На фото: Стол переговоров на Потсдамской конференции. 1945г.

1953-й год

 Потом умрёт Сталин.

  Мне будет только пятнадцать, и “вождь” для меня, как и для большинства, означал “Ведущий”.
 Не начальствующий, не управляющий, не руководящий, а именно Ведущий, что подразумевало некую цель, причём очень важную.
Может быть, самую важную - путь к оправданию всей жизни.
 Вернее, разные пути, ведущие к этому общему для всех оправданию под названием “Светлое будущее”.
 Непременно вверх, а значит, к общей вершине. И впереди он, Вождь. В сапогах, маршальской фуражке, с заложенной за воротник кителя рукой.
 Негромкий голос с акцентом, дымок трубки, тигровый прищур всевидящего хищника.

 Покат тропы, подкрадывающиеся к стаду волки, летящий вниз камень – он видел всё.

 “Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе”.

 Это было сущей правдой. Практически никогда мой внутренний компас совести не указывал иное направление – вразрез с поступью Вождя. Хотя, собственно, было-то годов мне всего ничего.
 Идти за ним приходилось всё время в гору, как мне, так и всей стране.
 Это было непросто, иногда тяжко, но всегда интересно – а что там, за поворотом?

 Мы были первопроходцами.
 Порой отлынивали, сбивались с тропы, подтягивая друг друга в общий строй. Иногда щелчком по носу.
 А если кто-то начинал бузить, он оборачивался и смотрел на нарушителей в упор, с прищуром.
 Тогда в этом месте начиналась какая-то возня, в результате чего этот бузивший, или бузившие, вдруг исчезали куда-то бесследно. Ряды смыкались, и движение продолжалось.

  Никогда Вождь не был для меня Богом и не заменял Его.
 Сталин был в Кремле, на земле, а Бог – повсюду.
 И под землёй, куда зарывали покойников - оттуда Он забирал хороших к себе на небо. И в светлых облаках над неведомой вершиной, откуда Ему всё было видно. И куда нас вёл Вождь.

 Окончательно всё решал Бог, в том числе и судьбу самого Вождя.
 И, когда на первой странице букваря я увидала портреты мёртвого Ленина и тогда ещё живого Сталина, внутренний компас решительно отодвинул земных вождей на полстраницы ниже, освободив место для Вечного.
 О Ком так замечательно написал ещё неизвестный мне тогда Державин:

       Дух, всюду сущий и единый,
       Кому нет места и причины,
       Кого никто постичь не мог,

       Кто всё Собою наполняет,
       Объемлет, зиждет, сохраняет,
       Кого мы называем: “Бог!”

       Собою из себя сияя,
       Ты свет, откуда свет истек,
       Создавый всё единым словом,
       В твореньи простираешь новом,
       Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек!

  Я не просто верила, что Бог есть Я изначально это знала каким-то внутренним ведением. Но, поскольку часто слышала от взрослых обратное, нашла объяснение в том, что свергнутые цари, помещики, капиталисты и оставшиеся после них несознательные злющие старухи в тёмных платках завели себе такого же злого бога.

  Несправедливого, помогающего грабить, обманывать и мучить бедняков.
 Это, конечно же, “не наш” бог. От него все беды, войны и несчастья, потому в него и не велят верить.
 А наш, - добрый, всевидящий и невидимый, живёт на небе. За таинственной дверью в потолке, которая когда-либо откроется перед тем, кто никого не обижал. Защищал слабых, не крал и не обманывал.
 Кто погиб за народное дело или умер под пытками, не выдав товарищей…
Кто строил города, прокладывал дороги, выращивал хлеб.
 Писал хорошие добрые книги и сочинял песни.

  Кстати, именно эти первые книги, фильмы и песни, тщательно отобранные школьной программой, как ни странно, поведали мне о “нашем Боге”.
И почти никогда так называемая “идеологическая пропаганда” не шла вразрез с показаниями внутреннего компаса. Глубинной шкалы ценностей того, что хорошо и что плохо.

 Помню, как на уроке истории я возмутилась, почему расстреляли детей царя в Екатеринбурге – дети –то при чём?
 Ответ учительницы, что их могли использовать когда-либо для восстановления монархии, объяснял, но не оправдывал.
 Политическую борьбу тогда мой компас не вмещал – только систему ценностей, в которой не было места убийству детей во имя высшей целесообразности.

  Сохранилась в школьном дневнике запись: “Смеётся на уроках дарвинизма”. Развеселила меня гипотеза нашего обезьяньего происхождения.

       Твоё созданье я, Создатель! Твоей премудрости я тварь!
       Источник жизни, благ податель, душа души моей и царь!

       Твоей то правде нужно было, чтоб смертну бездну преходило
       Моё бессмертно бытиё. Чтоб дух мой в смертность облачился,
       И чтоб чрез смерть я возвратился, Отец! В бессмертие Твоё.

  К чему я всё это? Да по поводу смерти вождя.
 Даже мысли не было, что, может, не ходить на похороны – ну чего торопиться? Ведь сообщили – скоро тело набальзамируют, внесут в мавзолей.
 И будет лежать века, как и Ильич, “вечно живой” - глядите себе на здоровье…

  Нет, не “глядеть” я шла, когда рано утром, надев лыжный костюм, тёплые ботинки на шнуровке, только входящие в моду, и, сунув в карман пару бутербродов, решительно направилась к Дому Союзов. Ещё не зная, чем всё это кончится.

 Вот теперь, спустя более полувека, вспоминаю, анализирую и понимаю – не глядеть.
 Опять эти “должна” и “надо” гнали меня.
Но тогда я ничего и не собиралась анализировать – просто шла, куда все.
 От нашего писательского дома на Лаврушенском до площади Свердлова всего-то полчаса ходьбы. Но оказалось - не тут-то было.

 Словно вся Москва, и не только Москва, шла и ехала в тот день в одном направлении. Повсюду натыкаясь то на колонну грузовиков и автобусов, то на наряд милиции, пешей и конной, на везде жёсткое:
 - Нет проходу!

  Помню, как петляя и просачиваясь через какие-то дворы и переулки, добралась до Трубной. До той самой арки-убийцы, где уже тогда творилось неладное, раздавались визг и крики вперемежку с “раз-два – взяли!”.
 Толпа напирала, рвалась туда, не зная, что ворота заперты.
 Или ей уже было не до инстинкта самосохранения, гонимой тем самым “надо!”. Что всё более овладевало и мной.

