника и складываю руки для благословения.
Но он ускользает в эту самую дверь, а я вижу перед собой Сашу Лобанова, с нашего факультета журналистики.
В руках у Сашки что-то типа рации.
- Нет, ты погляди, что они здесь устроили! – негодующе бормочет он, - Ну, погодите.
И начинает спешно с кем-то созваниваться.
Собираюсь тоже нырнуть в туалет, но Сашка удерживает, глядя подозрительно на мои по-прежнему сложенные для благословения руки.
- А чего это у тебя с руками, а? – грозно спрашивает он.
- Ничего, это я так...Мыла в туалете, теперь сушу, - пятясь, оправдываюсь я и тащу за собой прочь неизвестно откуда взявшегося Бориса.
- Что ты дёргаешься, это же Сашка Лобанов, - недоумевает тот.
- Какой тебе Сашка! Сашке, как и нам, сейчас за сорок, а этому не больше двадцати. Садись скорей, будто ждём заказа.
Борис нехотя опускается на стул.
Утыкаюсь в меню и с ужасом вижу краем глаза, что вокруг за всеми столиками сидят бесы – с уродливо вытянутыми, сплющенными или вогнутыми лицами, как в зеркалах комнаты смеха в парке культуры.
И все смотрят на нас.
Некоторые встают и начинают подбираться ближе, хихикая и гримасничая.
Что делать?
Крест! – вспоминаю я, размашисто осеняя крестным знамением уродливые надвигающиеся силуэты.
Не сразу, но помогает.
Бесы отступают, отпрыгивают. А то и беззвучно лопаются, оставляя после себя клочья пены, как от мыльных пузырей.
Я смелею, впадаю в эйфорию, чувствуя себя всесильной и наслаждаясь их паникой.
И тут в углу комнаты (теперь это снова наша дачная комната с русской печкой) вырисовывается на стене огнедышащая страшная маска с чёрными прорезями глаз.
Понимаю, что это он, самый главный, и кричу с дерзким вызовом:
- Ну пугай меня, пугай!.
Поднимаю для спасительного креста руку и...
Тут из маски что-то выстреливает – то ли кулак, то ли пушечное ядро.
Меня подбрасывает, крутит в воздухе...
Фойе, вокруг зеркала. Но...
В них нет моего отражения!
Борис - вот он, рядом, а моего - нет.
- Меня нет в зеркале, - шепчу в панике, - Она... он убил меня!
- Ближе подойди, - усмехается Борис.
Подхожу...
Отражение проявляется, но эта распухшая фиолетово-коричневая физиономия не имеет ко мне никакого отношения.
В ужасе отшатываюсь и просыпаюсь.
Не иначе как была мне показана в зеркале падшая моя душа, изуродованная грехами.
На исповеди рассказываю сон отцу Владимиру. Правду, ничего, кроме правды. Тот укоризненно качает головой.
- С ним так нельзя.
- Так я ж во сне!
- Всё равно нельзя. Осторожней на поворотах.
Спустя недели две я полезла на верхнюю полку за бустилатом – встроенный шкаф был в туалете.
Взобралась на стул и...
Едва поместившийся в тесном пространстве стул из-под меня непостижимым образом будто кто-то выдернул.
Я кувыркнулась в воздухе и с размаху головой врезалась в унитаз.
Посыпались искры – точь-в-точь как у гостя в “Весёлых ребятах”, которого Орлова не помню чем по лбу огрела.
Ну, всё...
Голова гудела, кружилась, но я была скорее жива, чем мертва.
Позвала Инну.
Та довела меня до тахты, принесла полотенце и тазик со снегом, стали прикладывать холод.
Моё объяснение (кто-то выдернул стул) поначалу показалось ей бредом.
Она несколько раз пыталась провести следственный эксперимент. Но стулу, зажатому со всех сторон в тесном туалете, действительно опрокинуться самому было никак невозможно.
Тогда Инна, само собой, остановилась на версии “козни КГБ”.
Причём, агент, пробравшийся в наш туалет, охотился, разумеется, за ней, а мне попало по ошибке.
Я же всё поняла, когда наутро глянула на себя в зеркало и увидала ту самую фиолетово-коричневую физию из сна. С заплывшим глазом и распухшим перекошенным ртом.
“Осторожней на поворотах…”
Подкатегории
Дремучие двери
Роман-мистерия Юлии Ивановой "Дpемучие двеpи" стал сенсацией в литеpатуpном миpе еще в pукописном ваpианте, пpивлекая пpежде всего нетpадиционным осмыслением с pелигиозно-духовных позиций - pоли Иосифа Сталина в отечественной и миpовой истоpии.
Не был ли Иосиф Гpозный, "тиpан всех вpемен и наpодов", напpавляющим и спасительным "жезлом железным" в pуке Твоpца? Адвокат Иосифа, его Ангел-Хранитель, собирает свидетельства, готовясь защищать "тирана всех времён и народов" на Высшем Суде. Сюда, в Преддверие, попадает и Иоанна, ценой собственной жизни спасающая от киллеров Лидера, противостоящего Новому Мировому Порядку грядущего Антихриста. Здесь, на грани жизни и смерти, она получает шанс вернуться в прошлое, повторив путь от детства до седин, переоценить не только личную судьбу, но и постичь глубину трагедии своей страны, совершивший величайший в истории человечества прорыв из тисков цивилизации потребления, а ныне вновь задыхающейся в мире, "знающем цену всему, но не видящем ни в чём ценности"...
