С Борисом на Оке. Через несколько месяцев родится Вика.

(1959 год)

       Весной 59-го (кажется, в день Печати) у моего Бориса был выпускной вечер, который почтит своим присутствием сам Алексей Аджубей, тоже выпускник нашего факультета журналистики.

 Я приду в весьма экстравагантном и модном тогда наряде, называющемся почему-то “сари”. 

“Последний писк” представлял собой широкий прямой рукав искусственного чёрного трикотажа с серебряными нитями, в который надо было просто целиком влезть и уже на себе моделировать, что заблагорассудится.
 У меня были ещё две трофейные немецкие серебряные бабочки. Одной я скрепила платье на правом плече, оставив левое голым, а другой – прихватила сбоку подол аж у самого бедра.

“Писк” дополнили чёрные колготки и мамины красные туфли на высоких шпильках.
Долго наводила в туалете марафет, отправив Бориса занимать места за банкетным столом.
 На каблуках я, в отличие от мамы, ходить не умела.
 И, когда, покачиваясь, дефилировала к Борису мимо сдвинутых банкетных столов, вдруг кто-то схватил меня за руку и заставил сесть рядом на пустой стул.
       Это был сам Аджубей! Зять Хрущёва и главный редактор "Известий".

       Перед ним стояла ополовиненная бутылка “Двина”, из которой он плеснул себе и мне, предложив выпить “за нашу замечательную профессию”.
 Я, само собой, хлебнула и тут же попыталась завязать бескомпромиссный разговор об “Известиях”.
 О том, что, как показал мой скромный журналистский опыт, в стране много острых проблем и надо их не бояться, а бить в набат. Иначе страна зайдёт в идеологический тупик.
 Что мы, журналисты, часто трусим, лукавим, и всё такое.

 Он внимательно слушал, сочувственно кивал, всё бесцеремоннее разглядывая меня уже изрядно осоловевшими глазами.
Потом снова плеснул в рюмки и неожиданно изрёк, наклонившись совсем близко. То ли с вызовом, то ли оправдываясь:
 - “Знаешь, без лукавства не продраться. Но зато теперь я могу всё”.

       Меня это поразило – откровенничать с незнакомой женщиной человеку такого ранга...
Значит, не всё ладно в “Датском королевстве”, в его вознёсшейся на самый пик славы душе...
Господи, они ведь тоже люди! – вдруг дошло до меня.

       Меня спас выросший рядом будто из-под земли обожаемый наш декан Ясен Николаевич Засурский: - мол, это наша лучшая студентка, очень талантливая. Письма ей от читателей мешками приходят, и всё такое.
 Алексей Иванович заявил, что он тоже очень талантливый, с чем все вокруг дружно согласились.

       - А может ли ваше юное дарование сочинить сходу роман из пяти слов? - поинтересовался зять Хрущёва, обращаясь снова ко мне.
 Я сказала, что не знаю.
       - А я могу! – заявил он и что-то начертал на бумажной салфетке. Сложил вчетверо и подал мне.
 По его лицу я поняла, что “роман” предназначен лично мне.
 На коленке под столом, как шпаргалку, развернула салфетку:

       “Женщина в сари! Где, когда?”

       Действительно, пять слов, если не считать знаки препинания.
 У меня внутри похолодело.
 Глянув на Бориса, который всё это время молча сидел напротив с глупой одеревеневшей улыбкой, заявила, что могу сочинить роман из четырёх слов. Взяла ручку:

       “Напротив сидит мой муж”.

       Он прочёл и сказал:

       - А я - из трёх!

       “Муж объелся груш” – было написано на салфетке.

       - А из двух можешь? – он положил мне руку на колено.

 Вокруг уже никого не было.
И Борька, мой ревнивец Борька, который, говоря словами Высоцкого, “направо, налево раздавал чаевые”, только улыбался, будто окостенел.
 Впрочем, слава Богу, что окостенел.

       - Могу, - кивнула я и написала:

 “Пойду покурю”.

       Встала, уступая место кому–то из бывших однокурсников “зятя”, долго ошиваюшегося окрест с наполненной рюмкой.

       - А я - из одного, - неугомонный “романист” опять что-то нацарапал и сунул мне салфетку в руку.

       Проносясь мимо Бориса, забыв даже про высокие каблуки, я сделала ему знак: “За мной”!
 Он догнал меня и на моё злобное: “сидишь тут!” сказал, что тоже как раз собирался подойти к мэтру.
       Только его там не хватало! Минуй нас пуще всех печалей...

       В туалете развернула салфетку.
 “Жду!” – Действительно, одно слово.

       Я закурила и подожгла салфетку – всё-таки, вещественное доказательство.
Пепел бросила в унитаз и спустила воду.
 Выхватила у гардеробщика своё узкое розовое пальтишко – похожее увижу потом на Катрин Денёв в “Шербургских зонтиках”, и пустилась наутёк, волоча за собой упирающегося супруга. Который чего-то там не допил, не доел и не допонял.