  Однако, всё же победила осторожность, или мой ангел-хранитель в лице двух мальчишек, поначалу тоже орущих: “взяли!” и увлекающих меня за собой.
 Но затем, когда я приготовилась к очередному штурму, ребята вдруг протолкнули меня в узкий проход в толпе (народ расступился, чтобы выпустить растерзанную мамашу с истошно ревущим ребёнком).
 И мы неожиданно оказались на тротуаре.
  На мои разочарованные стенания и упрёки тот, что поменьше, румяный крепыш по имени Костя, процитировал задумчиво:
       - Не, мы пойдём не таким путём.
       - Не таким путём надо идти, - по-ленински согласился второй, Рустам.
 Как потом выяснилось, из династии цирковых наездников, приехавших на гастроли, и брат мужа костиной тётки. Москвички и тоже циркачки.

  Мы шли до вечера, кружа вокруг улицы Горького.
 То приближаясь к цели, то отдаляясь. По крышам домов и гаражей, по чердакам и балконам. Под грузовиками и брюхами лошадей, по карнизам балконов.
 Мы звонили в квартиры, чтобы нас пропустили на балкон пройти по карнизу к чердачной лестнице. И странно – нас пропускали. Молча кивнув, когда мы говорили: “к Сталину”.

 Давно были съедены бутерброды и урюк, что был у ребят.
А о прочих естественных отправлениях мы и думать забыли – всё высушил и спалил всепожирающий огонь того мартовского дня.
 Помню, как стояла на какой-то крыше. Внизу – протянутые руки Рустама:
 – Прыгай, тут же невысоко!

 Какое там “невысоко”!
 Понимаю, что это – смерть, и всё же лечу вниз.
 Стараюсь не приземлиться на сломанную два года назад ногу, сшибая Рустама.
 -Корова, кто же так прыгает!
 Но, слава Богу, оба живы, только болит бедро.
Потом обнаружу огромный синяк, но это чепуха.

А пока мы идём. Пароль: “Я живу на улице Горького, дом шесть”.
 Милиция нам не верит.
 Тогда начинаю плакать и врать о больной маме.
 Совсем неподалёку медленно движутся делегации с венками.
 
- Стой, куда?!

  Костя с Рустамом кидаются “на протырочку”, милиция – за ними.
 И тогда я в суматохе ныряю под стоящую технику и врезаюсь в проходящую колонну. Прямо в грудь военного с траурной повязкой.
       - Это ещё что?..
       - Улица Горького, дом шесть, - продолжаю бормотать я сквозь слёзы, с ужасом сознавая, что мелю чушь.
  И он всё понимает и, поморщившись, рывком разворачивает меня лицом к движению, крепко взяв под руку.
       - Если что – ты со мной.
  Киваю, глотая слёзы, со всех сторон стиснутая толпой молчаливых, смертельно уставших людей. То по сантиметру, то почти бегом продвигающихся куда-то. Потому что мне ничего не видно из-за слёз.
 Запах хвои, рыдающая музыка, уже все кругом плачут, кому-то плохо.
 - Товарищи, у кого-то был валидол?

  Он лежит в венках и цветах. Уже не “с нами” и уже “не вечно живой”.
Принадлежащий иному измерению, вечности – это я понимаю как-то сразу и сразу успокаиваюсь.
 Тоже смутно осознавая, что пришла не к нему, а к этой самой “вечности”.
 Просить за него. Свидетельствовать о том, чего уже никогда не будет. Что ушло из нашей жизни вместе с ним.
 Ушедшее было трудно и ужасно, но всё же прекрасно.

  Они все пришли свидетельствовать – и фронтовики, и просто работяги.
 И бабы из ближних и дальних деревень, и застывшие в своих куцых пальтишках студентки, и узбечка в цветастой безрукавке.
 “У москвички две косички, у узбечки – двадцать пять”…

Этого уже никогда не будет. Кончается эпоха, которую мы прожили с ним.
 Оборвалась ведущая вверх лестница, по которой мы поднимались за ним.
Сталинские пятилетки, приказы Верховного Главнокомандующего, победные салюты, “рапортуем товарищу Сталину, спасибо товарищу Сталину”…
 “И сам товарищ Сталин в шинели боевой…”

Наверное, кто-то пришёл из любопытства. Кто-то – не пожелал идти, порадовался, выпил и закусил…
 Но большинство явилось свидетельствовать.
О том же, о чём ходатайствуют по христианскому обряду провожающие усопшего в последний путь.
Или ничего, или только хорошее.
Нет, даже не о своей любви – народная любовь к правителю порой слепа и лукава. Привёл народ в кабак, к полному корыту, в чужие земли – вот тебе и любовь.
 И так бывает.

  Я потом долго размышляла, в чём же мы все свидетельствовали, но так и не нашла нужного слова. Просто плакали в неподдельном горе.
И бабьи навзрыд, и “скупые мужские слёзы” - они и были ходатайством.

 И я вдоволь наревелась на чьём-то плече, и сразу стало легче. Потому что сделала это. Сделала, что была должна.
 “Спасибо вам, что в дни великих бедствий о всех о нас вы думали в Кремле”, - вертелось в глупой моей голове.
       - Проходите, товарищи, всем надо проститься…
       “За то, что вы повсюду с нами вместе. За то, что вы живёте на земле”.

       Уже не живёте. Жили.

  Едва помню, как добралась до дому. Как мне там досталось на орехи – пронёсся слух о машинах, полных галош и трупов.
Как домашние ахали, увидав иссиня-чёрное пятно на бедре. Как стояла под горячим душем, уже ничего не чувствуя.
 Спокойная за него и за нас, потому что мы не забудем.
 Вечная память.
 “За то, что вы жили на земле...”

*   *   *

 РЕЧЬ ПАТРИАРХА АЛЕКСИЯ ПЕРЕД ПАНИХИДОЙ ПО И.В.СТАЛИНЕ, СКАЗАННАЯ
В ПАТРИАРШЕМ СОБОРЕ В ДЕНЬ ЕГО ПОХОРОН (9.03.1953 г.

 Великого Вождя нашего народа, Иосифа Виссарионовича Сталина, не стало.
 Упразднилась сила великая, нравственная, общественная.
Сила, в которой народ наш ощущал собственную силу. Которою он руководился в своих созидательных трудах и предприятиях. Которою он утешался в течение многих лет.

