(1967 год)

       Весной нашу сценарную мастерскую (Галич-Гребнев) пригласили на семинар молодых сценаристов в Репино под Ленинградом. Васса Петровна меня милостиво отпустила за свой (мой) счёт.
       Был апрель, погода стояла чудесная. Но, похоже, творческую киноэлиту ни апрель, ни погода не колыхали.
 С утра – семинары в прокуренных комнатах, споры, амбиции. Потом обед, тихий час. А после полдника – традиционная пьянка по интересам и группировкам. Снова с выяснением отношений, а то и скандалами.
Творить элита тоже особенно не рвалась. Разве что Володя Маканин, запершись в номере, дятлом долбал пишущую машинку.

       Александр Аркадьевич к обеду брал в буфете бутылку коньяку и потчевал нас, сидящих с ним за одним столиком. Ему пить было нельзя, приходилось разделять компанию, чтоб мэтру меньше досталось.
 Иногда мы прогуливались с ним небольшой процессией на композиторские дачи, где поэт Ким Рыжов, которому врачи под угрозой ампутации ног строго-настрого запретили курить, наслаждался тем, что подносил кому-нибудь сигарету, зажигал спичку и жадно нюхал дым.

 Однажды с мэтром, с миловидной сценаристкой кавказского происхождения и, кажется, Толиком Найманом, мы съездили в Ленинград.
Побродили по городу, зашли в полутёмный собор (службы не было), поставили свечи.
 Южная дама, рухнув на колени, вдруг стала неудержимо рыдать, потом умчалась куда-то в такси с этим самым Толиком-Нетоликом.
 А мы с мэтром наведались к какому-то Глебу, у которого была полная коллекция магнитофонных записей Галича. Посидели, послушали.
 Затем Глеб выдал Александру Аркадьевичу гитару, кое-что перезаписал и попросил исполнить “из новенького”.
 Помню, как меня удивило, что бард снова строго-настрого велел мне “ничего не рассказывать Ангелине Николаевне”.
 Так и не поняла, почему. Вроде бы, ничего крамольного не происходило. Но, разумеется, пообещала.
 Может, речь шла о южной даме или о его запрещённых плёнках. Недавно в Новосибирском академгородке с большим успехом прошёл его концерт, зал аплодировал стоя, после чего появилась грозная статья: “Песни – тоже оружие”.
 Александр Аркадьевич бодрился, читал нам её вслух. Похохатывая, разливал коньяк, на щеках пятнами загорался румянец.
 А ночью ему опять вызывали неотложку.

       По приезде в Москву время от времени проходил слух о его аресте, тучи сгущались. Но в Репино борьба шла, в основном, с коньяком.
 Однажды я перехватила мэтра по дороге в буфет и уговорила что-нибудь сымпровизировать на рояли в холле. Напомнив, как он на переделкинской даче у Ореста Мальцева пел “Дорогую пропажу”, а я, девчонка, даже “пустила слезу”.

 Он тоже это вспомнил, впал в лирическое настроение и неожиданно заиграл мою любимую мелодию “Зелёные холмы”. А я промурлыкала советский вариант про “Город детства”.
 Потом он бесподобно пел Вертинского, собрался народ, и получился чудесный вечер. Главное, без алкоголя и крамолы.
 Ангелина Николаевна была бы довольна.

       Мне кажется, Александр Аркадьевич, несмотря на имидж вальяжного “барина”, никогда не рвался ни к роскоши, ни к западным ценностям. Как, впрочем, и к советским.
 Он тоже “гулял сам по себе” и не случайно крестился незадолго до эмиграции.

 Зловещее перерождение номенклатуры – главная тема его “обличений” и причина диссидентства.
 Фильмы “На семи ветрах” и “Дайте жалобную книгу” – чистые и искренние, как и его песни оттуда.
 “Добрый вечер! - а что это значит? Значит, день был по-доброму начат, значит, день был по-доброму прожит, и умножил счастливые дни...”.