       Тогда в народе говорили: “Не имей сто рублей, не имей сто друзей, а женись, как Аджубей”.
 Судьба жестоко обошлась с этим незаурядным и талантливым человеком.Как, впрочем, и со многими другими фаворитами и родственниками низверженных “сильных мира сего”.

 Жене его, Раде, - обаятельной, умной, интеллигентной, кажется, повезло больше.

На снимке:
Елена Стасова - соратница В.И.Ленина, и космонавт Герман Титов.
На память автору интервью.

(1958 год)

       Началась зимняя сессия.
 Обложившись килограммовыми томами, я часами сидела в читалке, грызя леденцы, чтобы не тратить времени на курево.
 Выпрашивала учебники домой, на ночь. Сдавала древнерусскую, принималась за Гомера и Вергилия.
 И за русский язык, которым, как выяснилось, совершенно не владею - в диктантах полно ошибок.
       “Матрёна Саввишна быстро акклиматизировалась и с аппетитом ела винегрет в компании с фельдфебелем и фельдъегерем”...

       Вся жизнь сосредоточилась в синенькой зачётке. Тряслась и пила валерьянку.

       Как-то подняла голову от книг.
Старшекурсник, сидевший в другом ряду читалки, чем-то похожий на моего фестивального Яниса, подмигнул мне и показал жестом, что тоже хочет конфету.
 Он мне давно приглянулся – высокий, спортивный, хоть и ходил вразвалочку из-за плоскостопия. Когда я встречала его в коридоре, сразу всплывало в памяти трогательно-заплаканное лицо Яниса, с которым мы больше никогда не увидимся.
А этот, наоборот, всегда улыбался, смешил девчонок – эдакий первый парень на деревне. Но всё равно вылитый Янис.
 Странно, что лица Робера я вообще не могла вспомнить. Может, и не узнала бы в толпе.

       Я бросила через зал леденец – он ловко поймал и, поблагодарив улыбкой, сунул в рот. Я снова погрузилась в чтение.
 Через полчаса подняла глаза – опять пялится. Так никаких конфет не напасёшься. Показывает жестом – айда покурим.

       Вышли, покурили. Борис оказался потрясающим рассказчиком. Помню, как хохотала до слёз, а он всё не умолкал со своими уморительными байками. Хотел, как признался потом, произвести впечатление.

       От смеха я совершенно обессилела, в голову ничего больше не лезло. Опять всю ночь зубрить...
 Борис провожал меня, тащил авоську с недочитанными книгами и не закрывал рот. От моего хохота он, кажется, заводился всё больше, остановить эту лавину было невозможно.
 От нас шарахались прохожие.

       На лестничной площадке он бросил авоську с книгами на пол и полез целоваться. Подробности не помню, так как была близка от смеха к обмороку.

       На другой день мы оба успешно сдали и отправились на радостях откушать в кафе “Арарат”, что располагалось возле ЦУМа.
 Мягкие диваны, горный пейзаж на стене. Пара раскалённых чебуреков за 50 копеек, порция маслин – двадцать девять копеек и бутылка неплохого кавказского портвейна “Агдам” за трёшку.
 В общем, за всё, про всё – около пятёрки.
Опять он ублажал меня своими байками. Потом мы гуляли. Затем он пригласил меня зайти в гости :
  –Это здесь недалеко, несколько остановок на троллейбусе. Мама будет рада.

       Никакой мамы, естественно, дома не оказалось со всеми вытекающими отсюда последствиями.
 Попробовала призвать Бориса к благоразумию – куда там! Вопрос был поставлен ребром: - раздевайся, или гуд бай.
       Надо сказать, что жил он как раз возле ВДНХ, где тоже поднабрался фестивальных нравов.
       Оценив обстановку, я вздохнула. Ответ мой вошёл в историю семьи:
       - Ну ладно, так и быть.

       Признаться, я к тому времени уже порядком устала от кобеляжа. Вокруг ухажёров было много. Они сталкивались лбами, трепали нервы. Никто мне толком не нравился, но никого не хотелось терять.
 Я была по уши занята, как мне казалось, делом, а они со своими разборками отнимали кучу времени.
 Надо было кого-то выбрать, потому что после “маслинового запоя” я вдруг тоже к своему стыду поняла, что презренные проблемы “ниже пояса” касаются теперь и меня.

       “Так и быть”, - сказала я, пожав плечами и полагая, что выбираю свободу.

       Какая там “свобода” – Борис оказался настоящим Цербером.
 Весь “кобелёж” он разогнал в считанные дни. Ходил за мной по пятам, контролировал каждый шаг (порой приходилось буквально от него удирать по всем правилам шпионского искусства). Сидел дома в моей комнате рядом с телефоном, сам хватал трубку. Выражался словами, а то и кулаками (он тогда занимался боксом).