 Нет области, куда бы не проникал глубокий взор великого Вождя.
Об его напряженных заботах и подвигах во время Великой Отечественной войны, давшими нам победу над сильным врагом и вообще над фашизмом; об его многогранных необъятных повседневных трудах по управлению, по руководству государственными делами - пространно и убедительно говорили и в печати, и, особенно, при последнем прощании сегодня, в день его похорон, его ближайшие соработники.
 Его имя, как поборника мира во всем мире, и его славные деяния будут жить в веках.

Мы же, собравшись для молитвы о нем, не можем пройти молчанием его всегда благожелательного, участливого отношения к нашим церковным нуждам.
 Ни один вопрос, с которым бы мы к нему ни обращались, не был им отвергнут. Он удовлетворял все наши просьбы. И много доброго и полезного, благодаря его высокому авторитету, сделано для нашей Церкви нашим Правительством.

Память о нем для нас незабвенна. И наша Русская Православная Церковь, оплакивая его уход от нас, провожает его в последний путь, "в путь всея земли", горячей молитвой.

В эти печальные для нас дни со всех сторон нашего Отечества от архиереев, духовенства и верующих, и из-за границы от Глав и представителей Церквей, как православных, так и инославных, я получаю множество телеграмм, в которых сообщается о молитвах о нем и выражается нам соболезнование по случаю этой печальной для нас утраты.

Мы молились о нем, когда пришла весть об его тяжкой болезни. И теперь, когда его не стало, мы молимся о мире его бессмертной души.

Молитва, преисполненная любви христианской, доходит до Бога.
 Мы веруем, что и наша молитва о почившем будет услышана Господом.

 И нашему возлюбленному и незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем Вечную Память".

(Журнал Московской Патриархии. 1953, №4. С.3)

                * * *

          Прошло несколько дней. Я отдыхала, поселившись в отеле на берегу моря. Днем купалась, загорала, а вечером аэробус за сорок минут довозил меня до Столицы, где ждал Унго. Мы неплохо проводили время. С ним я была не Ритой и не Ингрид, а Николь Брандо - смазливой девчонкой без определенных занятий. Я ухитрилась даже попасть в прессу как одна из призеров теннисных состязаний - сказались регулярные тренировки "наверху". Еще одно подтверждение версии о "выздоровлении" было для ВП как нельзя более кстати. Особенно сейчас, когда мысли Ингрид - Риты были, как никогда, заняты Дэвидом Гуром.
          В цирке он больше не выступал. В Бюро труда мне сказали, что сейчас Гур - всего-навсего рядовой участник развлекательной программы в небольшом вечернем ресторанчике на окраине Столицы. Он ушел из цирка по собственной инициативе, чем очень удивил сотрудников Бюро. Ведь его "сеансы гипноза" нравились публике и приносили Гуру немалый доход и популярность. Сменить собственную большую программу на два-три номера в жующем зале - это ли не глупость!
          Мы с Унго не без труда разыскали этот ресторанчик и видели номера Гура. "Мраморная женщина", еще несколько трюков, включая второразрядные карточные фокусы, и ничего похожего на прежние сенсационные "опыты". Но я не была склонна квалифицировать поступок Гура как глупость - у меня было свое мнение на этот счет.
          Я отдыхала и обдумывала предстоящий разговор с Гуром. Был лишь один способ вызвать его на откровенность - правда. Разумеется, не правда про Ингрид Кейн, а правда про Риту, агента ВП номер 423, которая вела за ним наблюдение и в результате сама стала "объектом наблюдения" благодаря странной жидкости с запахом хвои. Предложить ему сотрудничество. Информацию в обмен на информацию. Ведь фактически мы стали соучастниками с того момента, как я убедила ВП в своем полном "выздоровлении", дезинформировав ее относительно симптомов "болезни Гура".
          Вполне вероятно, что Гур мне не поверит, сочтет мое предложение провокацией. Но в любом случае он будет вынужден вступить со мной в какой-то контакт - вряд ли он так легко оставит меня в распоряжении ВП, чтобы она беспрепятственно изучала развитие пресловутых "симптомов"! Разумеется, я отдавала себе полный отчет в том, насколько рискован мой будущий визит. Но, в конце концов, что могла потерять в этом мире Ингрид Кейн, удачно завершившая - в чем я уже убедилась - свой последний эксперимент? Разве что возможность удовлетворить в последний раз свое любопытство!
          Главное было решено, теперь оставалось лишь продумать детали. Первое: встретиться с Гуром лучше всего на его вилле - в любом другом месте он сможет легко увильнуть от разговора. Причем надо застать его врасплох, взять штурмом - Рита своей несносной навязчивостью порядком осложнила мне задачу.
          Второе: никто не должен знать о моем визите, а поскольку мне придется опять лезть через ограду, то лучше всего это проделать, когда на улице темно и безлюдно. Роботы в ночное время тоже обычно выключены, и у меня больше шансов беспрепятственно проникнуть на виллу. Поэтому я выбрала ночь.
          Уже накануне назначенного дня тело Риты совсем вышло из повиновения - я буквально не находила себе места и ни о чем, кроме Гура, думать не могла. Мысли мешались, наскакивали одна на другую, перехватывало дыхание, вдобавок еще бессонница. Короче, чувствовала себя прескверно, и это обострение болезни было очень некстати. Странная история - желание видеть Гура было чрезвычайно сильным, а тело будто отказывалось подчиниться этому желанию. Парадокс. Противоречие тела и духа.
          Я уже убедилась на практике, что от такого рода приступов в какой-то мере помогает спиртное, но не хватало, чтобы я заявилась к Гуру навеселе! Нашла еще одно лекарство - движение. Дать телу максимальную физическую нагрузку. И весь день я таскала" Унго по бассейнам и кортам, а вечером так отплясывала в ресторане, что он бросил меня и бежал с инфантильной блондинкой из секции фигурного плавания. Но я добилась своего - у тела больше не было сил. Хотелось лишь одного - лечь или по крайней мере сесть. Я представила себе, как, придя к Гуру, развалюсь в мягком удобном кресле, и тело послушно поддалось обману, нетерпеливо заныло в предвкушении блаженного покоя.
          И я отправилась к Гуру.
          Мне везло. Пошел дождь, и на улице не было ни души. Кроме того, окно на первом этаже виллы оказалось открытым и не пришлось "расшифровывать" замки, чему я, кстати, так толком и не научилась "наверху". Через окно я попала в оранжерею, оттуда в холл, одну за другой обошла все комнаты, включая спальню,- Гура нигде не было. И снова меня удивило, насколько легко я ориентируюсь в этом незнакомом доме. Одна, в полной темноте.
          Я знала, что стою перед дверью кабинета. Гур, видимо, не изменил своей привычке работать в ночные часы и должен быть здесь. Что же делать? Постучать? Тело Риты опять забарахлило. Я постучала, прислушалась. Тишина. Постучала громче - тот же результат. Я с силой толкнула дверь и вдруг... Невероятно, но факт - дверь отворилась.
          Она оказалась незапертой!
          Яркий свет из кабинета ослепил меня, и я застыла на пороге, не в силах даже шевельнуться, настолько была ошеломлена. И не меньшим сюрпризом оказалось отсутствие здесь Гура. Может, я попала не в ту комнату? Но нет, все совпадало с описанием Риты - стены без окон, массивный полированный стол, рядом - сейф, куда прятал Гур свою колбу.
          А свет в кабинете? Что, если иллюзионист только что был здесь и сбежал? Над таким предположением можно было посмеяться, но мне не хотелось смеяться. Где же Гур?
          Я обследовала комнату. На первый взгляд в ней не было ничего необычного-стандартная кабинетная обстановка, и все же при более внимательном изучении она начинала казаться странной. Кабинет производил впечатление необитаемого. В нем не было обжитости, которая неизбежно накладывает отпечаток на помещение, где человек работает регулярно. Тем более ежедневно.
          Вдруг за спиной послышался какой-то звук. Я обернулась - по-прежнему никого. Но звук повторился. Еще, еще. Приглушенные равномерные хлопки слышались откуда-то из-под пола, из-под небольшого пушистого коврика, в котором, однако, все отражалось, как в зеркале. Подобный ковер, только гораздо больший, я видела на представлении Гура.
          Я подошла ближе. Звуки прекратились, но неожиданно что-то снова глухо хлопнуло в самом центре ковра. На ощупь он был мягким, как мох. Я опустилась на колени, прижавшись ухом к тому месту, откуда доносился звук. И в ту же секунду ковер рванулся из-под меня, я провалилась куда-то в темноту. Что-то подхватило меня, прижало к земле, в нос ударил тошнотворный лекарственный запах, и я потеряла сознание.

