Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Рассказы

04 декабря 2018

Просмотров: 1018

*   *   *

В этом южном курортном городке было много ничейных собак.

 Они кормились при ресторанах, шашлычных, кафе. Здесь же неподалёку спали, затевали шумные драки и свадьбы, вытаптывая цветочные газоны. Щенились где-нибудь в закутке, среди пустых ящиков из-под пива.

Их гнали, били, на них устраивали облавы. Но собаки появлялись снова и по-прежнему бродили от столика к столику, заглядывая в глаза посетителям,

Они выставляли напоказ свой заискивающе-просящий взгляд так же бесстыдно, как нищий культю и лохмотья.

Их врагами были уборщицы, союзниками - дети.

- Мама, глянь, собачка!..

- Не смей руками, она Бог знает, где бегает. Может, вообще бешеная. Пошла! Кыш!

- Ой, не надо! Смотри, она служит...На, на!

Вот тут важно было не теряться, побыстрей вставать на задние лапы, да половчей, позабавней.

Чтобы маленький человечек захлопал в ладоши, чтобы мать улыбнулась снисходительно, чтоб с соседних столиков тоже обратили внимание, тоже позвали:

     - Эй, шавка! На, служи!

И тогда только успевай глотать да хрустеть косточками, пока не появился официант.

Все местные ничейные собаки прекрасно умели служить. Некоторые крутились на задних лапах почище цирковых, хотя их никто специально не дрессировал.

Умение это вырабатывалось с детства, когда мать впервые приводила их к этим столикам, где царила своя собачья конкуренция.

Сумеешь лучше других привлечь внимание, позабавить, развлечь - твоё счастье. Не сумеешь - ходи голодный. Поэтому все ничейные собаки служили.

Все, кроме Валета.

Это был старый породистый пёс с длинной бурой шерстью, свалявшейся и местами потёртой, как заношенная шуба.

Он приходил обычно в одну и ту же шашлычную под навесом и всегда вечером. Ложился у ограды, где столики обслуживал официант Гиви, и дремал, положив на лапы большую медвежью голову.

Если его окликали, Валет вставал тяжело, не сразу. Шёл на зов будто нехотя и, остановившись перед столиком, безразлично ждал.

      - Ну что же ты? Служи, - требовал посетитель, размахивая подцепленным на вилку кусок мяса.

Валет не двигался, только чуть отворачивал морду. А взгляд его становился отсутствующим, тусклым и вообще каким-то несобачьим.

Казалось, он хотел сказать: "Чего дурака-то валяешь? Давай, раз позвал, или я пойду..."

      - Нет, ты служи! - с пьяным упорством настаивал посетитель, Ишь, лентяй!

      - Нэ будэт он,- заявлял Гиви, с грохотом сметая на поднос грязную посуду, - Валэт нэ служит.

      - Это ещё почему?

      - Нэ служит - и всё.

Гиви сообщал это с каким-то злым удовлетворением. То была его маленькая месть тем, кто давал ему щедрые чаевые. А главное, самому себе, очень любящему их получать.

      - Ну и пусть катится...

Посетитель демонстративно отворачивался от Валета, а кусок доставался Пуговке - разбитной вертлявой собачонке. Прозванной так то ли за пару круглых чёрных глаз, то ли за блестящий кончик носа с двумя дырочками-ноздрями.

А Валет снова ложился на прежнее место и смотрел, как подпрыгивает и крутит задом Пуговка, как мелькает в бешеном ритме её куцый хвост, каким лицемерно-благоговейным восторгом светятся глазки.

Ему нравилась Пуговка. Она чем-то напоминала подругу его юности Альму, такую же вертлявую и шуструю.

Когда Пуговка виртуозно проглатывала на лету очередной кусок шашлыка, Валет так отчётливо представлял его вкус, что пасть наполнялась слюной, а брюхо мучительно ныло от голода.

Но он не испытывал при этом ни зависти, ни злобы. И был совсем уж далёк от мысли осуждать Пуговку и других ничейных собак за то, что они служат.

Просто они умели это делать, а он - нет.

Он был Валетом, который не служит.

"Нэ служит, и всё", - как говорил официант Гиви. И - нет худа без добра - покровительствовал ему именно за этот недостаток.

      К полуночи, проводив последнего посетителя и вполголоса ругнувшись ему вслед, Гиви допивал за стойкой початую бутылку "Цинандали" и подзывал Валета.

      - Ну, иди сюда, собака. Хорошая собака. Совсэм глупая собака.

      Он ставил перед Валетом до краёв полную миску. Остатки харчо, косточки с ошмётками жира и мяса, корки сыра - словом, настоящий пир.

Каким бы голодным ни был Валет, ел он всегда обстоятельно, неторопливо, и никогда не закапывал излишки впрок. В этом тоже было его отличие от других ничейных собак.

      Откуда ни возьмись, появлялась Пуговка. Глаза её смотрели на Валета благоговейно и преданно; горячее гибкое тельце льнуло к нему, ласкалось, а кончик носа тем временем тянулся к миске.

      Валет подвигался, освобождая ей место. Ему была приятна её близость и ласка, пусть даже не вполне искренняя.

Давно прошло время, когда он безумствовал из-за любви, дрался в кровь, а, завидев на улице свою Альму с соперником, неистово рвал цепь, испытывая при этом такую муку, будто был привязан этой цепью за самое сердце.

Измены нынешних подруг мало его трогали. А если он иногда и задавал их кавалерам трёпку, то лишь потому, что те задирались сами.

      Чувства в нём вообще будто притупились, умерли. Остались лишь инстинкты, привычки да инерция прошлого.