       А его “Фингалия” – просто пророческая. О том, как “убеждённый марксист” получает из-за границы наследство, но вдруг в стране Фингалия, где проживала его умершая тётушка, происходит революция, и по телевизору объявляют о национализации всех богатств страны:

       “Я гляжу на экран, как на рвотное. То есть как это так – “всё народное”? Это ж наше, кричу, с тётей Калею, я ж за этим собрался в Фингалию!
 Негодяи, бандиты, нахалы вы! Это всё, - я кричу, - штучки Карловы”! (имеется в виду Карл Маркс).

       Не представляю себе Александра Аркадьевича оголтелым “перестройщиком”. Странная всё же и трагичная у него судьба. И смерть мистическая...

       Но это потом. А тогда в Репино, смывшись с очередной пьянки, я уныло сидела в холле, листая какой-то самиздат, который был ещё скучнее тусовки.
 Сбежал оттуда и тогда ещё никому не известный Эдик Тополь, подсел ко мне и спросил, кивнув на дверь:
       - Тебе всё это не осточертело?
       Я ответила, что очень даже.
       - Тогда есть предложение. Завтра встаём пораньше – раз. Спортивная форма и кеды – два. Бегом до залива и гимнастика – три. Бегом успеваем к завтраку. Идёт?

       Я сказала, что, во-первых, у меня нет спортивной формы и кедов. А во-вторых, я эту самую “форму” потеряла и не добегу.
       - Как потеряла, так и обретёшь. Надень брюки, свитер, а кеды беру на себя. По рукам?
       Утром я проснулась с ощущением, что мне предстоит дуэль. Хорошо бы, Эдик проспал...
Как бы не так! Стук в дверь. В руках у Эдика были кеды.
 Пистолеты заряжены, господа.

       И мы побежали. Вернее, потрусили по асфальтовому серпантину.
 По канавам справа и слева журчали ручьи, пахло озоном. Мы переходили на шаг и снова трусили.
Эдик признался, что уже давно бегает, но и для меня испытание оказалось неожиданно вполне по силам.
Во всяком случае, мы благополучно достигли залива. Сделали на берегу гимнастику и даже обмылись до пояса ледяной водой, докрасна растеревшись одним на двоих полотенцем. Затем потрусили обратно.
 Тело горело, душа пела, журчали ручьи во все концы.
“И даже пень в апрельский день...”.

       Так мы стали бегать – каждое утро в любую погоду до конца семинара.
 Киношный народ, толпящийся на террасе в ожидании завтрака, встречал нас двусмысленными шуточками и хиханьками-хаханьками.
 Но мы с Эдиком их презирали – пузатых и скособоченных, дымящих сигаретами и мучающихся синдромом похмелья после вчерашних излишеств.
 И беззлобно сулили им в отместку грядущие инфаркты и инсульты. Не подозревая, что, к сожалению, недалеки в своих предсказаниях от истины.

       В первый же день “новой жизни” я впервые за несколько месяцев не почувствовала приступа отвращения к чистому листу бумаги – так достали меня хождения по номенклатурным киномукам и “сценарным делам ОТЦ”.
Я снова ощутила эту внутреннюю дрожь – предвкушение сказки, которую нашепчет мне вскоре Господь. Чтобы, распахнув сердце, глаза и уши, схватив перо, я успела, пока приоткрыта “дверь в потолке”, воплотить мелодию в ноты-слова.

       Я одиноко слонялась по Репино, мимо журчащих ручьёв и ещё заколоченных дач, ничего не видя и не слыша.
 И сама дивилась невероятной странной истории с нездешними судьбами и именами, что ткалась в душе, в мозгу, в воображении...
Которую я послушно плела, путала и распутывала разноцветные нити, вязала концы с концами.