                * * *

          Где я? Похоже, что на дне колодца. Хотя нет, вон потолок, только очень высокий и сделанный, как и стены, из серебристого материала с холодным блеском.
          Я была привязана к креслу. Напротив сидел Гур. Он молча смотрел на меня и курил. На разделяющем нас шахматном столике лежал поясок от моего платья, в пряжку которого был вмонтирован замковый шифроопределитель. Вещественное доказательство, как бы символизирующее проигранную мною партию. И не менее символичным было кресло, о котором я так мечтала днем и где так прочно "отдыхала" сейчас. Вместо явки с повинной - арест на месте преступления, полный провал в буквальном и переносном смысле. Необходимо что-то срочно придумать, а я совсем отупела. Голова еще кружилась, мутило от лекарственного запаха во рту.
          - Как ты попала в кабинет?
          Впервые я видела Гура так близко. Сейчас, без грима и нелепого факирского парика, он выглядел гораздо моложе, чем со сцены. Худощавое бледно-матовое лицо с резко обозначенными скулами, жесткая щетка волос - удачное сочетание природного русого цвета и седины, очень красивые руки. И эта птичья манера сбоку, не мигая, смотреть на собеседника. Будто петух, собирающийся клюнуть.
          Так уже было однажды. Он так же сидел в кресле напротив, с сигаретой в длинных подвижных пальцах, так же щелчком стряхивал пепел, по-птичьи скосив темные немигающие глаза. Я знала этого человека! Моя уверенность не имела ничего общего со смутным подсознательным узнаванием всего, связанного с Гуром, - наследство Риты - Николь. Сейчас его узнала я, Ингрид Кейн, несомненно встречавшаяся с Гуром в своей прошлой жизни.
          Где же это было? Когда?
          - Как ты попала в кабинет? Только не ври, что при помощи этого.- Гур швырнул мне на колени "вещественное доказательство".
          Я медлила. Слишком уж неправдоподобной была правда!
          Гур совсем склонил голову на плечо, глаза еще больше округлились и потемнели.
          - Послушай, Николь, ты не глупа. Ты довольно ловко меня дурачила, пора бы перестать, а? Или я тебя спалю вместе с креслом. Ты ведь этого не хочешь, верно? Ну!
          Вид его весьма красноречиво подтверждал, что свою угрозу он выполнит. Наша встреча в прошлом была, кажется, гораздо приятнее. Но мне уже не до воспоминаний. Огонь, дым - б-р-р... Я терпеть не могла боли и поспешно принялась убеждать Гура в своих благих намерениях. Не могла его нигде найти, попала в кабинет...
          - Как попала? - перебил он.- Через дверь?
          Далась ему эта дверь!
          - Она была незапертой.
          - Что? Незапертой?
          Я не зря, кажется, опасалась правды. Гур взвился пружиной, шагнул ко мне. В его руке блеснуло что-то острое. Я зажмурилась. И почувствовала, как путы ослабли.
          - Встань. Та дверь тоже незаперта. Открой ее.
          На первый взгляд ничего, кроме стены. Но потом на ее фоне я разглядела более темный, намертво впаянный прямоугольник.
          - Она тоже незаперта. Ну!
          Делать было нечего. Набрав в грудь побольше воздуха, я всем корпусом врезалась в прямоугольник, пальцы скользнули по холодному металлу и, потеряв опору, ткнулись в пустоту. Я будто проскочила сквозь стену, едва не упав.
          За спиной щелкнуло - и полная темнота.
          Постояла, прислушалась. Гур не подавал никаких признаков жизни. Ловушка? Что если он решил спалить меня здесь, сохранив кресло?
          Я рванулась обратно, вновь проскочила стену, но на этот раз не удержалась на ногах и, сидя на полу, ждала, когда Гур начнет смеяться. Вот уж поистине ломиться в открытую дверь!
          Но Гур не смеялся, он был очень бледен. За шиворот, как котенка, рывком поднял меня и, не отпуская, хрипло выдавил:
          - Как ты это делаешь?
          Мне стало не по себе. У Гура и пальцы были птичьи - так и впились мне в плечо.
          - Не знаю.- Я тщетно пыталась освободиться.-Я правда не знала. Иначе к чему была волынка с кондиционером?
          - С кондиционером?
          Вот оно. Шанс направить разговор в нужное русло.
          - Если ты согласен выслушать...
          - Да,- сказал он, наконец отпуская меня.- Да. Говори.
          Мы опять сидели в креслах напротив друг друга, и я пересказывала ему отчет Риты о наблюдении над объектом 17-Д. Все мое внимание уходило на то, чтобы говорить о Рите в первом лице. Гур молча слушал, нацелив на меня неподвижный птичий взгляд из прошлого Ингрид Кейн. Я рассказала про кондиционер, про жидкость с запахом хвои, про то, как качнулась комната.
          - Если б знать, что дверь можно было открыть просто так...
          - Это мог только ЧЕЛОВЕК.
          Я сочла нужным переспросить.
          - Че-ло-век,- повторил он.- Я был единственным на Земле-бете. Адамом. А теперь вот ты... Ева из ВП.
          Он хрипло рассмеялся.
          Что он такое говорит?
          - У нас это назвали "болезнью Гура". Дэвид, что со мной?
          - Охотники не смогли найти барсучью нору и решили справиться о ней у самого барсука.