Того прошлого, когда Валет ещё не был ничейным, имел хозяина и жил в будке во дворе, огороженным высоким забором, на калитке которого была прибита дощечка:

"Осторожно! Злая собака!"

      Валет не умел углубляться в воспоминания, как это делают люди, но он и не умел ничего забывать. Прошлое продолжало жить в нём - сложный, путаный клубок запахов, красок, ассоциаций. Счастья, горечи, боли.

Временами оно давало о себе знать и ныло мучительно и долго.

      Валета волновал запах новых ботинок, потому что напоминал о хозяине.

Пятеро щенков в корзине жмутся друг к другу, щурясь от внезапного яркого света. Огромная рука плывёт над ними, останавливается, приближается.

От неё пахнет кожей и сапожным клеем - резкий незнакомый запах.

Валет впивается в эту руку, на секунду чувствует на языке вкус крови и, получив тумака, визгливо лает. Впервые в жизни.

Оскалившись, он ждёт новой атаки, но человек смеётся:

      - Этот подойдёт. Злой.

      Валет не умел углубляться в воспоминания. Он помнил только запах, ставший с той поры запахом его хозяина.

      "Осторожно! Злая собака!"

      Валет в душе не был злым. Он изображал злость, потому что этого требовал хозяин. А, кроме того, самому Валету нравилось внушать страх - весьма распространённый способ самоутверждения хвастливой и глупой молодости.

Он даже придумал тогда своеобразную игру: затаивался в будке, подпуская "чужого" к самому крыльцу.

Потом несколькими прыжками настигал его и издавал такое грозное, оглушительное "гав!", что гость с воплем взлетал по каменным ступеням до самой двери, держась одной рукой за зад, а другой за сердце.

      Валет же в победном упоении носился вокруг будки, захлёбывался лаем, покуда не появлялся хозяин и не загонял его в будку, одобрительно потрепав украдкой по загривку. Долго ещё после этого шерсть Валета хорошо пахла хозяином.

      И медовый запах винограда "Изабелла" тоже тревожил каждую осень старого пса, потому что был связан с хозяйским домом, где Валет провёл свою юность.

      На ночь Валета отвязывали. Это были лучшие мгновения его жизни.

Он бесшумно носился по саду среди мандариновых и гранатовых деревьев, и ощущение полной свободы после долгого сидения на цепи было восхитительным.

Каждая мышца наливалась силой, а тело становилось лёгким, почти невесомым.

Он чутко прислушивался, не различая, а скорее угадывая долгожданное появление Альмы в треске цикад, шелесте листьев и других ночных звуках.

Альма проскальзывала в щель под забором, которую хозяин уже несколько раз пробовал заравнивать землёй, но к утру обнаруживал снова.

      Едва взглянув на Валета, будто и пришла-то она вовсе не к нему, Альма бежала мимо по тропинке сада, обнюхивая землю.

И каждый раз Валет недоумевал, обижался, злился. Почему она так себя ведёт?

Остаться ему, уйти или следовать за ней?

А Альма внезапно останавливалась на каком-нибудь лунном островке и замирала. Такая прекрасная и недоступная.

Её белая шерсть отливала серебром, хрупкая, изящная фигурка чётко выделялась на тёмном фоне травы.

Дав полюбоваться собой, Альма лениво поворачивала голову к Валету. Взгляд её по-прежнему казался сонным и равнодушным, но Валет уже различал в нём призывно-жёлтые искорки.

      Это был сигнал.

Валет бросался к ней. Альма увёртывалась, грозно оскалив острые белые зубы, а то и больно тяпнув его за бок. Однако тут же останавливалась, и глаза её звали, обещали, поддразнивали.

Потом начиналась погоня.

Валет мчался за ней по саду, вытаптывая клумбы и грядки, не думая о том, что назавтра ему снова крепко влетит от хозяина. Забыв обо всём на свете, кроме такого желанного, мелькающего перед ним пушистого комочка с призывно-жёлтыми искрами глаз.

      Потом Альма лежала рядом. Совсем другая, ласковая, покорная. Тепло и сонно дышала в ухо и засыпала, положив голову на его лапы. А Валет, боясь шевельнуться, одуревший от счастья, караулил до утра её сон.

      Валет никогда не вспоминал, как и почему покинул хозяйский дом. Но и забывать он не умел. Чувство горечи и недоуменной обиды от расставания с хозяином продолжало жить в нём. Мучительно ныло и болело, как болит иногда у людей давным-давно ампутированная рука.

      Случилось это уже в ту пору, когда счастливая, глупая молодость Валета прошла и наступила зрелость.

Он изменился. Не внешне - тело по-прежнему было гибким и сильным, клыки - белыми и острыми, а грозное глухое рычание так же способно было наводить страх.

Но всё это как бы потеряло былое значение, отодвинулось на второй план. И если раньше Валет всегда стремился к обществу, будь то любовь к Альме, возня с хозяйскими детьми или злая игра с "чужими", то теперь ему не только не было скучно наедине с собой, а напротив, он полюбил быть один.

Как хорошо было просто лежать на траве возле будки, греясь на солнце, и слушать, смотреть, вдумываться.

Взгляд его теперь подолгу задерживался на окружающих предметах. Валет наблюдал за ними, удивлялся им, пытаясь проникнуть в их смысл, предназначение.

Миска нужна для еды, будка - для защиты от дождя и холода, а он, Валет, - чтобы сторожить хозяйский дом.

Но для чего нужны муравьи, деревья? Для чего нужны кошки?

