B БЕСЕДКЕ С: Александром, Павлом Власовым, Маратом Хайруллиным и свежей прессой

“Цирк сгорел, клоуны разбежались”

Юлия:
 - Это я про известный фильм с Караценцовым, где сценарист от требований нынешних спонсоров аж глотку себе перерезал.

Александр:
 - Вы бы упали в обморок?
 Ну, скажем, нормально ли, что режиссёр падает в обморок оттого, что руководитель страны говорит: “Это никуда не годится”?

Юлия:
 - Сие зависит исключительно от нервной системы жертвы.
 И обычно дело вовсе не в страхе за себя лично, но за судьбу своего детища.
 Всякий ответственный автор - и писатель, и режиссёр, и композитор, и художник относятся к своему творению, как к любимому чаду. И покушение на его жизнь со стороны “сильных мира сего” воспринимает всегда крайне болезненно.

К сожалению, мир устроен так, что после рождения “дитяти” его дальнейшую судьбу решают вовсе не мама с папой.

 Сталин, конечно, был диктатором, жёстким цензором, но зато в единственном числе.
 А вот я, выпускница Высших Сценарных Курсов, в шестидесятых-семидесятых едва не падала в обморок от легиона цензоров – как на Мосфильме, так и на ТВ.

 Прежде чем попасть на экран, сценарий должен был устроить не один десяток рецензентов и чиновников, причём у каждого были своя “кочка зрения” и соответствующие поправки.
 Не говоря уж о высших инстанциях, где чуть что – просто рубили фильм или клали на полку.

 Так, собственно, было почти со всеми моими повестями и сценариями – после долгих мытарств и бесчисленных поправок – скандал и запрет на финише.

 Вот вы меня всё обзываете “коммунисткой”, а тогда цензоры считали антисоветчицей – за то, что пыталась предупредить общенство о духовных и социальных “ловушках”, которые рано или поздно могут погубить страну.

 Запрет накануне эфира многосерийного игрового мультфильма, который так и назывался “В стране ловушек” (теперь это повесть “Лунные часы”), хоть и не поверг меня в обморок, но привил такое отвращение к сочинительству, что я вообще всё бросила, поселилась на даче и стала зарабатывать, как ранний Чубайс – цветами.
 Пока не достала “перестройка”.

  Теперь издавать позволено всё – было бы на что.
 Сами знаете, на какой литературе можно сейчас делать деньги, – в роли жесточайшего цензора выступил рынок, вкусы толпы.

 Пришлось “падать в обморок”, зарабатывая на свои публикации опять же цветочками, договариваясь с книгопродавцами, развозя тяжеленные пачки книг по киоскам и т.д.
 Я не жалуюсь и, пока хватит сил, буду продолжать.
 Но от того маразма, что нынче требуют от автора большинство спонсоров, впору не шлёпаться в обморок, а, как сказано в Писании, “вообще не родиться”.

Потому-то и придумалась Изания. Чтоб творческим людям, да и вообще “хомо сапиенсам”, не зависеть ни от диктаторов, ни от чиновников, ни от спонсоров, наживающихся на производстве “звероидей” и “зверочеловеков”, а помогая друг другу, иметь лишь одного цензора – Всевышнего.

Или собственную совесть.

*   *   *

ОРДЕН ПОХОЖ НА ИЗАНИЯ

Павел Власов: “Орден похож на Изанию”.

 - Каждый из нас - сам себе Орден.

Юлия:
 - Всё это скорее напоминает солженицинскую проповедь “Жить не по лжи”.
То есть честно живи, добросовестно исполняй свою работу, и человечество тогда выздоровеет.
 Не выздоровеет.
 И не потому, что “орденоносцев” слишком мало, а потому, что они разобщены.

  Моё традиционное сравнение - живой организм.
 Кажется, – задача-максимум:
 сердцу - качать кровь, голове - думать, ногам - передвигаться, глазам - указывать направление, лёгким - снабжать кислородом – что ещё надо?
 Инструкция исполнена.
 Ан нет.
 Тело болеет и разлагается не только потому, что отдельные органы недобросовестно работают (хотя такое тоже бывает).
 Но основная причина в том, что заражено оно всевозможными тромбами, бородавками и прочими опухолями, постепенно перерастающими в злокачественные.