          - Если ты думаешь, что меня подослала ВП... Давай рассуждать логически. Я больна и не совсем нормальна, значит, во-первых, не являюсь полноценным агентом. Во-вторых, я же для них ценнейший экспонат, единственный в своем роде объект для изучения "болезни Гура", Зачем им было отправлять меня одну прямо тебе в руки?
          - И все же тебя отпустили...
          - Просто я их убедила, что здорова. Обманула ВП, чтобы встретиться с тобой и...
          - Но если ты их убедила, что здорова, то тебя снова можно использовать как агента. Не так ли? Твоя логика трещит по швам.
          Пришлось предъявить последний козырь.
          - В конце концов... Я в твоих руках. У тебя всегда есть возможность меня убрать. И если мы перед этим обменяемся информацией, ничего не изменится, правда? Только, пожалуйста, не надо огня. Что-нибудь другое, а, Дэвид...
          Гур потерся щекой о плечо, скосив на меня глаза.
          Где же? Когда?
          Он опять выпрямился неожиданно, как пружина, и прошел в соседнее помещение (на этот раз через обычную дверь). Я услыхала шум льющейся из крана воды. Гур вернулся с наполненным стаканом, что-то бросил туда, отчего вода приобрела голубоватый оттенок, и протянул стакан мне.
          - Это "что-нибудь другое". Ты умрешь через два часа после того, как это выпьешь. Мгновенный паралич сердца, абсолютно безболезненно. А я за это время успею удовлетворить твое любопытство. Идет?
          Вот и все. Я отлично понимала, что Гур никогда меня отсюда не выпустит и его предложение в данной ситуации, пожалуй, лучший для меня выход. То, ради чего я сюда пришла, ради чего жила эти два месяца, сейчас исполнится. Барсук покажет охотнику свою норку и убьет охотнике. Забавно. Я хочу знать, где нора.
          Я взяла стакан. Жидкость оказалась безвкусной, и я выпила с удовольствием, так как хотелось пить.
          Гур усмехнулся.
          - А ты вправду изменилась. Прежде ты ценила жизнь и интересовалась лишь тем, чем тебе приказывали интересоваться. Ты была на редкость нелюбознательна, Николь.
    Я взглянула на часы. Без восемнадцати четыре.
          - У нас не так уж много времени.
          Он с интересом разглядывал меня, почти положив голову на плечо.
          А напоследок я задам ему вопрос: "Ты когда-либо встречался с Ингрид Кейн?"
     - Хорошо,- сказал он.- Пойдем.
          Я убедилась, что дверь в стене он умеет "открывать" не хуже меня. Вспыхнул свет, и мы оказались в помещении с таким же высоким потолком, только гораздо просторнее. Огромный куб из серебристого материала с холодным блеском. Вдоль стен громоздились полки, сплошь заставленные картонными прямоугольниками, напоминающими старые коробки из-под конфет. И вообще все вокруг было до отказа забито странными предметами, о назначении которых я понятия не имела. Одни из них походили на мебель, другие - на приборы, третьи - вообще ни на что. Они были очень ветхие - выцветшие, потрескавшиеся краски, ржавчина. Даже в воздухе, несмотря на мощные кондиционеры, ощущался музейный запах старья.
          Уж не хранит ли здесь Гур ту самую загадочную "аппаратуру", в существовании которой я прежде сомневалась? Я взяла с полки одну из кооробок". Внутри оказалась стопка пожелтевших бумажных листков со старинным шрифтом. Древний способ фиксации мыслей...
          - Это книги с Земли-альфа.
          - С Земли-альфа?!
          - Да. Здесь все с Земли-альфа.
          Невероятно! Более трехсот лет существует закон, по которому любой предмет, несущий в себе информацию о родине человека, подлежит немедленному уничтожению. За нарушение этого закона-смерть. Земля-альфа - проклятая Богом планета, куда Господь изгнал человека из рая в наказание за грехи, вот и все. Чтобы через несколько тысячелетий люди вновь обрели утраченный рай здесь, на Земле-бета.
          - Здесь редчайший архив. И, видимо, единственный. Я обнаружил его случайно, когда в моей лаборатории на первом этаже разворотило взрывом пол. До сих пор не знаю, кто и зачем это оставил. Я тогда занимался химией. Земля-альфа интересовала меня не больше этого окурка.
          Химией. Он щелчком сбил с сигареты пепел. И тут я все вспомнила. Эрл Стоун! Лет двадцать назад Дэвид Гур был Эрлом Стоуном, лучшим учеником Бернарда. Талантливый химик, восходящая в науке звезда, впоследствии внезапно исчезнувшая с горизонта. Я узнала его, когда-то худого долговязого мальчишку, которого Бернард привел однажды к нам на обед. У мальчишки был волчий аппетит, он смеялся над нами, что мы живем по старинке, семьей, а Бернард доказывал, что в старости это удобно - есть с кем поболтать о своих болячках и посидеть за картами.
          Потом Бернард пошел в спальню отдохнуть, а мы за чашкой кофе проговорили на веранде до вечера. Эрл был отлично осведомлен о моих исследованиях, хотя Ингрид Кейн в то время уже давно забыли и вообще мои работы не имели никакого отношения к тому, чем занимался он сам. Он привлек меня совершенно необузданным любопытством - в этом мы были схожи. И вместе с тем я уже тогда была развалиной, беседа меня утомила, отвечала я не сразу и еле слышно. А Эрл, по-птичьи скосив на меня круглые, любопытные глаза, нетерпеливо щелкал длинными пальцами по сигарете, а потом вдруг выпрямлялся пружиной со своим "Ну же! Ну!" - ему, видимо, очень хотелось стукнуть меня, встряхнуть, как старый забарахливший прибор.