      Дачники, зашедшие узнать насчёт комнаты, друзья или заказчики хозяина, школьные подруги хозяйской дочки - всё это были "чужие". Но у них не было никаких злых намерений, а потому лаять и кидаться на них было глупо.

Зрелость принесла с собой мудрость и доброту. Но не знал Валет, насколько эти его новые качества противопоказаны собаке, призванной оправдывать грозную надпись на заборе.

      Валет чувствовал, что хозяин им последнее время недоволен. Всё реже подходит потрепать по загривку, даже не цокает, проходя мимо. Чувствовал, но не осознавал за собой никакой вины и от этого ещё больше страдал.

      Однажды во двор зашла дачница с сыном. Пока мать болтала с хозяином, мальчик подбежал к Валету и протянул руку, чтобы его погладить.

Валет предостерегающе зарычал: он никогда не разрешал "чужим" прикасаться к себе.

Но маленький человечек как ни в чём не бывало обхватил руками его шею и прижал к себе.

Валет замер. Резкое движение головой в сторону вниз, всего одно движение до голых коленок - и наглец будет наказан по заслугам.

Валет скрипнул зубами, заворчал, но что-то на этот раз мешало ему выполнить свой долг. Разобраться в этом "что-то" Валет не смог - он просто сжался, напрягся внутренне, терпеливо снося эти неприятные, оскорбительные объятия. И оставался так, покуда не подоспела перепуганная мать, не оттащила сына, наподдав сгоряча.

      - Будешь знать, как к собакам лезть, горе безмозглое! Жаль, она незлая, а то хорошо бы тяпнула, как следует!

      Мать ещё долго кричала, человечий детёныш ревел. А хозяин стоял в стороне, курил и молчал, будто происходящее его вовсе не касалось.

Но когда "чужие" ушли, он подозвал Валета и больно, со злостью пнул в бок ногой.

Такое случилось впервые.

Валет не осуждал его: раз так поступил хозяин, значит, было за что.

Но вместе с тем Валет знал: если ситуация повторится, он всё равно не сможет укусить этого глупого человечьего детёныша с голыми коленками.

То, что не позволяло ему это сделать, было сильнее Валета, сильнее власти самого хозяина.

      После этого случая хозяин и вовсе перестал замечать Валета. Быстро проходил мимо будки, а Валет каждый раз вскакивал, вилял хвостом, стараясь поймать его взгляд.

Сердце его металось, било в самое горло.

Но стихали шаги хозяина, и оно успокаивалось, подпрыгивая всё слабее, как брошенный мячик.

Закатывалось куда-то в угол и там ещё долго болело и ныло.

      Но однажды хозяин всё-таки подошёл к нему и, совсем как раньше, потрепал по спине.

Валет обезумел от счастья. Угощение, большой кусок мяса, он проглотил, даже не почувствовав вкуса - все его ощущения тогда сводились к одному - счастью быть прощённым хозяином.

Счастье это ничуть не померкло, когда хозяин ушёл. Оно жило в нём даже тогда, когда появилась боль, и боролось с болью, покуда страшная, нестерпимая резь в брюхе не завладела Валетом целиком, превратив его самого в корчащийся, визжащий сгусток боли.

      Валет умирал. Его рвало кровью, холодеющие лапы сводила судорога, воздух почти не попадал в забитую пеной пасть.

И когда Валет понял, что умирает, он сделал то, что должен был сделать согласно неписаному закону: собрав последние силы, пополз прочь со двора.

      Кто-то заблаговременно снял с него ошейник, а дыра под забором, через которую, бывало, лазила к нему на свидание Альма, оказалась незасыпанной.

      Была ночь. Он полз вверх вдоль каменных ступенек чужих дач, потом вдоль шоссе, ведущего к санаторию. Мимо одинокого дома старика абхазца, продающего курортникам молодое вино.

Здесь тропинка обрывалась, и Валет теперь полз просто вверх, поминутно приваливаясь к земле, почти теряя сознание.

Слизывал с листьев холодные капли росы и снова полз.

      Наконец, инстинкт приказал ему остановиться.

Тут не было людей, даже запаха их следов и жилища. Валет остался наедине со смертью.

Пошатываясь, он в последний раз поднялся на лапы и, вытянувшись струной, сделал стойку.

Порыв ветра донёс до него запах снега и неведомых трав.

Ветер дул сверху. Оттуда, где предки Валета стерегли когда-то отары овец, насмерть дрались с волками и, окровавленные, уходили искать живую траву.

Вновь инстинкт, на этот раз могучий инстинкт жизни, подсказал Валету, что эта трава где-то рядом, неподалёку. И приказал ползти к ней, хотя сил больше не было.

И он полз, покуда не ткнулся мордой в её мясистый колючий стебель и не ощутил на языке терпкую, обжигающую горечь.

      Спустя несколько дней Валет вернулся. Ослабевший, кожа да кости, но здоровый.

Дыра под забором была заделана намертво. За калиткой хозяйского дома, где была прибита дощечка: "Осторожно! Злая собака!" - носился, гремя цепью, и лаял на Валета незнакомый лохматый щенок.

      Валет сидел и ждал хозяина, - был час, когда тот обычно возвращался с работы. Услышав его шаги, вскочил и вильнул хвостом.

Но хозяин почему-то остановился, помедлил и быстро пошёл обратно.

Валет помчался за ним, почти догнал. Однако хозяин вдруг обернулся и, хватая с дороги камни, стал швырять их в Валета, визгливо крича что-то злое и бессвязное.

Какое у него было лицо!

Валету стало страшно - не из-за беспорядочно летящих в него камней, а именно из-за этого лица. Искажённого, злобного, жалкого, так не похожего на лицо хозяина.