 А потом прокралась в свой номер, мимо двери, где шёл творческий семинар. Стащила со стола у южной дамы несколько чистых листков и вышла на балкон.
Было прохладно и ветрено, слепило солнце.
 Закутавшись в байковое одеяло, села в шезлонг и быстро нацарапала первую фразу:

       “Она должна прийти сегодня...”

 

*   *   *
Товарищ, верь,придёт она, -
Базару мерзкому
Хана.

А чья вина? - моя вина...
Очистим души от г-вна.

Очнёмся от дурного сна,
Вкусив священного вина...
И в путь -
В иные времена.

Аминь.

Изыди, сатана!

       Юлия:
- Зря вы наехали на Егорку. Ну, человек в пылу юношеской полемики “митингует” на заведомо проигрышной трибуне. Где уже не одно тысячелетие никто ничего доказать не может.

 Даже великий Паскаль не смог, а придумал в конце жизни в монастыре знаменитое “пари на Бога”, то есть что выгоднее – верить или нет.

 Предположим, вы ставите на Бога. В случае, если Он есть, вы, пройдя соответствующим образом земной путь, приобретаете бесконечно много. То есть бессмертие в Царстве. А теряете лишь сомнительные (с точки зрения Паскаля) удовольствия. Типа тусовок с блудницами (а тогда ещё не слыхали о спиде!) и прочей “дури”.

       Если же ставите “против”, то, ловя этот сомнительный кайф, теряете бесконечно много – Царствие.
Да к тому же попадаете ещё и в такую неприятную передрягу, как бессмертие в аду.
 Где даже если и нет костров и сковородок, но жжёт вечный огонь сожаления о проигранном Свете и несостоявшейся собственной жизни.
 Когда твоё бесценное “Я” превращается в вечное “ничто”, свободной своей волей отключившись от Источника света и жизни. Не сумев хотя бы логически доказать себе и другим, что Он есть.
 Не слишком ли высокая плата?

       Паскаль подсчитал, что “слишком”.Что если существует даже одна миллионная доля процента, что Он есть, надо на эту миллионную немедленно ставить.
 Ибо “проигрыш велик, а выигрыш ничтожен”, - как пел в своё время Александр Николаевич.

 А Фёдор Михайлович заметил по этому поводу, что “русский человек именно уверует в атеизм, не заметив, что уверовал в нуль”.

       Юстас:
 - Может быть, у Вас есть развитая логичная теория нематериального происхождения чего-нибудь?

       Юлия:
 - Разумеется. Только не лично моя, а целого философского направления под названием “идеализм”.
 А моя “теория” получила столько экспериментальных доказательств, что превратилась в “уверенность”.
 Конечно, можно допустить, что опыт автора субъективен или у него просто съехала крыша. В таком случае, я верю в то, что должно быть.
Без чего лично для меня мир расползается и превращается в бессмысленный прах.

       Юстас:
 - Но у вас есть ненасытное желание жить. А если не жить, так верить, что буду жить и дальше.

       Юлия:
 - Не всё так просто.
 Сейчас моя жизнь похожа на беготню по блиндажам и окопам, сопровождаемую “тявканьем” (ваше словечко).
 Но страдаю, когда семейно-бытовые обязанности отвлекают меня от этого. Конечно, физически очень тяжело, и пресловутый “синдром хронической усталости” достаёт.

 Но (к чему мне вам врать)? – известные строчки про “упоение в бою у самой бездны на краю” – теперь для меня и личный опыт.
 И “Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые”. И Евангельское: “Иго Моё благо, а бремя Моё легко”.
 Страх умереть в бою за то, во что веришь, наверное, иной, чем скончаться “посреди детей, плаксивых баб и лекарей”.
 Хотя, конечно, смерть есть смерть – и физические страдания, и ужас перед неизбежным и неизвестным.

       Однако протест и страх перед небытием – это удел материалистов.
 Ну а верующие?
 Они страшатся ада, кары за содеянные грехи. А небытие в их сознании – скорее, благо.