 Которые, ничего сами не производя, оттягивают на себя львиную долю жизненных соков.
 В результате лёгкие работают исправно, а тело задыхается. Руки трудятся, а тело голодает.
Глаза смотрят зорко, но не в ту сторону, ноги не туда ведут.
 Распухший желудок из последних сил питает какую-нибудь кисту, а голова (лучшие умы человечества), бьётся над новым оружием.
 Чтоб этой кисте победить всё тело и вместе с ним лопнуть.

  Приложенная к человечеству инструкция Закона (заповедей) подразумевает нашу непременную взаимопомощь.
 Где ближний – не враг и конкурент, а твоё дополнение, - твои глаза, ноги и лёгкие, даже если ты - ну очень умная голова.

 Вот эту взаимосвязь отдельных частей – трудолюбивых, нужных, творящих жизнь каждая в своей области, и намерена напрямую восстановить Изания.
 А одиноких добродетельных “орденоносцев” вампиры просто-напросто проглотят.
Со всеми их талантами и трудовыми мозолями, принуждая под угрозой голода работать на всё новые метастазы своей алчности.

  Вот намедни Березовский высказался на данную тему по ТВ в передаче “Растительная жизнь”, когда Лобков спросил, сколько человек его обслуживают.
 Мол, в самОм вашем вопросе видна “совковость”.
 Вот англичанин спросил бы: “А скольким вы даёте работу”?

Изания полагает, что обслуживание березовских и прочих чубайсов – не работа, а именно то, о чём ещё Чацкий сказал в начале позапрошлого века:

“- Служить бы рад – прислуживаться тошно.

Речь, разумеется, не идёт тех банкирах, которые вкладывают своё богатство в “разумное, доброе, вечное” – таким можно и послужить.

 Но где они, ау?

*   *   *

ПИРАМИДЫ И ИХ ВЛАСТЕЛИНЫ
(из газет)

“В начале прошлого десятилетия в стране открыто действовало не менее 1800 финансовых “пирамид”, и возглавлял этот список, понятно, Сергей Мавроди.

 В 1997 г. Федеральная комиссия по рынку ценных бумаг передала в МВД более 984 “пирамидальных” дел.
 В 1998г. различные подразделения МВД смогли возбудить 700 уголовных дел.
На рубеже того же года к власти в МВД пришёл Рушайло, а Михаил Зотов пересел в кресло первого зама начальника Следственного комитета.

 Тогда же началась массовая передача дел “пирамид” в это подразделение.
 А в 2001г. Михаил Зотов публично, по телевизору, рассказывал (внимание!) о 300 с лишним уголовных делах, которые расследует по “пирамидной” тематике его ведомство.

Позвольте, а где ещё 499? Об этом милицейский генерал умолчал...
Что с теми, о которых Зотов всё-таки вспомнил?

 До суда дошли 92, из них рассмотрено было примерно 20, остальные отправились на доследование ещё на предварительной стадии.
 А теперь угадайте, сколько посадили жуликов?
 С 1998 по 2001 год целых 3 руководителя “пирамид” попали за решётку!
 Правда, на сегодня их уже около 10, включая Мавроди.
Но всё равно: 1800 пирамид, 20 миллионов облапошенных граждан и 10 осуждённых-арестованных.

Скрипя сердце, даже с этим можно примириться.
 Но ещё раз попробуйте угадать, сколько возвратил денег пострадавшим генерал Зотов и его следователи?
Ни копейки!
 Все выплаты, которые осуществлялись и осуществляются пострадавшим от деятельности “пирамид” (главным образом, ветеранам и пенсионерам), идут за счёт однопроцентного сбора.
 Который – в конечном итоге – берётся с рядовых налогоплательщиков.

Вопрос: если за пять лет руководству самой мощной следственной службы страны не удалось найти большую часть мошенников, не удалось вернуть народные деньги, зачем нужно было собирать все эти дела под своё крыло?

А вот зачем.

- Я не говорю о всех милиционерах поголовно...Но по крайней мере, когда я вёл дело “Хопра”, то сотрудники правоохранительных органов занимались вовсе не расследованием этого преступления.
 Они решали определённые задачи, в результате чего огромные суммы денег просто исчезали из поля зрения.
 А надо сказать, что одной только недвижимости там было на очень большие суммы. Где всё это? – спрашивает Генрих Падва.