      Валет ничего не понял. Он только почувствовал, что в чём-то сейчас страшно провинился перед хозяином. Гораздо сильнее, чем в тот день, когда не покусал маленького человека с голыми коленками.

И что хозяин никогда ему не простит.

И что надо уйти отсюда. Совсем.

      Так Валет стал ничейной собакой.

Теперь он жил сам по себе, никто не был ему нужен, так же как и он никому.

Он не страдал от одиночества, потому что не был человеком. Он просто жил.

                * * *

      Но суждено было Валету ещё однажды испытать мучительное и прекрасное чувство любви - он полюбил женщину.

Почему он выделил из всех дачниц всех сезонов именно её, он и сам не знал.

Она вроде бы ничем не отличалась от других: такая же дочерна загорелая, в выцветшем платье с тёмными пятнами на груди и бёдрах от мокрого купальника. С тусклыми от морской воды, незавитыми волосами до плеч, закрывающими пол-лица, и с белесым налётом соли на ногах.

      Валету она понравилась сразу, как только вошла в шашлычную и, поискав глазами место, направилась к столику Гиви, шлёпая вьетнамками, которые держались на её ступнях как-то боком.

Ему нравилось, как она сидит, как пьёт в ожидании заказа лимонад медленными скучающими глотками. Нравился её запах - не запах духов или пудры, которых он терпеть не мог, а просто её запах.

      Валет всё смотрел на неё, смотрел, как она ест. А она, по-своему истолковав его взгляд, поманила куском шашлыка.

      - Валэт нэ служит, - сказал Гиви.

Не вызывающе, как обычно, а чтобы завязать знакомство.

Она ничего не ответила и, улыбнувшись не Гиви, а Валету, позвала:

      - Иди ко мне. Иди, Валет...

      Гиви обиженно удалился. А Валет осторожно взял кусок из её рук, вдохнул её запах и замер, потому что она погладила его шею и за ухом.

Дети зачастую пытались гладить Валета, но разве можно было сравнить их торопливые - как бы не увидела мать, - грубовато-фамильярные прикосновения с этим!

Её пальцы, лёгкие, почти невесомые, ласково перебирали его шерсть. Будто мягкий и тёплый ветер, тот, что дует с моря лишь однажды в году, предвещая наступление весны.

И тогда - Валет уже забыл, как это бывает, - сердце его дрогнуло и, сладко и жутко замирая, покатилось куда-то...

      Она расплатилась, встала.

Валет поднял голову. Он хотел посмотреть, как она уходит.

Но женщина медлила. Шагнула к выходу, затем обернулась и по-женски неумело свистнула:

      - Пойдём. Пойдём, Валет.

      Они прошли вдвоём через шашлычную, затем по вечернему приморскому бульвару и по безлюдной тёмной улочке до самого дома, где она жила.

Она опять погладила его, благодарно и виновато, потому что дальше ему было нельзя.

Звякнула щеколда, стихли её шаги. А Валет всё стоял и по-собачьи улыбался про себя, покуда не исчезло, не стёрлось в нём ощущение её прикосновения.

Только тогда он вспомнил, что зверски голоден, и помчался в шашлычную, чтобы успеть закусить.

      Так они подружились. Каждое утро Валет ждал женщину у калитки, вслушиваясь в звуки просыпающегося дома и безошибочно различая в них её пробуждение.

Скрип оконной рамы её комнаты, грохот рукомойника, её смех, запах яичницы, которую она наскоро жарила себе по утрам.

И, наконец, шлёпанье вьетнамок по ступенькам и по-хозяйски властное:

- Айда, Валет!

      Они сбегали по тропинке к морю. Женщина одним движением выскальзывала из сарафана и с визгом кидалась в воду.

Плавала она плохо, но весело - кувыркаясь в воде и поднимая кучу брызг. Звала к себе и Валета, но он не любил купаться по утрам, когда ещё прохладно, и наблюдал за женщиной со снисходительностью взрослого.

      Потом они отправлялись на базар покупать помидоры, сливы, виноград, орехи - всего понемногу, а в общем целую купальную шапочку.

Снова шли на море. Мыли фрукты в этой же шапочке. Опять она с визгом барахталась в воде, а Валет караулил на берегу выцветший сарафан и вьетнамки.

Когда жара становилась невыносимой, сам залезал в море. Проплывал метра два, молотя лапами по воде. Тут же выскакивал, шумно отряхиваясь, отфыркиваясь, с наслаждением разваливался рядом с ней на горячей гальке. Дремал и чувствовал себя совсем счастливым.

      Прежде он никогда бы не рискнул появляться в жаркий полдень у моря, как и в любом другом людном месте, страшась мальчишек и взрослых, а с нею он не боялся ничего.

Он больше не был один и сам по себе, он как бы вновь обрел хозяина, вернее, хозяйку.

Но прежде Валет был предан хозяину просто потому, что это был хозяин. Хозяин, назначенный ему судьбой.

Теперь же он избрал хозяйку сам, по любви, что не так уж часто могут позволить себе собаки.

В его отношении к ней было нечто большее, нежели обычная слепая преданность.

Ведь жеенщина тоже была одинока, она нуждалась в его защите, и сознание этого наполняло сердце Валета гордостью и счастьем.

      Они были неразлучны. На пляже, в кафе, в прогулках по городу он ревностно охранял её и, стоило ей подать знак, грозным рычанием отгонял непрошеного собеседника.

Как-то он зарычал даже на Гиви, сразу впав у того в немилость и лишившись ужина.

Но Валет всё равно был счастлив. Он оставался счастливым даже тогда, когда приехал мужчина и Валету была отведена второстепенная роль.