          - Надеюсь, мы когда-либо продолжим нашу беседу, мадам Кейн...
          Он сказал это, с сомнением оглядывая меня, будто прикидывая, сколько я еще смогу протянуть. Я наблюдала, как он уходит по ярко освещенной аллее парка, двигаясь с бесшумной грацией зверя из семейства кошачьих, и впервые за много лет пожалела, что мне не двадцать.
          Эрл Стоун... Я чуть было не отступила в тень, однако тут же сообразила, что он-то никак не сможет меня узнать. Я была Николь Брандо, которой двадцати еще не исполнилось. И не исполнится никогда. Забавно.
          - Когда догадался, что к чему, первой мыслью, естественно, было сообщить куда следует.- Я заставила себя слушать Гура.- Но кое-что в этом хламе меня заинтересовало. Решил подождать. Потом все откладывал. Любопытно. Мне никак не удавалось их понять, существовала некая преграда... Я сам должен был измениться, стать человеком с Земли-альфа. И я им стал. Я назвал эту жидкость "альфазин". Достаточно ввести два кубика...
          - Но откуда она взялась?
          - С Земли-альфа. Колба была упакована в одном из ящиков.
          - Как же ты смог догадаться о ее назначении?
          - Случайно. Просто экспериментировал. Что это такое, понял потом, когда стал сопоставлять симптомы своей болезни с этим.- Гур указал на полки.
          Он явно что-то недоговаривал.
          - Но состав, формула? Природа действия? Альфазин исчезает из обычного сосуда и моментально всасывается в кровь...
          - Какое-то неизвестное нам вещество.
          - Однако его должны были знать на Земле-альфа.
          - Возможно. Никаких сведений на этот счет.
          Гур наверняка хитрил. Он был химиком и слишком любопытным, чтобы не докопаться до сути. Чего он боится? Я почти покойница,
          - Эта колба здесь?
          - Альфазин кончился,- сказал Гур,- ты слишком много хлебнула. Я даже не смог продержаться а цирке до конца сезона. Там отлично платят, но их интересовали лишь сеансы гипноза. И не только их.- Гур насмешливо скосил на меня глаза.- Что ты еще хочешь знать?
          - Чем они отличались от нас?
          - Способностью чувствовать.
          - Что ты имеешь в виду?
          - Во всяком случае, не те пять чувств и инстинкты, вроде самосохранения, которыми обладают и животные. Я говорю о чувствах друг к другу. Можно назвать это совестью, общественным самосознанием - как угодно... Наш рай убил человека, позволил ему убежать в себя.
          - Не понимаю...
          - Они умели мечтать и жалеть, любить и ненавидеть. Непонятные слова, да? Они совсем иначе воспринимали мир и себя в мире. Гораздо обостреннее, глубже, полнее. Тот человек знал и страдания - пусть! Но это заставляло искать выход, бороться, переделывать мир. У них было искусство.
          - А разве у нас...
          - У нас искусность. Искусные маляры, танцоры и джазисты, которые хотят выразить только то, что умеют раскрашивать холст и стены, отплясывать лучше всех "чангу" и барабанить по клавишам. Они развлекают толпу и получают за это чеки. У равнодушных не может быть искусства. Человечество остановилось в развитии. Оно ничего не хочет и никуда не стремится. В науке осталась лишь горстка любознательных, которые удовлетворяют свое яичное любопытство и плюют на человечество. Любопытство кошки, гоняющейся за собственным хвостом. Земля спокойных, земля живых мертвецов.
          Впервые в жизни я ощущала себя безнадежной тупицей. Предположить, что Гур попросту помешался на Земле-альфа и его странные утверждения не стоит воспринимать всерьез, было бы легче легкого. И все-таки и "болезнь Гура", и его власть над Ритой, и загадочное решение Риты умереть, и двери, которые открывались непонятно как, и тайник - все это было реальностью и требовало объяснений.
          Но мое время кончилось.
          Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Поспать бы! То ли дала себя знать усталость, то ли начало действовать средство Гура, но я совсем отключилась и даже не сообразила, где я, когда в мое плечо впились пальцы Гура.
          - Не поняла? Не веришь? Николь...
          Судя по часам, я уже давно находилась на том свете. Но Гур с его птичьими когтями никак не походил на ангела.
          - Не поняла? Хочешь понять?
          Я хотела только спать. Я будто скользила по наклонной плоскости куда-то в небытие, и если это была смерть, то я желала ее. Но меня удерживали пальцы Гура,
          - Хочешь понять? Ты останешься здесь. Тайник в твоем распоряжении. Если хочешь понять... Я дал тебе подкрашенную воду... Я сам... я сам этого хочу. Чтобы ты поняла. Чтобы был кто-то еще. Я больше не могу...
          Его пальцы разжались, и я тут же полетела в бездну. Моя последняя мысль все-таки была о смерти - я уже забыла, как засыпают в двадцать лет после сильной усталости.