 Есть и такие, для кого самые страшные муки – не физическая боль, а духовная: вечное бессмертие без Бога.
 Вечный нуль, осознающий, что он – вечный нуль.
 Я в среде многих церковных ортодоксов понимания не нахожу, потому что верю в бесконечную милость Всевышнего ко всяким “грехам”.
 Но зато панически страшусь “не успеть”, “не выполнить” Предназначения – для которого родилась на свет белый.

       Идея Изании – взаимной творческой раскрутки “на грани возможного”, религиозным приверженцам “тихого и безмолвного жития” ещё более чужда, чем простым обывателям-материалистам.
       В общем, Юстас, если вы у нас такой уж атеист, давайте оставим в покое бедного Златова с Паскалями и прочими Достоевскими, и будем просто говорить об Изании как о “взаимной реализации духовно-творческого потенциала личности”.

       Юстас:
 - Так почему предположение об объективности нашего логичного стройного мира (позвольте насчёт “стройности” не согласиться – Юлия) – логично...А предположение об объективности нелогичного и не то, что не стройного, а вообще никак не описанного мира Златова – истинно?
       Юлия:
 - А напоследок я скажу...
 Это у вас не к миру Златова претензии, а к основам христианской веры, которую вы по пунктам далее перечисляете как бы устами Златова.
 А Егорка в романе просто рассказывает желающим его слушать, как он эти основы понимает. Не желающие могут пойти погулять, лечь спать или пропустить скучные страницы.
 Зачем же стулья ломать?

       Юстас:
 - Если не Бог, то что?

       Юлия:
 - Законы природы верны. В голове есть серое вещество - компьютер, помогающий нам решать те или иные задачи бытия. Всё так.
 Но вопрос не в том, что у каждого в башке компьютер, а почему этот самый “компьютер” в определённой пространственной и временной точке исторического процесса вдруг заявляет о себе, как ваше “Я”, “ЭГО”?
 А до этого мир как бы не существовал.
 Вот в чём загвоздка.
 Могли бы вы родиться от других родителей, в другой стране и эпохе?
 Если нет, то, значит, существовала некая предварительная формула вашего рождения на свет.
 А процесс сознания – это уже проявление, формирование вашего “Я”.

       Но кто или что дало сигнал к его пробуждению из небытия?
 Если это имеет отношение к физике, химии и прочим материальным категориям, сие означает как бы чью-то директиву: “мол, в таком-то веке, году, месяце и дне, от таких-то родичей, в таком-то пункте тогда ещё здравствующего Союза некий “биокомпьютер” осознает себя как некто Юстас.

 Дело не в характеристиках этого биокомпьютера, не в дизайне или в генетических особенностях. А в том, что он стал именно вами и не мог стать никем другим.

       Но ежели нет никакой такой формулы, тогда и вовсе получается нелепица.
Что ваше “Я” неизвестно по каким законам - не физическим, не химическим и даже не логическим, вдруг ни с того ни с сего воплотилось в первом попавшемся теле.

 Вот теперь и попробуйте определить, откуда берёт начало наше индивидуальное самосознание, способное вместить весь мир?
 Это и есть душа. Которая любит, восхищается красотой мира. Которую невозможно объяснить “палочками и колбочками”.
 Или ненавидит мир.
 Мыслит, а, следовательно, существует.

       Юстас:
- Вот этим инструментом я и буду всё проверять.

       Юлия:
 - Неточные у вас инструменты.
 Человеческие органы чувств и мозг отвергают всё необычное - попробуйте взглянуть на вогнутое лицо - оно воспримется как обычное, выпуклое. (Известный пример из психологии).

 Или же вы идёте по марсианской местности, а на скале надпись: “Здесь был Вася”.
 Не станете же вы утверждать, что это “сама марсианская природа написала в результате эволюции”?
 Само собой ничего не бывает.
 Почему же вы приписываете “случайной эволюции” значительно более содержательные, даже гениальные “автографы”, разбросанные по земле?