Валет был достаточно мудр, чтобы принять мужчину в её жизни как данность.

И на вокзале, когда она, в незнакомом шуршащем платье и высоких туфельках, обнимала мужчину, и Валет видел её раскрасневшееся, сияющее лицо, он искренне радовался вместе с ней, потому что любил женщину.

      - Пошли, Валет, - позвала она, и он снова побежал за ней. Только уже не рядом, а сзади.

      Отныне их было трое, но в жизни Валета мало что изменилось. Хотя женщина и делила теперь внимание между ним и мужчиной, явно отдавая преимущество последнему.

Однако мужчина всё равно недолюбливал Валета и ревновал к нему женщину. А Валет относился к мужчине дружески и готов был защищать его, хотя и не признавал в нём хозяина.

      Однажды они опять пошли на вокзал кого-то встречать.

Приехала целая компания, в которой выделялся человек в скрипящих жёлтых сандалетах. Вернее, не он выделялся, а его выделяли.

Несли ему чемодан, услужливо подвигали стул, смеялись, что бы он ни сказал. А на пляже специально для него раздобыли где-то лежак.

Но он запротестовал, уступив лежак женщине. И все опять засмеялись, табуном пошли за ним в воду.

Её мужчина тоже ушёл со всеми, а она осталась с Валетом.

В эту минуту они, как и прежде, были только вдвоём. Женщина гладила его, и опять сердце Валета, сладко замирая, катилось куда-то.

Хотя он и знал, что сейчас её рука ласкает его машинально. Что это он вдвоём, а она одна, что ей грустно и плохо. И мучился, не зная, как помочь.

      Вечером всей компанией отправились ужинать в шашлычную.

Гиви сдвинул три стола, мгновенно раздобыл откуда-то белоснежную скатерть, живописно расположил на ней бутылки, закуски, приборы.

Центром внимания по-прежнему был человек в скрипящих сандалетах. Даже испорченный музыкальный ящик, как только тот подошёл к нему и сунул в щелку пятак, вдруг ожил и, сипло кашляя, исполнил марш из оперы "Аида".

      Человека в скрипящих сандалетах хотели усадить во главе стола, но он замахал руками и сел рядом с женщиной.

Это было место её мужчины, на спинке стула даже висел его пиджак, но мужчина незаметно убрал его и сел напротив.

      И пошло веселье! Звенели вилки и рюмки, хлопали пробки, теннисным мячиком взад-вперёд носился Гиви с шампурами. Истошно вопил, пожирая пятаки, музыкальный ящик, будто желал обрушить на гостей всю накопившуюся за простой энергию.

      Валет лежал на своём месте и, как обычно, дремал, положив на лапы большую медвежью голову.

Он не видел, что человек в скрипящих сандалетах придвигается к женщине ближе и ближе, нашёптывая что-то, обнимает за плечи, а она, отстраняясь, недоуменно смотрит на своего мужчину.

Но тот, пряча глаза и громко, ненатурально хохоча, всё подкладывает "сандалетам" в тарелку горячие куски мяса.

Тогда женщина тоже начала смеяться, закричала, что хочет танцевать.

Человек в сандалетах послал её мужчину опустить в ящик очередной пятак. Тот послушно отправился, на автомат неожиданно снова забастовал.

Мужчина подошёл к человеку в сандалетах и стал почему-то извиняться. Но тот сердился и, держа женщину за руку, требовал музыки.

      Ничего этого Валет не видел.

Он только услыхал вдруг сквозь дрёму, как женщина зовёт его, и что-то в её голосе заставило его мгновенно стряхнуть сон и броситься к ней.

Он сделал стойку и глухо заворчал, готовый по первому её знаку броситься на врага.

Но никакого врага не было. Женщина смеялась. Держа над головой шампур с кусками мяса, она приказала:

      - Служи, Валет!

      Вначале он решил, что это просто не очень смешная шутка, и отвернулся, потому что ему стало неловко за женщину.

Но та силой притянула его к себе за лапы и снова крикнула:

      - Служи!

      По её лицу он понял, что она и не думает шутить. Что ей действительно зачем-то надо, чтобы он служил.

Но ведь он не может, не умеет!

Валет потерянно огляделся.

Люди смотрели на него молча, с любопытством. Он умоляюще взглянул на Гиви.

      - Нэ надо, Валэт нэ служит, - тихо сказал тот.

      Но женщина, казалось, не слышала. Она больше не смеялась. Она ударила ладонью по столу, в глазах стояли слёзы.

      - Служи!

      Валет взвизгнул и, подпрыгнув, упёрся передними лапами в её колени. Но женщина оттолкнула его.

      - Служи! Как следует!

      Валет лёг брюхом на землю и заскулил. По его телу пробегала дрожь, сердце больно и гулко билось в самое горло.

Сейчас весь мир сосредоточился для него в поднятой руке и отчаянном, будто взывающем о помощи крике женщине:

      - Служи, Валет!

      И тогда он всем телом рванулся вверх к этой руке. Раз, другой, третий, пока ему не удалось, тяжело и неуклюже покачиваясь, продержаться на задних лапах несколько секунд.

Вокруг засмеялись и зааплодировали. А женщина швырнула в него шампуром, как палкой, и тоже засмеялась:

      - Получай награду, Валет!

      Вокруг стало очень тихо.

На Валета уже никто не обращал внимания. Все смотрели на её мужчину.

Все поняли, зачем и для кого она это сделала.

Все, кроме Валета. Он смотрел в лицо женщины, на котором застыло сейчас то же выражение, что и у хозяина, когда тот гнал Валета прочь на узкой улочке перед домом.