  От деятельности “Властилины” пострадало 26 тысяч человек. Ущерб возмещён лишь 558. Интересно, что сразу после развала “пирамиды” в уголовном деле фигурировало два коттеджных посёлка (на 17 и 44 особняка) и 6 элитных квартир в Москве.

 За время расследования было зафиксировано 8(!) случаев пропажи документов из материалов дела.
 Ни квартиры, ни посёлки до сих пор не возвращены государству хотя бы для частичного погашения ущерба.
 Зато в одной из квартир до последнего времени проживал высокий милицейский чин.
Присутствие жильцов в погонах было зафиксировано также и в коттеджных посёлках.

Я очень сомневаюсь, что происходило это всё без ведома руководителей Следственного комитета, который почему-то, при всех своих сумасшедших полномочиях, – “забыл” наложить арест на это имущество “Властилины”.

  Подобные факты прослеживались практически по каждому делу “крупной пирамиды”.
 Всего, по экспертным оценкам, в системе Следственного комитета за последние три года зафиксировано около 100 случаев пропажи документов или даже целых томов из материалов уголовных дел.
  То есть примерно каждые 10 дней из запертых сейфов, стоящих в опечатанных кабинетах, которые, в свою очередь, находились в тщательно охраняемых зданиях, исчезали документы!

  Можно сколько угодно говорить с трибуны всевозможных “демократических” форумов о “деполитизации” органов, о “власти закона”, но факт остаётся фактом.

 Крупнейшая силовая структура страны работает непонятно на кого.
 То ли на “особо крупных заказчиков”, то ли на саму себя.
То ли вообще не работает.

  Вы уверены, что если завтра ей передадут все следственные органы страны, кому-то от этого станет лучше?
 А вот получить очередного “монстра”, который распространит сомнительные методы работы на каждый сантиметр нашего с вами жизненного пространства, можно запросто.

  Разъеденный коррупцией СК является идеальным инструментом для выжимания незаконной прибыли – любого коммерсанта может так измотать, что тот готов на всё.
 Из-за них в стране формируется уродливая хищническая система хозяйственных отношений, конечной жертвой которой остаётся народ.

  Эти люди не способны зарабатывать деньги и платить налоги, они способны только хапать и вымогать.
 Зотовы и им подобные давят тех, кто реально строит экономику страны, они грабят самых успешных и инициативных.
 Потому что с неуспешных нечего взять.

(Марат Хайруллин)

(середина девяностых)

Правда. Ничего, кроме правды.

  Случались среди роковых минут и отрадные.
 В декабре девяносто четвёртого появился Джин.
Марсу нашему уже исполнилось четырнадцать, он быстро дряхлел, а у соседки ощенилась овчарка.
Появилась возможность всего за четвертак приобрести породистого щенка, и я из чисто практических соображений решила хоть бы взглянуть…

Выбирала я всегда живность по единственному признаку – внешность.
Так когда-то положила глаз на Бориса, так разглядела неизвестно откуда взявшегося в куче семерых “двортерьеров” пушистого красавца Марса.
Кстати, поначалу щенки почти не отличались друг от друга. Это потом вослед Марсу собачники уважительно оборачивались:

- Южак, да?

  Вот и теперь в полутьме сарая, среди копошащейся на сене вроде бы одинаково умилительной щенячьей малышни, я безощибочно выделила самую симпатичную мордаху, не проявляющую ко мне ни малейшего интереса.
Приподняла его за шкирку – щенок недовольно закряхтел.
Убедившись, что это “мужик”, сунула за пазуху. Он сразу же уткнулся носом под мышку, зачмокал, а я поняла, что пропала.
Короче, “взглянула”.

  Боже, что тут началось! Сравниться с этим могла разве что куриная эпопея, о которой рассказала выше.
Я опаздывала на рынок и уходила пораньше. Заработки падали, потому что некогда было мотаться по фирмам за товаром.
Щенка мы назвали Джином (это не который дух из бутылки – с двумя “н”, а который пьётся с тоником).
Выделили ему отдельную комнату, – когда я возвращалась после трудового дня, пол был завален кучками и покрыт лужицами.

Доставала кипу газет, промокала лужи, паковала кучки – получалось полное ведро, которое затем выносила на помойку, где регулярно приходилось разводить костёр.
Кашки, мисочки, бутылочки, собачья литература, всё по науке...