       Юлия:
 - Об эволюции.
Вы уж меня простите за натурализм. Но если в матке столь почитаемой вами обезьяны есть дефект, никакого потомства она произвести не сможет.
 Каким же образом эти не просто недоразвитые, но находящиеся в зачаточном эволюционном состоянии органы не только рожали приматов, но и досовершенствовались до “Хомо Сапиенса”?

        Юлия:
 - О прогрессе.
Пока что прогресс технический прямо пропорционален регрессу духовно-нравственному. Поэтому человечество в массе своей, как и предначертано свыше, обречено.
 И вообще непонятно, как оно до сих пор фурычит при таком количестве зла, ошибок, сбоев и всеобщих разборок.
 Мы попали не в крынку с молоком, как та лягушка, а во что-то похуже. Но “бить лапками” - единственный выход.
       Цель Изании – дружно и упорно бить лапками, невзирая на брызги.

       Юлия:
 - "Помрём ли мы? А как же"!
 Тело обречено, а дальше – поглядим.
 Если Бог есть.
 А ежели Его нет, то и глядеть будет некому. Потому что тогда и души бессмертной нет.
 Не хочу расстраивать вас и ваши эффектные материалистические конструкции, но, повторяю, в отсутствии Бога убедиться невозможно в принципе.
 Даже после собственной смерти.
 Только в Его наличии.

       Юстас:
 - Единственная для нас надежда не зря прожить жизнь – это оставить после себя добрый след на земле.
       Юлия:
 - Прекрасная объединяющая фраза!
       Юстас:
 - Предполагать, что есть загробная жизнь, нам очень хочется.
       Юлия:
 - А вы об этом спросите у верящих в Страшный Суд убийц в камере или стареющих прелюбодеев. О, как они мечтают именно о небытии!
       “Но есть, есть Божий Суд, наперсники разврата!”

       Юстас:
 - Религии всех мастей – результат спекуляций на страхе смерти и создания иллюзии жизни для “валенков”. Самостоятельно не могущих себе его найти.

       Юлия:
 - Ну, со страхом смерти мы, вроде бы, разобрались.
Для живущих не по заповедям неизвестно, что страшнее – быть “там” или не быть?
Что же касается “валенков” – да. Лично я – тот самый “валенок”. И действительно не вижу ни малейшего смысла в так называемом “прогрессе” в камере смертников, где каждое предыдущее поколение служит навозом для последующего.

 И никакая это не “вечная жизнь”, если нет личного бессмертия, а “вечная смерть”, сплошное кладбище.
 Игра в царь-гору. Где, в конце концов, раскидав всех, воссядет на вершине прогресса какой-нибудь хищно-дегенеративного вида отпрыск под кайфом и, хрюкнув, помочится на кости своих благодетелей.
 А самец гориллы, приревновав его к своей даме, прикончит ударом дубины по башке и начнёт историю человечества сначала.

       Юстас:
 - Не ешь, не пей, не живи, а мучайся.

       Юлия:
 - Ну почему вы считаете, что обожравшийся, опившийся и обтрахавшийся субъект из жира и низменных страстей счастливее парящего в небесных сферах подвижника?
 Нам даже не снились утончённые наслаждения духа тех, кому удалось волей и аскезой преодолеть земное притяжение:
      
       Его души незримый мир престолов выше и порфир.
       Он не изменит, не обманет. Всё, что других влечёт и манит:
       Богатство, сила, слава, честь – всё в мире том в избытке есть;

       А все сокровища природы…-
       То всё одно лишь отраженье, лишь тень таинственных красот,
       Которых вечное виденье в душе избранника живёт!

       О верь, ничем тот не подкупен, кому сей чудный мир доступен,
       Кому Господь дозволил взгляд в то сокровенное горнило,
       Где первообразы кипят, трепещут творческие силы!

       Юстас:
 - Многое мы не открыли, но откроем рано или поздно, как открыли всё до этого.