И, как и тогда, понял одно: надо уйти.

      Он повернулся и побежал.

- Валет! - позвала женщина. И ещё раз: "Валет! Валет!"

      Но он бежал всё быстрее, зная, что больше никогда не вернётся к ней и не будет о ней вспоминать.

Но запомнит навсегда её запах, как помнил он запах хозяина.

И медовый аромат винограда "Изабелла", связанный с хозяйским домом, на калитке которого была прибита дощечка:

      "Осторожно! Злая собака!"      

*  *  *

Рассказ впервые опубликован в конце 1968г. в журнале "Смена".

Сейчас от отмечает свой полувековой юбилей.

Из рецензий на рассказ:

*  *  *

Изумительная вещь. О гордости, о достоинстве. Сейчас так мало пишут и говорят об этом. Читается на одном дыхании. Сюжет выстроен неординарно. И чем-то Чехова напоминает, "Каштанку". Читаешь - и начинаешь разбираться в жизни братьев меньших. Удачи, вдохновения, успехов.

Галина Лоскутова

*  *  *

Вот это вещь! Прочитал на одном дыхании.
"Валет не служит". Скорее, не прислуживается за кусок шашлыка.
При желании, здесь можно и политическую подоплеку узреть... Простор для размышлений.
Если так дальше пойдет, то скоро от нас, людей, и собаки отвернутся.
Спасибо!

Николай Иванович Кирсанов  

*  *  *

Ваш рассказ меня очень тронул Юлия!
Может быть раньше я посчитал бы, что это фантастика, но сейчас верю, что все это чистая правда. Собаки мне кажутся намного умнее, и лучше некоторых людей. А то что люди делают с ними это недостойно человека.
Когда жил в Краснодаре, я видел брошенных собак на дачном поселке, которые каждый день встречали автобус на остановке, ожидая своих хозяев, и жалобно стонали так как никто к ним не приезжал. Хозяева давно про них забыли. Глупость и жестокость людей просто поражает.
Наступит ли такое время, когда любое живое существо на Земле будет иметь такие же равные права как и человек? Чтобы никого нельзя было обижать и мучить. Но до этого еще очень далеко. Где то это уже есть возможно. Надо чтобы в школе учили детей быть добрее.
Мне кажется в первую очередь надо учить детей не математике и физике, а человеческому отношению к природе, к растениям, к животным, к насекомым. Надо беречь любое живое существо.Так как Земля уже гибнет.

Илья Бек

*  *  *

Пронзительно-щемящий рассказ.
Пока читала, испытала такую смесь эмоций - от радости за Валета до мурашек от людской низости, что чуть не расплакалась.
Вам удалось, Юлия, передать все чувства и мысли пса - так замечательно написано!
И показать, какими, извините, скотами бывают люди. Поневоле начнёшь с уважением относиться к собакам - насколько благороднее и честнее их сердца и души.

Наталья Зотова

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Стихи

22 ноября 2018

Просмотров: 525

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Дверь в потолке. Часть I

21 сентября 2018

Просмотров: 525

       B БЕСЕДКЕ С: Александром, Искателем, Львом Толстым,
                              Карлом Марксом, господами Рейдом
                              и Демарисом

       Александр:
 - Зависть, Юлия, плохая черта характера. Мир разнообразен, такова воля Творца. И количество монет в кошельках не абсолютно одинаково. Как с этим быть?

       Юлия:
 - Только Творца не поминайте всуе, дорогой вы наш адвокат Вампирии!
 Количество монет в кошельках разное, монет может вообще не быть, как и самого кошелька. Но Творец тут не при чём.

Можно с помощью вампирских спецлужб, прикинувшись “народным избранником”, “раздавить страну на троих”, закусив зубром.
 Можно настрогать ваучеров и раздать их ошалевшим от “дурной свободы” гражданам. Которые наутро, обнаружив в карманах пустые бумажки, как на воландовском сеансе чёрной магии, будут скакать нагишом и кусать локти. Ан поздно.
 Это – “новые русские всмятку”.

       Будут и “вкрутую”. Быстро сориентировавшиеся и расхватавшие куски бывшего “народного достояния” по принципу “кто смел, тот и съел”.

 Будут и “в мешочек” - надрывающиеся со своими мешками и сумками на аэропортах и вокзалах, чтоб хоть как-то прокормить семью.
 Будет ещё много грабежей и обманов, кровавых разборок из-за нефти и наркодолларов.

 Пир во время чумы продолжается, разница количества денег в кошельках у разбойников и ограбленных растёт.
 Только при чём тут Творец?
       “Горе тому, кто без меры обогащает себя не своим – надолго ли? и обременяет себя залогами.
       Не восстанут ли внезапно те, которые будут терзать тебя, и не поднимутся ли против тебя грабители, и ты достанешься им на расхищение?” - вот что сказал Творец, предупреждая хищников о грядущих революциях.

       “Выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце.
 Над всем издеваются; злобно разглашают клевету, говорят свысока.
Поднимают к небесам уста свои, а язык их расхаживает по земле! Потому туда же обращается народ Его (Бога – Юлия) и пьют воду полной чашей.
И говорят: “как узнает Бог?” и “есть ли ведение Вышнего?”.
 И вот, эти нечестивые благоденствуют в веке сем, умножают богатство”.