       Помню, как мой однокурсник Жора, впоследствии писатель Георгий Вайнер, получил ни за что, ни про что тумака, просто по-дружески обняв меня при встрече в факультетском коридоре.
 Подобное случилось в ресторане ЦДЛ и с завсегдатаем Егором Радовым.
 Борис был совсем не из нашего “светского” круга, выходки его представлялись смешными и дикими. Многие недоумевали: “что ты в нём нашла”?

       А мне он нравился не только внешним сходством с Янисом, но и внутренним – такой же искренний и романтичный.
 Оказалось, мне нравятся мужчины, которые “тоже плачут” и перед топающим и свистящим залом открыто встают на защиту наших “советских” ценностей, не боясь прослыть “серостью и дубом”.
 Тогда, после двадцатого съезда, “совковость” в студенческой среде требовала немалого мужества.
 На стороне “совка” Бориса оказались на одном из таких бурных собраний лишь бывшие фронтовики.

       Особенно поразило, что, как я узнала много лет спустя, он был родом из очень богатой семьи на юге России.
 У деда был свой пивной завод. Другой дед состоял членом правления Калинкинского товарищества, владея производством всех слабоалкогольных и безалкогольных напитков страны).
 Были они при красных и репрессироваными, и заложниками, и ссыльными, всего лишились.

 Дед в ссылке в Новосибирске организовал пивное производство, стал директором завода и прославился (о нём даже писали в газетах). Но потом сбежал в Москву к семье, немного изменив фамилию, построил дачу, на которой и умер.
 В войну часть семьи затаилась, называла советских “они”. Другие - воевали за советскую власть.

Герман, отец Бориса, замначуправления Наркомугля СССР, хоть и вернулся при орденах, потерял на фронте здоровье и прожил после победы всего несколько лет. Брат отца Транквилин погиб.

 Мать, Людмила, работала экономистом, сдавала кровь для раненых, была награждена медалью “За доблестный труд в годы Великой отечественной войны”.
 Вырастила Бориса и старшую Зою, воспитав в полном неведении о прошлом. И я в недоумении гадала, откуда в их коммунальной довоенной квартире такое шикарное пианино и антикварные вазы. А в семейном фотоальбоме - господа с лорнетами, дамы в колясках на фоне “дачи в Анапе”.
 Но спросить не решалась. У моего Борьки были заплаты на брюках и обычная стипендия, хоть и повышенная за “пятёрки”.
 И мне, воспитанной на русской классике с её презрением к богатству, вовсе не хотелось докапываться до истины.

       Он хорошо пел, аккомпанируя себе на пианино, был действительно потрясающим рассказчиком и имел ещё кое-какие достоинства...
Сидел в нём, правда, и бес, который меня люто ненавидел.
 А может, и легион. Но в бесов я тогда не верила и объясняла некоторые борькины странности просто “сдвигом по фазе”.
 Во всяком случае, замуж не собиралась – ни за него, ни за кого-либо ещё. Это совершенно не входило в мои планы.

 Если уж не Мата Хари и не Жанна д Арк, то, по крайней мере, Франсуаза Саган.
 Но родичи, словно сговорившись, мечтали меня “окольцевать”.

       Очень стыдно признаться, но окончательно перетянули чашу весов в пользу нашей совместной жизни красные болгарские туфли-лодочки за 15 рэ. Которые я примерила в обувном на Полянке и горестно положила обратно на полку, потому что в кармане было пусто.

 И вдруг Борис молча пошёл в кассу и купил мне эти туфли, оставшись с пятирублёвкой до стипендии.
 Я была потрясена и произнесла мысленно вторую историческую фразу: “С ним можно пойти в разведку”.

 На пятёрку мы купили бутылку коньяку и отправились отмечать помолвку в шашлычную в Сокольниках, откуда до его дома было километра три.
 После этого я, мягко говоря, нетвёрдо держалась на ногах.
 Шёл ливень, и Борис меня нёс на себе километра два.
 Потом выгрузил на коврик в прихожей, снял с меня промокшие болгарские туфельки и сказал:
 - Знакомься, мать, моя жена.

       Наутро туфли мои были сухими и чистыми, а я со стыда не знала, куда деваться. Ничего себе, смотрины!

 – Ну и что она сказала”? – спросила я Бориса о реакции матери на такое “явление невесты народу”.
 – Сказала, что ты симпатичная.

*   *  *
Спит растолстевшая Варвара. Она уже не хочет идти к Лесу
и плевать ей на оторванный на Базаре нос. Вечно спать и без носа можно.
 Ей любопытно теперь одно - какой сон ей нынче покажут?
И в любом случае не оставят с носом.

Варвара:
- Как же классно жить без носа -
Был вопрос - И нет вопроса!
Меньше знаешь -
Лучше спишь -
Так всю жизнь и просопишь!

Поднимается вопрос -
Для чего вообще он - нос?

Пасть нужна - чтоб не пропасть,
Чтоб в неё чегой-то класть...
Зубы - чтоб потом жевать...
Да при случае кусать,

Чтобы никакой нахал
"Подъём!" в ухо не орал!

Да две дырки, чтоб дышать

А без носа лучше спать...

Так на кой его искать?