  Чувствовала, что схожу с ума, и проклинала час, когда угораздило сунуть голову в эту петлю.
В стране бардак и апокалипсис, надо быстрей заканчивать книгу, каждая минута дорога, а я тут с этими кашками, бумажками и какашками...
  Вскакивала ночами по несколько раз, выпускала Джина на двор делать дела. Подолгу пропадал за сараями.
Орала ему, бегала в тапках и халате по снегу, взывая к небу об избавлении от нежданной каторги.

  Дальше – больше. Носясь по окрестностям, Джин всё время жрал какую-то гадость. В результате – энтерит. Понос, рвота и всё такое.
Когда справиться своими средствами не получилось, позвонили местному ветеринару, который когда-то дал мне свой телефонный номер на случай, если захочу приобрести породистую собаку.

Дальше - полная мистика.

- А Володю мы вчера похоронили, - сообщил женский голос, - Сердце.

Я, заикаясь, стала извиняться, но голос перебил:

- Что с собачкой? Возраст? Говорите адрес, мы сейчас приедем,

  “Мы” оказались двумя миловидными, можно сказать, “девушками”, хотя у одной из них было от Володи двое детей, а другая назвалась “другой женой” (в общем, гарем).
  Но гарем этот между собой дружил, да и о Володе дуэтом скорбел, и жили они все вместе с детьми в одной квартире...
Кстати, профессионально эта странная парочка оказалась весьма подкованной.
Промыли Джину со всех сторон желудок, сделали несколько уколов.
Упрекнули, что я запоздала с лечением, что состояние больного тяжёлое, что вообще желудок у овчарок – слабое место, и выжить у парня шансов немного.
Но будем надеяться. А назавтра они привезут всё необходимое и поставят капельницу.

  Всю ночь я просидела рядом с беспомощно вытянувшимся раскалённым тельцем, поливая его слезами. Джин жалобно постанывал и тяжело дышал.
Под утро ему стало совсем худо – сердце колотилось как бешеное.
Позвонила девочкам - обещали вырваться с работы и приехать лишь к полудню.
Спросила, можно ли дать ему валокордин. Ответили - почему бы не попробовать, но его почти наверняка стошнит.

  Я рухнула на колени перед иконами и стала умолять Всевышнего спасти Джина.
- Но ведь ты просила тебя избавить от этой каторги, - помнишь? Мол, апокалипсис кругом, книжку надо завершать, заработки падают...

- Я буду стараться, Господи, всё успевать, только спаси Джина, - обливалась я слезами, капая в ложку валокордин.
Оттянула ему щёку, влила в пасть понемножку, в три приёма.
Вроде проглотил, ничего. Задышал ровнее, спокойнее.
Возблагодарила небо.
А потом и девчонки приехали, поставили горемыке капельницу, сделали ещё несколько уколов.

  Но чудо было даже не в выздоровлении Джина, а в последующих удивительных событиях, казалось бы, с ним напрямую не связанных.

  За чаем заговорили о внезапной смерти ветеринара Володи и выяснилось, что “вдОвы” его даже не отпели и вообще не знают, что это такое и зачем.
В церковь не ходят. Одна и вовсе некрещёная, а другая, с тех пор как в детстве окрестили, ни разу не заглядывала в храм.
И детишки тоже растут язычниками. И некому объяснить, подсказать, что к чему...

  Я, само собой, предложила помощь, сказав, что завтра же закажу заочное отпевание Владимира и сорокоуст. Затем в воскресенье окрестим детей, а, если батюшка благословит, и мамашу.
Необходимы также исповедь и причастие, а значит – надо попоститься…

  Говорила, говорила, а они в восторженном изумлении внимали, будто с луны свалились.   
  Наотрез отказались взять деньги за джиново лечение.
Я с трудом настояла, что тогда оплачу все церковные расходы.
Не очень-то верилось, что они придут завтра на панихиду. Но “вдовы” явились точно в назначенный срок.
Одна сразу же пошла на исповедь, стала на колени и плакала. Другая за ночь уже выучила наизусть “Отче наш” и “Верую” к будущему крещению.