Книга Юлии Ивановой пpивлечет не только интеpесующихся личностью Сталина, одной из самых таинственных в миpовой истоpии, не только любителей остpых сюжетных повоpотов, любовных коллизий и мистики - все это сеть в pомане. Но написан он пpежде всего для тех, кто, как и геpои книги, напpяженно ищет Истину, пытаясь выбpаться из лабиpинта "дpемучих двеpей" бессмысленного суетного бытия.
Скачать роман в формате электронной книги fb2: Том I Том II
Дверь в потолке. Часть I
Книга "Дверь в потолке" - история жизни русской советской писательницы Юлии Ивановой, а также – обсуждение ее романа-мистерии "Дремучие двери" в Интернете.
Авторские монологи чередуются с диалогами между участниками Форума о книге "Дремучие двери", уже изданной в бумажном варианте и размещенной на сайте, а так же о союзе взаимопомощи "Изания" и путях его создания
О себе автор пишет, выворачивая душу наизнанку. Роман охватывает всю жизнь героини от рождения до момента сдачи рукописи в печать. Юлия Иванова ничего не утаивает от читателя. Это: "ошибки молодости", увлечение "светской советской жизнью", вещизмом, антиквариатом, азартными играми, проблемы с близкими, сотрудниками по работе и соседями, метания в поисках Истины, бегство из Москвы и труд на земле, хождение по мукам с мистерией "Дремучие двери" к политическим и общественным деятелям. И так далее…
Единственное, что по-прежнему остается табу для Юлии, - это "государственные тайны", связанные с определенной стороной ее деятельности. А также интимная жизнь известных людей, с которыми ее сталкивала судьба.
Личность героини резко противостоит окружающему миру. Причина этого – страх не реализоваться, не исполнить Предназначения. В результате родилась пронзительная по искренности книга о поиске смысла жизни, Павке Корчагине в юбке, который жертвует собой ради других.
Дверь в потолке. Часть II
Книга "Дверь в потолке" - история жизни русской советской писательницы Юлии Ивановой, а также – обсуждение ее романа-мистерии "Дремучие двери" в Интернете.
Авторские монологи чередуются с диалогами между участниками Форума о книге "Дремучие двери", уже изданной в бумажном варианте и размещенной на сайте, а так же о союзе взаимопомощи "Изания" и путях его создания
О себе автор пишет, выворачивая душу наизнанку. Роман охватывает всю жизнь героини от рождения до момента сдачи рукописи в печать. Юлия Иванова ничего не утаивает от читателя. Это: "ошибки молодости", увлечение "светской советской жизнью", вещизмом, антиквариатом, азартными играми, проблемы с близкими, сотрудниками по работе и соседями, метания в поисках Истины, бегство из Москвы и труд на земле, хождение по мукам с мистерией "Дремучие двери" к политическим и общественным деятелям. И так далее…
Единственное, что по-прежнему остается табу для Юлии, - это "государственные тайны", связанные с определенной стороной ее деятельности. А также интимная жизнь известных людей, с которыми ее сталкивала судьба.
Личность героини резко противостоит окружающему миру. Причина этого – страх не реализоваться, не исполнить Предназначения. В результате родилась пронзительная по искренности книга о поиске смысла жизни, Павке Корчагине в юбке, который жертвует собой ради других.
Последний эксперимент
Экстренный выпуск!
Сенсационное сообщение из Космического центра! Наконец-то удалось установить связь со звездолетом "Ахиллес-087", который уже считался погибшим. Капитан корабля Барри Ф. Кеннан сообщил, что экипаж находится на неизвестной планете, не только пригодной для жизни, но и как две капли воды похожей на нашу Землю. И что они там прекрасно себя чувствуют.
А МОЖЕТ, ВПРАВДУ НАЙДЕН РАЙ?
Скачать повесть в формате электронной книги fb2
Скачать архив аудиокниги
Верни Тайну!
* * *
Получена срочная депеша:
«Тревога! Украдена наша Тайна!»
Не какая-нибудь там сверхсекретная и недоступная – но близкая каждому сердцу – даже дети её знали, хранили,
и с ней наша страна всегда побеждала врагов.
Однако предателю Плохишу удалось похитить святыню и продать за бочку варенья и корзину печенья в сказочное царство Тьмы, где злые силы спрятали Её за семью печатями.
Теперь всей стране грозит опасность.
Тайну надо найти и вернуть. Но как?
Ведь царство Тьмы находится в сказочном измерении.
На Куличках у того самого, кого и поминать нельзя.
Отважный Мальчиш-Кибальчиш разведал, что высоко в горах есть таинственные Лунные часы, отсчитывающие минуты ночного мрака. Когда они бьют, образуется пролом во времени, через который можно попасть в подземное царство.
Сам погибший Мальчиш бессилен – его время давно кончилось. Но...
Слышите звук трубы?
Это его боевая Дудка-Побудка зовёт добровольцев спуститься в подземелье и вернуть нашу Тайну.
Волшебная Дудка пробуждает в человеке чувство дороги, не давая остановиться и порасти мхом. Но и она поможет в пути лишь несколько раз.
Торопитесь – пролом во времени закрывается!..