(вторая половина девяностых)

  Рынок диктовал своё. Каждый день простоя - убытки.
 Товар - скоропортящийся, не говоря уж о плате за место и холодильную камеру вне зависимости от обстоятельств.
Вот и собирались мы в глубине цветочного ряда, сдвинув ящики, поминать наших покойников. И плакать было недосуг, приходилось одновременно обслуживать покупателей.
Да и кого в то время можно было потрясти смертями близких - особенно престарелых...

  Правда, уж чего-чего, а цветов на похороны собирались охапки.

  Дни рождения отмечались едва ли не ежедневно, плюс праздники и всякие знаменательные события.
Однажды у меня был неудачный день, почти не заработала.
Но, когда пришла домой и открыла молнию чёрной спортивной сумки, обомлела – там было полно денег.
После долгих мучительных размышлений вычислила – у нас с Татьяной, торговавшей мёдом, одинаковые сумки, вот она по пьянке и перепутала.
Утром у прилавка при моём появлении все разом замолчали.
Проверка “на вшивость”.

- Ну что, небось, всю ночь не спала? – я швырнула Татьяне сумку.
Она бросилась мне на шею.

- Я же говорила, Юлька отдаст! – вопила моя соседка по прилавку. А остальные требовали с Татьяны по этому случаю обещанный магарыч.
В общем, всё опять кончилось обильным возлиянием в ознаменование моей честности.

  В тех редких случаях, когда повода для выпивки не было, дело ограничивалось просто бутылкой к завтраку.
Собирался общий стол, резался салат, готовилось на кухне что-либо из горячего – яичница или картошка с салом, жареные потроха, печень в сметане...
Ну а за пузырём, поскольку кулинарить я терпеть не могла, приходилось бежать мне.
  Не пить не было никакой возможности...
-  Ах так! Мы, значит, будем в расслабухе, а ты - покупателей ловить!

  Я нашла выход – завела фаянсовую кружку и отхлёбывала из неё понемногу - сколько там, никто не видел.
  Объясняла, что “пью по-английски” частыми микродозами, хотя понятия не имела, как они там, в туманном Альбионе, керосинят.
За первым пузырём обычно следовал второй, так что после трапезы я иной раз незаметно уносила на своё место полную ёмкость градусов.
А затем в течение дня осчастливливала ими местных грузчиков, которые взамен таскали мне вёдра с водой для цветов.

  Английский и даже отчасти французский я не забыла ещё с юности и безотказно служила переводчиком, щеголяя знанием числительных и приёмами устного счёта.
У меня было много клиентов среди “зарубежных гостей” (рядом с рынком находились посольские дома).
  Мы вели долгие беседы на духовные, литературные и особенно политические темы.
Особенно их будоражило моё неприятие происходящих у нас “революционных перемен”.
Поначалу я скрывала свои “интеллигентские” корни.
Но потом обнаружила - иностранцев ничуть не коробит, что писательница торгует цветами. У них это называется “бизнес” и воспринимается как основное занятие. В отличие от “хобби”, куда они относят любую деятельность, не являющуюся источником существования.
В том числе и творчество.

  После завтрака на рынке наступал до четырёх мёртвый сезон, а у меня - как раз время хобби. Книга.
Иногда из-за сытной трапезы и пары глотков спиртного глаза слипались - тогда я позволяла себе полчаса отдыха. Руки на прилавок, голову на руки, закрыть глаза и отключка.
Однажды вечером мне стали звонить родичи и знакомые с шуточками и поздравлениями.
Оказывается, я в своей броской голубовато-фиолетовой куртке попала в сюжет популярного “Взгляда” и была показана по первой программе в глубокой спячке.
Без комментариев.
Снимали, небось, скрытой камерой.

Ну, подумаешь, спит человек, устал. Эка невидаль.

СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ.

(2000 год)

  В списке моём значились: Александр Проханов (главный редактор газеты “Завтра”), Владимир Бондаренко, Валентин Чикин, возглавляющий “Совраску”, Станислав Куняев (“Наш современник”) и Леонид Бородин (“Москва”).
  Александр Зиновьев и Александр Дугин. Сергей Кара-Мурза, Михаил Лобанов. Марлен Хуциев и Виктор Розов (прежние мои руководители по сценарным курсам и телевизионному “Экрану”). Опальный священник отец Димитрий Дудко.

 Некоторые лидеры близких партий и общественных движений, в том числе и ближнего зарубежья.
Конечно же, знакомые и родственники, ведущие московские и ленинградские библиотеки...

Ну а во главе угла, само собой, стоял Геннадий Андреевич Зюганов, к которому я решила продираться и через “Думу”, и через “Совраску” (один из главных его идеологических рупоров).
С “Правдой” тогда была какая-то путаница.

  Помню упоительные первые дни, когда ходила и ездила по адресам, раздавая и раздаривая двухтомник буквально пачками, то и дело нарушая список.
А потом, едва держась на ногах от усталости и переживаний, валилась в койку и никак не могла заснуть, с трепетом и блаженством представляя себе, как все эти замечательные люди открывают мои сокровенные, выстраданные, кровью писанные нетленки и взапой читают, читают...
“Страницы души”, выражаясь высоким штилем.

  Первый звонок в Думу.
Меня соединяют с Владимиром Георгиевичем, правой рукой Геннадия Андреевича.
Объясняю, что мой роман - попытка предложить новую идеологию, - коммунизма с богочеловеческим лицом и выходом в Небо.

Точнее, продолжить и развить прежнюю, зашедшую в тупик, и осуществить бескровную революцию Духа.
Мол, надо бы политбюро, или как там вас теперь, ознакомиться с книгой перед выборами, потому что в ней изложен конкретный практический проект, который можно быстро раскрутить, дав рекламную информацию в эфир или в прессу.

Что было бы куда полезней всяких танцев-шманцев...
Живое конкретное дело, посильное первичкам.
Которое сплотило бы народ, вернуло веру в возможность прихода справедливой власти и т.д.…

  Наверное, Владимир Георгиевич на том конце провода давно зевал и выделял желудочный сок (время шло к обеду). Но роман передать вождю согласился.

Нет, никакого пропуска не надо - спустится в думскую проходную девушка и заберёт.

  Скажу сразу – поведать об Изании “вживую” мне не то что вождю или первым лицам – даже их секретарям не довелось.
Все были ну очень загружены – куда там советской номенклатуре! Те работников пера хоть всегда выслушивали…

  Но я ещё не в курсе.

Я наивна, преисполнена веры в новых “борцов за народное дело” и терпеливо жду.

(середина девяностых)

Правда. Ничего, кроме правды.

  Случались среди роковых минут и отрадные.
 В декабре девяносто четвёртого появился Джин.
Марсу нашему уже исполнилось четырнадцать, он быстро дряхлел, а у соседки ощенилась овчарка.
Появилась возможность всего за четвертак приобрести породистого щенка, и я из чисто практических соображений решила хоть бы взглянуть…

Выбирала я всегда живность по единственному признаку – внешность.
Так когда-то положила глаз на Бориса, так разглядела неизвестно откуда взявшегося в куче семерых “двортерьеров” пушистого красавца Марса.
Кстати, поначалу щенки почти не отличались друг от друга. Это потом вослед Марсу собачники уважительно оборачивались:

- Южак, да?