  Вот вам и “любовь втроём”!
Пока Джин лежал под капельницей, круто изменилась судьба их всех, живых и мёртвых.
Я не могла нарадоваться, когда в воскресенье “вдовы” вместе с детьми благоговейно прошли в крестильню.
  Младший был очень болен и слаб - какой-то врождённый порок, и вскоре после крещения умер.
  Потом странная семья обменяла свою подмосковную квартиру на Феодосию, на прощанье взяв с меня слова за них молиться, что я до сих пор и делаю.
  А ещё поминаю незнакомого усопшего Владимира, которого однажды попросила по телефону подобрать мне какого-нибудь ротвейлера.
  Вместо ротвейлера появился Джин.
И вот чудо оживило не только его едва дышащую шкурку, но и целую семью человеков.
Пусть всё в ней наперекосяк, но не нам судить.
  Воистину, дивны дела Твои, Господи...

  Джин рос замечательным псом, настоящим коллективистом-совком.
Гуляли мы теперь вчетвером.
Марса привязывали к Джину, который понимал, что старичку передвигаться трудно (опухоль быстро росла), бережно переводил через кусты и канавы.
Джин сразу научился отыскивать в траве и приносить палку, однако ни за что не соглашался её отдать.
Воды он не боялся, смело бросался в ледяную весеннюю воду, вытаскивал палку на берег.
  Потом мы приучили его вытаскивать из воды и другие предметы, что оказалось очень кстати.

Фото Виктории Банновой

(начало восьмидесятых)

  Инна сообщила, что ей был то ли сон, то ли глас с небес:
 -Юля, освяти дом!
Я рассказала об этом отцу Владимиру, который, несмотря на крайнюю занятость, согласился немедленно приехать.

Борис был дома. Никакого протеста не высказал и даже пожелал после освящения поговорить с батюшкой о своём крещении.

Разговор у них получился долгим, и я сразу поняла – что-то произошло, потому что обоим после разговора явно было не по себе.
Мы проводили батюшку на станцию.

На мои расспросы Борис вдруг разрыдался и объявил, что батюшка сказал, что его не то что крестить, в порядочный дом нельзя пускать...
Потому что он – страшный грешник.
Что у него, по сути, вторая семья. Что клятву покончить с той прежней связью он не только не сдержал, но и усугубил ситуацию, потому что девчонка ушла от мужа и родила Борису дочь.
И теперь он не может ех бросить, а меня тоже не может.

Но отец Владимир сказал, что выбор всё же сделать придётся. И, скорее всего, в пользу младенца, которому нужен отец.
А молодой матери – муж, иначе она пойдёт по рукам...
И виной тому будет мой, то есть уже не мой Борис.
Юля же, мол, – сильная.
Она с Богом и всё выдержит с Его помощью.
И рассудит по-Божьи, раз уж так получилось.

Странная у меня была реакция.
Внезапный шок, вроде удара током, минутная клиническая смерть.
Но затем – абсолютное спокойствие и лёгкость необычайная от ощущения вдруг открывшейся мне непривычно-пьянящей свободы, от которой захватило дух.

“Туда, где гуляют лишь ветер, да я…”.

Однажды я уже от Бориса уходила – после того, как он как-то не явился домой ночевать.
Быстро забрала все вещи и фотографии, Вику, и уехала к маме.
Решила отдать Вику в детсад на пятидневку, потом кого-то там срочно полюбить. Даже забыла, кого именно.
Помню лишь эйфорию от этой ледяной свободы, от которой неожиданно для себя загуляла и пошла вразнос.
Борис разыскал меня где-то а кабаке на ипподроме. Буквально скрутил, кому-то то ли набил, то ли обещал набить морду и привёз домой с клятвами любви и верности.

Оттуда, где гуляли “лишь ветер да я”.

А на сей раз я взяла бумагу, паркер и стала…побыстрей делить имущество.
Дача мне, квартира и машина – тебе. Гараж – тебе, антиквариат – мне…

Звонок в дверь – приехали Вика с мужем Андреем.
Как потом обнаружится (из области мистики), их свадьба пришлась в аккурат на тот самый день, когда у “разлучницы” родилась дочь.

Молодожёнов надо было принимать, кормить, улыбаться и делать вид, что ничего не происходит.
Борис был на это совершенно не способен. Пришлось ребятам сказать, что он после визита батюшки устал и лёг отдохнуть.
Втроём мы сели обедать, болтали о том о сём.
Я слушала краем уха, мечтая, как теперь буду вольготно жить и буквально пьянея не столько от домашнего вина, сколько от с каждым глотком распахивающихся передо мною горизонтов и возможностей.
Вплоть до устройства личной жизни с тем, о ком прежде и помышлять себе не позволяла.