       И ещё Творец поведал нам через апостола Луку (Вы ведь так любите ссылаться на Писание) некую притчу:

       “Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно.
       Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях.
       И желал напитаться крошками, падающими со стола богача: и псы приходили лизать струпья. (То есть налицо “не абсолютно одинаковое количество монет в кошельках” - Ю.И.).
       Умер нищий и отнесён был ангелами на лоно Авраамово; умер и богач и похоронили его.
       И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его”.
       Далее богач просит Авраама подойти и облегчить его страдания, но Авраам отвечает, что между адом и раем – непроходимая пропасть.
Тогда он просит Авраама послать Лазаря в дом своего отца:
 - Ибо у меня пять братьев: пусть он засвидетельствует им, чтоб и они не пришли в это место мучения”. (То есть речь идёт опять о той же “разнице кошельков”).

       Авраам отвечает, что людей и прежде предупреждали о вреде нецелевого использования богатства – и Моисей, и пророки, но их никто не слушал.
“Так что если и кто-то из мёртвых придёт – не поверят и не покаются”.

       Абсурдно верующему завидовать богатству.
       Только не подумайте, что Изания отрицает богатство как таковое.
Она его очень даже приветствует, когда владелец с его помощью “сеет разумное, доброе, вечное”.
       Кстати, Билл Гейтс тоже делает немало полезного. Но много ли таких?

  *   *   *

       Александр:
 - Скажите, Березовский, Гусинский, Чубайс и т.д. не дают вам ходить в Церковь, говорить то, что думаете? Нет!

       Юлия:
 - То есть мою страну грабанули, а теперь милостиво разрешают об этом говорить. Мерси.

 Вот я и воспользуюсь разрешением.
 Эта вампирская власть, её дурное ненасытное “Хочу”! сеет вокруг разврат, преступность, наркоманию, вражду и войны всех со всеми.
 Большевики разрушали храмы внешние, а эти – внутренние. Они убивают души, тащат в ад.

       Со времён Льва Толстого, которому принадлежит нижеприведённая цитата, мир мало изменился:
       “Мы живём так, как будто нет никакой связи между умирающей прачкой, 14-летней проституткой, измученными деланьем папирос женщинами, работой напряжённой, непосильной, без достаточной пищи.
 Мы живём – наслаждаемся, роскошествуем, как будто нет связи между этим и нашей жизнью (количеством монет в кошельках – Юлия). Мы не хотим видеть того, что не будь нашей праздной, роскошной и развратной жизни, не будет и этого непосильного труда, а не будь непосильного труда, не будет нашей жизни...

 Нам кажется, что страдания сами по себе, и что мы, живя, как мы живём, невинны и чисты, как голуби”.

       А вот более современное высказывание Эда Рейда и Овида Демариса:
       “Деньги порождают проституцию так же, как гниющее мясо вскармливает личинки мух. Где лёгкие деньги, там и публичные женщины – в этом суть дела.
 Логическая последовательность здесь такова: где азартная игра, там лёгкие деньги.
 Где лёгкие деньги, там публичные женщины.
 Где публичные женщины, там вымогательства и наркотики.
 А где наркотики, там всё, что угодно”.
       В том числе оружие, войны и смерть, - добавим от себя.

       Александр:
 - А раз у него (американского рабочего – Юлия) - есть самое необходимое для бытовой жизни, то он имеет шанс заняться не беготнёй с авоськой по очередям за туалетной бумагой, а потратить это время для духовной жизни.
 Конечно, он может, по вашему примеру, отказаться от неё и проводить свою жизнь, расточая злобу, в рассуждениях: почему это Билл Гейтс или сосед богаче его?

       Юлия:
 - По-вашему, выходит, что Серафим Саровский и Сергий Радонежский, не имея в лесу “всего самого необходимого для бытовой жизни”, были начисто лишены духовности?

 Не говоря уж о пустынниках, которые вообще ничего не имели. И когда старец Зосима встретил в пустыне Марию Египетскую, та прикрывала свою наготу длинными волосами.
 А между тем, от избытка духовности парила над землёй, а не “бегала с авоськой по очередям за туалетной бумагой”, чтобы “стяжать духа”.

       Богатым я не завидую и даже жалею их, но от богатства бы не отказалась.
Сразу же пустив средства на Изанию, чтобы иметь возможность инвестировать различные мозги и проекты, которые сейчас катастрофически утекают за бугор, обогащая различные монополии.

       Александр: - Книжки вон про Джугашвили оправдательные издаёте. Чубайс не запретил же!
       Юлия:
 - Кстати, я при Джугашвили сознательно покрестилась в девятилетнем возрасте.
 И богоборцем он никогда не был – всё гораздо сложнее.
 Вот строчка из стихотворения юного Джугашвили, опубликованного в 1895 году (задолго до культа личности):
       В напеве его и песне, как солнечный луч, чиста,
       Жила великая правда – божественная мечта.

       Александр:
 - Попробовали бы вы что-нибудь издать в СССРе идущее вразрез с официальной точкой зрения!

       Юлия:
 - Пробовала – действительно не получалось.
 Но стражниками, как правило, оказывались нарождающиеся вампиры, на которых я наезжала, разглядев под овечьими шкурами их клыки, когти и волчью шерсть!

       Александр:  “Или хотя бы открыто сказать, что Иисус Христос для вас гораздо важнее Владимира Ульянова с Иосифом Джугашвили вместе взятыми...”

       Юлия
: - А вот это, честно говоря, не пробовала, полагая, что Богу – Богово, а кесарю – кесарево.
Да и никто от меня таких провокационных заявлений не требовал.

       Александр:
 - Голодный же человек о духовном думать не будет. Он скорее о зверином подумает – как набить живот.

       Юлия:
 - Равно как и перекормленный, озабоченный обратным – как освободить живот?

 Изания предлагает обеспечивать друг друга “хлебом насущным” - всем необходимым для самореализации и осуществления Призвания.