       Юлия:
 - Ничего мы по сути не открыли – спросите учёных.
 До сих пор не ведаем – кто мы, откуда, зачем и “куда кОтимся”.
 Даже что такое электричество – ни бум-бум.

       Юстас:
 - Допускаю, где-то, вне нашего разумения, что-то или кто-то есть.
 Но у меня нет никаких оснований идеализировать это. И предполагать, что для общения с ним или с ними я должен ходить в дом определённой формы...

       Юлия:
- Ну почему же “никаких”?
Посмотрите хотя бы, с какой любовью и мудростью “Это” сотворило наше тело, которое мы ежедневно гробим!
 Что же касается “формы и нечленораздельщины”, - зайдите в Кембридж на заседание учёного совета – вам то же самое покажется.
 Незнакомый язык и традиции.

       Большое спасибо за упорядочение Форума – тут я тоже “валенок”.
       2000-10-11

Фото Виктории Банновой

(конец семидесятых - начало восьмидесятых)

 Первым делом я принялась за родственников.
Все они были некрещёнными, включая Бориса, дочь Вику и зятя.
Поначалу домашние снисходительно отмахивались от моих пылких проповедей и увещеваний, затем стали раздражаться, удирать в другую комнату. А потом и вовсе объединились в убеждении, что у матери “съехала крыша”.

Возглавила эту контратаку, как ни странно, воспитанная при царизме крещёная свекровь. Не лучше обстояло дело и в семье отца, где его русская жена и мой брат тоже были некрещёными.
А в семье отчима только мама с пониманием отнеслась к моему “обращению” и даже написала записку своему духовному отцу Всеволоду с просьбой принять меня и наставить на путь.
Но мамина вера отличалась от моей – она вся была направлена на сугубо земные добрые дела в кругу “ближних”.
Моя же душа рвалась спасать весь мир.

Отец Всеволод обещал подыскать мне духовника, но заболел и поиски затянулись.
Я же принялась помогать Инне в её просветительской деятельности - теперь в доме за наглухо завешанными окнами стучали уже две “Эрики”.

Борис от всего этого приходил в ярость. Орал, что “всю нашу богадельню разгонит, а деревяшки сокрушит” (это по поводу заполнивших дом икон).
Инна объявила, что в Бориса вселился бес (что, видимо, было недалеко от истины), что ей оставаться здесь небезопасно, поскольку бесы тесно связаны с КГБ.
И в одно прекрасное раннее утро по-английски исчезла.

Я осталась наедине со своей неистовой жаждой “оправдать доверие и послужить” Небу. “Эрика” моя теперь стучала за двоих.

Я писала и продолжение “Дремучих дверей” – уже не просто историю необычной любви, а пути души к Богу.
Всё чаще меня тянуло в храм, где я постепенно становилась “своей”.
Полюбила стоять у подсвечника, подменяя злобных бабулек, норовивших отпугнуть новоначальных:
“Не так стоишь, не так крестишься, не так одета”.
Я старалась с каждой новенькой поговорить по душам, объясняя смысл богослужений, молитв и таинств.
И была счастлива, когда удавалось кого-либо привести впервые к исповеди и причастию.

Иногда мне разрешали подпевать в церковном хоре или с кем-то в паре собирать с блюдом пожертвования.
Однажды пришлось это делать в нутриевой шубе, так уж получилось.
Помню жгучий стыд от контраста своей в, общем-то, обычной, поношенной, но шубы, и мелочи на блюде.
С тех пор всегда старалась одеваться в храм проще и не мозолить глаза.

В посёлке рвалась воцерковить всех соседей, просвещая, снабжая дефицитными тогда молитвенниками и Библиями.
Но этого казалось ничтожно мало, душа жаждала подвига.