Время от времени поднималась к Борису в комнату, находя его всё более невменяемым.
Он пытался описать мне весь ужас и двусмысленность своего положения. Необходимость постоянно лгать и притворяться, смятение и страдание.
Он ждал, что я его пожалею, успокою и, как всегда, найду выход.
Это был взрослый ребёнок (отец Владимир потом его так и охарактеризует), чем когда-то меня и покорил. И я всё время как бы крепко держала его руку, переводя через петляющую улицу собственной жизни.
Но теперь он сам эту руку отверг.
А я рванула вперёд, оставив его одного на разделительной полосе в состоянии полнейшей паники.
Слыша за спиной его всхлипы, я мысленно уже неслась навстречу новой жизни на той стороне улицы. Не желая ничего знать, передав его другой женщине (его выбор) и находясь отныне в полном согласии с совестью.

Так обычно у меня получалось – любила лишь то, что мне принадлежит.
А когда это “что-то” выходило за пределы зоны моего поля, забывала сразу и насовсем.

Ну, отрезало палец. Больно, конечно, но что толку плакать?
Буду жить без пальца, эка невидаль.
Может, новый отрастёт...

Но, в данном случае, речь шла не о “пальце”, а о нашей без малого четверти века совместной жизни.
Борис порой недоумевал, ворчал, роптал, но всегда неотлучно шёл рядом по синусоиде моих блужданий и шараханий.
Конечно, я чувствовала в последнее время – что-то не так.
Но сознательно отмахивалась от выяснения отношений, могущих помешать Делу – тому, что в данный жизненный момент было для меня единственно главным.
Может быть, подсознательно давала возможность нарыву созреть, лопнуть и разом освободиться от боли, осложнений и сепсиса.

Но чем решительней я отпускала супруга с миром: (“Завтра утром уедешь и всё, общаться будем только по делу, письменно или по телефону. Развод дадут быстро в виду сложившихся обстоятельств”), тем ясней видела, что уходить он отнюдь не собирается.

Это нАчало меня раздражать.
Борис был уже “не мой”. Я жаждала как можно скорее выбраться из “житейского омута”, куда он меня затащил.

Гуляла по лесу с ребятами. Потом они смотрели телевизор, пили чай.
Мы вместе поднялись к нему – он беспробудно дрых с подушкой на голове, наглотавшись каких-то таблеток.
Затем я проводила их, так ничего и не заподозривших, на станцию.

Выбралась из своего убежища Инна и поздравила меня с освящением дома.
Заверив, что теперь всё в нашей жизни пойдёт по-Божьи, “во всяком благочестии и чистоте”.
Я усмехнулась про себя.
Вернулся Толик (он халтурил у кого-то на даче).
Инна нажарила на всех картошки, поужинали.
Толик сел смотреть хоккей, Инна отправилась стучать на “Эрике” очередную душеспасительную брошюру.
А я – снова наверх, надеясь, что Борис спокойно проспит до утра.
Завтра ему на работу, и эта морока, наконец, кончится.

Но Борис не думал ни спать, ни, тем более, давать мне свободу.
На все мои разглагольствования о морально-этической и экономической выгоде перспективы разбежаться навеки он вдруг изрёк с полными слёз глазами:

- Значит, всё это враньё. Нет никакого Бога. Я так ждал этой исповеди, я всё честно рассказал, …так просил, чтоб Бог спас меня. Чтоб ты спасла…
Ведь она совсем, совсем неверующая...
Я хотел креститься... А ты...о каких-то шкафах…

  Опять этот удар током.
Опять мгновенная клиническая смерть, из которой я выхожу уже с твёрдым осознанием, что всё, бывшее минуту назад – полная чушь.
Что нет ничего на свете важнее борисовой души. Которую, как бесценного ребёнка, Господь сейчас поручил мне, вложив в её уста единственно верные слова...
А все мои личные радужные перспективы по сравнению с этим – тлен и прах.

Я сказала, что, раз такое дело, подождём, пока он определится с крещением.
Обещала сделать всё, чтоб ему в этом помочь.