  Вот и теперь в полутьме сарая, среди копошащейся на сене вроде бы одинаково умилительной щенячьей малышни, я безощибочно выделила самую симпатичную мордаху, не проявляющую ко мне ни малейшего интереса.
Приподняла его за шкирку – щенок недовольно закряхтел.
Убедившись, что это “мужик”, сунула за пазуху. Он сразу же уткнулся носом под мышку, зачмокал, а я поняла, что пропала.
Короче, “взглянула”.

  Боже, что тут началось! Сравниться с этим могла разве что куриная эпопея, о которой рассказала выше.
Я опаздывала на рынок и уходила пораньше. Заработки падали, потому что некогда было мотаться по фирмам за товаром.
Щенка мы назвали Джином (это не который дух из бутылки – с двумя “н”, а который пьётся с тоником).
Выделили ему отдельную комнату, – когда я возвращалась после трудового дня, пол был завален кучками и покрыт лужицами.

Доставала кипу газет, промокала лужи, паковала кучки – получалось полное ведро, которое затем выносила на помойку, где регулярно приходилось разводить костёр.
Кашки, мисочки, бутылочки, собачья литература, всё по науке...

  Чувствовала, что схожу с ума, и проклинала час, когда угораздило сунуть голову в эту петлю.
В стране бардак и апокалипсис, надо быстрей заканчивать книгу, каждая минута дорога, а я тут с этими кашками, бумажками и какашками...
  Вскакивала ночами по несколько раз, выпускала Джина на двор делать дела. Подолгу пропадал за сараями.
Орала ему, бегала в тапках и халате по снегу, взывая к небу об избавлении от нежданной каторги.

  Дальше – больше. Носясь по окрестностям, Джин всё время жрал какую-то гадость. В результате – энтерит. Понос, рвота и всё такое.
Когда справиться своими средствами не получилось, позвонили местному ветеринару, который когда-то дал мне свой телефонный номер на случай, если захочу приобрести породистую собаку.

Дальше - полная мистика.

- А Володю мы вчера похоронили, - сообщил женский голос, - Сердце.

Я, заикаясь, стала извиняться, но голос перебил:

- Что с собачкой? Возраст? Говорите адрес, мы сейчас приедем,

  “Мы” оказались двумя миловидными, можно сказать, “девушками”, хотя у одной из них было от Володи двое детей, а другая назвалась “другой женой” (в общем, гарем).
  Но гарем этот между собой дружил, да и о Володе дуэтом скорбел, и жили они все вместе с детьми в одной квартире...
Кстати, профессионально эта странная парочка оказалась весьма подкованной.
Промыли Джину со всех сторон желудок, сделали несколько уколов.
Упрекнули, что я запоздала с лечением, что состояние больного тяжёлое, что вообще желудок у овчарок – слабое место, и выжить у парня шансов немного.
Но будем надеяться. А назавтра они привезут всё необходимое и поставят капельницу.

  Всю ночь я просидела рядом с беспомощно вытянувшимся раскалённым тельцем, поливая его слезами. Джин жалобно постанывал и тяжело дышал.
Под утро ему стало совсем худо – сердце колотилось как бешеное.
Позвонила девочкам - обещали вырваться с работы и приехать лишь к полудню.
Спросила, можно ли дать ему валокордин. Ответили - почему бы не попробовать, но его почти наверняка стошнит.

  Я рухнула на колени перед иконами и стала умолять Всевышнего спасти Джина.
- Но ведь ты просила тебя избавить от этой каторги, - помнишь? Мол, апокалипсис кругом, книжку надо завершать, заработки падают...

- Я буду стараться, Господи, всё успевать, только спаси Джина, - обливалась я слезами, капая в ложку валокордин.
Оттянула ему щёку, влила в пасть понемножку, в три приёма.
Вроде проглотил, ничего. Задышал ровнее, спокойнее.
Возблагодарила небо.
А потом и девчонки приехали, поставили горемыке капельницу, сделали ещё несколько уколов.

  Но чудо было даже не в выздоровлении Джина, а в последующих удивительных событиях, казалось бы, с ним напрямую не связанных.

  За чаем заговорили о внезапной смерти ветеринара Володи и выяснилось, что “вдОвы” его даже не отпели и вообще не знают, что это такое и зачем.
В церковь не ходят. Одна и вовсе некрещёная, а другая, с тех пор как в детстве окрестили, ни разу не заглядывала в храм.
И детишки тоже растут язычниками. И некому объяснить, подсказать, что к чему...

  Я, само собой, предложила помощь, сказав, что завтра же закажу заочное отпевание Владимира и сорокоуст. Затем в воскресенье окрестим детей, а, если батюшка благословит, и мамашу.
Необходимы также исповедь и причастие, а значит – надо попоститься…

  Говорила, говорила, а они в восторженном изумлении внимали, будто с луны свалились.   
  Наотрез отказались взять деньги за джиново лечение.
Я с трудом настояла, что тогда оплачу все церковные расходы.
Не очень-то верилось, что они придут завтра на панихиду. Но “вдовы” явились точно в назначенный срок.
Одна сразу же пошла на исповедь, стала на колени и плакала. Другая за ночь уже выучила наизусть “Отче наш” и “Верую” к будущему крещению.

  Вот вам и “любовь втроём”!
Пока Джин лежал под капельницей, круто изменилась судьба их всех, живых и мёртвых.
Я не могла нарадоваться, когда в воскресенье “вдовы” вместе с детьми благоговейно прошли в крестильню.
  Младший был очень болен и слаб - какой-то врождённый порок, и вскоре после крещения умер.
  Потом странная семья обменяла свою подмосковную квартиру на Феодосию, на прощанье взяв с меня слова за них молиться, что я до сих пор и делаю.
  А ещё поминаю незнакомого усопшего Владимира, которого однажды попросила по телефону подобрать мне какого-нибудь ротвейлера.
  Вместо ротвейлера появился Джин.
И вот чудо оживило не только его едва дышащую шкурку, но и целую семью человеков.
Пусть всё в ней наперекосяк, но не нам судить.
  Воистину, дивны дела Твои, Господи...

  Джин рос замечательным псом, настоящим коллективистом-совком.
Гуляли мы теперь вчетвером.
Марса привязывали к Джину, который понимал, что старичку передвигаться трудно (опухоль быстро росла), бережно переводил через кусты и канавы.
Джин сразу научился отыскивать в траве и приносить палку, однако ни за что не соглашался её отдать.
Воды он не боялся, смело бросался в ледяную весеннюю воду, вытаскивал палку на берег.
  Потом мы приучили его вытаскивать из воды и другие предметы, что оказалось очень кстати.