И объект для этого не замедлил явиться в лице Толика Трыкова, который когда-то, помогая по строительству, жил у нас на даче.
Как выяснилось, скрывался от алиментов и необходимости лечиться от нехорошей болезни.   
Толика, в конце концов, сцапала милиция, посадили и лечили принудительно.
Он отбыл срок, вернулся в Москву.
Но квартира его оказалась опечатанной, шансов на её возвращение никаких. Как и устроиться без прописки на работу или где-то снять жильё без денег.

Короче, Толик сказал, что если я его прогоню, он отправится грабить и убивать всех подряд.

Об “прогоню” не могло быть и речи.
Приюти бездомного, накорми голодного...Протяни руку, утешь, помоги снова встать на ноги...
Но Толику требовалась ещё и регулярная выпивка, и возможность после неё на кого-то выплеснуть свою обиду и ненависть к человечеству.
Нужна ему была и свобода, которой он был начисто лишён, потому что не имел права находиться в Москве без прописки и работы.
Короче, попал в заколдованный круг.
Он чифирил, колобродил, дымил Беломором и разговаривал сам с собой.
А я запиралась в спальне на все замки, гадая, что втемяшится в его больную башку. Одновременно мечтая, чтоб бедолага, наконец, угомонился.
И страшась, что заснёт с непогашенной сигаретой.
Не знаю, жалела я его больше или ненавидела.

Однажды, когда Борис был дома, Толик крепко выпил и стал, как обычно, слать проклятия на головы всех подряд. Начиная с правительства, начальства и милиции и кончая женщинами и бывшими дружками.

И до того меня разбередил, что я в порыве самых высоких чувств рухнула на колени и попросила у Толика прощения за все обиды и зло, нанесённые ему человечеством.
Реакция последовала совершенно неожиданная.
Вместо того, чтобы умилиться, пролить вместе со мной слезу и возлюбить врагов своих, Толик вдруг в ярости вскочил, рывком поставил меня на ноги и с криком: “Ненавижу!” сорвал с меня крест и впился в шею железной пятернёй.

Всё произошло так неожиданно, что я даже не успела испугаться. Да и Борис застыл посреди комнаты с тряпкой в руке.
Я видела прямо перед собой бешеные глаза Толика с черными, несущимися мне прямо в сердце, как две пули, зрачками...
Но вдруг что-то произошло.
"Пули" замерли, будто увязнув в невидимом щите. Пальцы, сжимающие моё горло, ослабли, разжались.
Маска звериной злобы сменилась растерянностью и изумлением.
И я ощутила вдруг возникшее между нами пуленепробиваемое табу.

  Эта властно защитившая меня сила свыше наполнила душу таким безмерным покоем и счастьем, что я вышла на кухню и, сжимая в ладони порванную цепочку с крестом, наверное, улыбалась.
Потому что выскочивший следом Борис с криками:
- Что тут смешного? Дура! Населила тут шизы, он же тебе чуть шею не свернул!
-  весьма выразительно передразнил мою блаженно-отрешённую улыбку.

Он потребовал, чтоб я немедленно указала Толику на дверь.
Толик в комнате тоже орал, что, конечно же, он сам сейчас уйдёт, и больше мы его не увидим.
И никто не увидит, потому что ему самому обрыдла такая жизнь.
Что от отбросов общество должно избавляться. А всякие там добренькие святоши, вроде меня – сплошное лицемерие и туфта.

Уж не помню, какие единственно верные слова подсказал мне в тот вечер Господь, но вскоре мы втроём мирно пили чай с клубничным вареньем и смеялись над вселившимся в Толика бесом, которому мой крестик стал поперёк горла.

И Толик, чтобы этому бесу насолить, ушёл к себе в комнату и вернулся с крестом на шее. Который прежде не носил, хотя я ему давно его подарила вместе с цепочкой.
И мою цепочку отремонтировал, всячески стараясь загладить вину.
А я ещё долго чувствовала его пятерню на горле и защитный покров Божий...
С которым, наверное, не горят в огне. И расступается море, и ласкаются дикие звери.