       Александр:
 - А о богатых что беспокоиться? Если кто-либо из них живёт неправедно – завидовать им не стоит, сполна отплатят они за грехи свои.

       Юлия:
- Ага, Александр, вот я Вас и поймала – завидуете-то, оказывается, Вы.
 Потому что злорадствуете.
“Пируй, мол, милок, веселись, зато я твоим мукам на том свете порадуюсь”!
 А богатые что – не люди? Они в страшном рабстве у Мамоны, которое отлучает от Бога, потому что “нельзя служить одновременно двум господам”, как сказал Христос.

       Вот Изания и поможет богатым добровольно направить свои капиталы не на дурь, а на “разумное, доброе, вечное”. Уберечь их и мир от террористов и кровавых революций.

       Кстати, мы не говорим об “обустройстве государства”, а только о союзе единомышленников.
       2002-01-08.

*   *   *

       Искатель - Александру (на“Зависть, Юлия, плохая черта характера!”):
 - Всё правильно, только я лично в словах Юлии зависти не вижу. Но в истории она безусловно была.

       Юлия:
 - В том-то и дело, что вампиризм, как я не устаю повторять, заразен. Он вызывает ответную жажду чужой крови – ненависть, кровавые разборки, революции и войны.

       Лев Толстой писал:
“Стоит только оглянуться вокруг себя, чтобы ужаснуться перед той заразой, которую, не говоря уже о фабриках и заводах, служащих нашей же роскоши, мы прямо, непосредственно своей роскошной жизнью в городе разносим между теми самыми людьми, которым мы потом хотим помогать...

       Банкиры, торговцы, фабриканты, земледельцы трудятся, хитрят, мучаются и мучают из-за собственности.
 Чиновники, ремесленники, землевладельцы бьются, обманывают, угнетают, страдают из-за собственности.
 Суды, полиция охраняют собственность.
Собственность есть корень зла; распределением, обеспечением собственности занят почти весь мир”.

       Изания полагает, что зло не в самой собственности, а в её использовании.

 Восстановление человека-творца “по образу и подобию”, его гармоничных отношений друг с другом и природой – что может быть достойнее?
 Воссоздание во всей полноте духовно-творческого потенциала каждой личности.

 Изания уничтожит тем самым извечные противоречия между трудом и капиталом, богатыми и бедными – хотя бы в масштабах части общества.
Ну а для верующего сознания будет исполнено предупреждение свыше:
       “И от всякого, кому много дано, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут”.

       Изания поможет ослабить в себе вампира, жаждущего питаться чужой жизнью. Которого рано или поздно всё равно убьёт в тебе Свет.

 Вампиры, как известно, не выносят Света.
Стыдишься ты вампира в себе, ужасаешься ему? Вбиваешь в него осиновый кол или взращиваешь, питаешь кровью ближнего – вот вопрос вопросов.
 Ибо, в противном случае, он станет твоей сутью и убьёт тебя.
Придёт Свет и уничтожит тебя, ставшего зверем.

*   *   *

       Кстати, вопрос на засыпку. Кому принадлежит цитата?

       “Пролетариат – люди наиболее обесчеловеченные, наиболее лишённые богатств человеческой природы. Они отравлены завистью и ненавистью”.

       Всё равно не угадаете. Карлу Марксу.
       Это и есть “заражение вампиризмом”.

       Кстати, Сталин, с моей точки зрения, никогда не был коммунистом.
 Прекрасно разбираясь ещё со времён семинарии в падшей человеческой природе, он просто строил Антивампирию, - некий заповедник, где когтистым и зубастым не будет житья.
 И периодически натравливал их друг на друга.
 Рубил лес, но к сожалению, летели и щепки.

       Искатель:
 - Кроме того, завистник не знает, что за всё надо платить.
 Например, простой работник завидует капиталисту, что у него всё есть, а ведь капиталист за это платит: ему некогда передохнуть, надо всё время думать о сохранении и умножении капитала.

       Юлия:
 - Эти Ваши слова прекрасно подтверждают вышесказанное, особенно цитату Толстого о собственности.
Знаете, у нас на форуме одно время очень активно участвовала в дискуссиях одна дама из Израиля - эмигрантка из бывшего Союза.
 Потом в Израиле началась неспокойная жизнь, и дама бесследно исчезла – боюсь, не случилось ли с ней что.
 Так вот, её рассказы о тамошнем житье-бытье поразительно перекликаются с Вашими. Судите сами:
       “В таком обществе уже не поймёшь, кто же кому служит: техника людям или наоборот.
 Свободное время проводят – в основном – в покупках товаров или перед телевизором.

 А что для души? А ничего.
 Живая душа здесь не нужна, здесь нужен умелый производитель в работе, а в остальном - потребитель, подобный избалованному ребёнку”.

       Искатель:
 - Вот и наши поверили новым штампам: мы нищие, а там достойная жизнь...

А ведь у нас было много социальных гарантий, что им и не снились. Очереди были, конечно, но в остальном жили как-то дружнее, спокойнее, веселее.
А за границей (сейчас живу там) вечные страхи: потерять работу, не выплатить кредит. И все работают так много, что какая там духовность: добраться до дома и уткнуться в телевизор, общения мало...
Конечно, товарное изобилие, но в этом ли счастье?

       Юлия:
- Видите, как много общего в оценках.
 Но давайте не плакать над пролитым молоком, а “бить лапками”.

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Дверь в потолке. Часть I

20 сентября 2018

Просмотров: 573

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Дверь в потолке. Часть I

21 сентября 2018

Просмотров: 540