Немало странного творилось теперь в нашем доме, о чём и поделиться было не с кем. Хоть и появился у меня к тому времени, по благословению отца Всеволода, духовник - отец Владимир. Известный в Москве опальный батюшка.

Сейчас он ,кажется, ректор Православного университета. А тогда его переводили из храма в храм, куда за ним следовала и его многочисленная паства – в основном, интеллигентские семьи с чадами и домочадцами.
Поначалу я пыталась им подражать – приезжала спозаранку на исповедь, выстаивала долгие службы, часто причащалась.
Всё у отца Владимира было очень строго и серьёзно.
Исповедь порой проводилась у кого-либо на квартире. В долгой беседе полагалось скрупулёзно разобраться во всём содеянном за ближайшее время, в причинах и следствиях того или иного проступка.
Расходились и разъезжались иногда далеко за полночь.

Первое время я добросовестно записывала малейшие проступки, пока не поняла, что это не имеет особого смысла.
Поскольку не совершаешь часто куда более худшие вещи - просто потому, что не представился удобный случай.
Вот это я могу совершить, а это – нет, - размышляла я, заглядывая на дно собственной души и ужасаясь обилию притаившихся там гадов.
Ведь они же есть, - размышляла я, - Они там. А поверхностная прозрачность воды – сплошной обман.
Чуть копнёшь, растревожишь – они тут как тут.
Так что же мне исповедовать – благополучное стечение обстоятельств?
Вот, послала на три буквы соседку – эка невидаль.
А загорись её дом – прибежала бы спасать?

Обнаружилось также, что я совершенно не готова к послушанию – с первых же шагов.
С интересом выслушивала все рекомендации, но поступала по-своему.
- Гони их всех! – приказывал отец Владимир, требуя запирать в прямом и переносном смысле двери и окна перед сомнительными личностями, посещающими наш дом.
А не сомнительных с некоторых пор просто не было.
Алкаши, матершинники, многожёнцы, бомжи и уголовники – кого только ни приводили к нам нескончаемые проблемы сельского быта, с которыми мы не умели справляться сами.
От прежнего московского окружения я к тому времени напрочь отошла, да и оно вряд ли соответствовало бы новому образу жизни.

Ну а выгонять я вообще никого не способна – уж не знаю, что для этого нужно было сотворить!
Поэтому Толик несмотря ни на что продолжал у нас гужеваться.
Потом и Инна снова появилась так же неожиданно, как и исчезла. Объявив, что там, где она скрывалась, её выследило КГБ и установило за домом наблюдение. Так что пришлось удирать из окна задними дворами.

Я к её страхам серьёзно не относилась – уж очень всё это напоминало известный анекдот про неуловимого ковбоя.
Но хотите верьте, хотите нет, вокруг неё действительно творилась какая-то бесовщина. Стоило с ней оказаться в каком-либо людном месте, как количество милиции вокруг на порядок увеличивалось.
Люди в форме начинали кружить рядом, вроде бы, занимаясь своими делами и не обращая на нас внимания. Но на нервы и психику действовало.

Толика Инна, как ни странно, не боялась.
Он её часто дурил, выуживая деньги на выпивку.
Уж не знаю, правдивая ли, но у него была в запасе душераздирающая история про урну с прахом матери, которая стоит у какого-то приятеля на шкафу и которую необходимо предать земле.
На что нужно 87 рублей.
Поначалу он эти 87 рэ выудил у меня, потом тайком у Бориса, потом, наконец, у Инны, после чего пропал на несколько дней.
Вернулся весь оборванный, грязный, в синяках и ссадинах, поведав, что его поймала милиция, избила и отобрала всё до копеечки.
Надо сказать, что сочинителем и актёром Толик был гениальным.
У меня не было ни малейшего сомнения, что он врёт, но всё же я с трудом удерживалась, чтоб не присоединиться к слезам Инны, сокрушённой безвинными страданиями бедного Толика.
“Верю!” – сказал бы сам Станиславский.