На снимке: Юлия с пастором Кларком, автором книги "Христианство и коммунизм" и его русской женой Ксенией.

(1984 год)

 Так я и буду лавировать между двумя духовниками – отцом Германом и отцом Владимиром. Совершенно разными, иногда с противоположными мнениями, но в то же время непостижимым образом друг друга дополняющими.
  - Ну и когда ж ты начнёшь христианскую жизнь? – распекал меня на исповеди отец Владимир, - Посмотри, какая у тебя в душе помойка!

-Бедная ты, бедная, - сокрушался над моими откровениями отец Герман, - Как же тебе достаётся.. Дай Господь сил нести крест...

  Он трогательно опекал нас с Борисом, своим крестником, дарил на именины то иконку Спасителя. То репродукцию “Сикстинской мадонны” (“Она, правда, немного католическая”)...   
То подсвечник, то открытку с благословением из Иерусалима.

  Как-то в храме после службы я познакомила его с мамой.
Батюшка вдруг стал ей меня нахваливать, спросив, как ей удалось воспитать “такое сокровище”.
Я даже подумала – не шутит ли, а потом ужасно смутилась.

Он же всё знал обо мне!
Да и я сама, оценивая состояние собственной души, объективно ставила себе неуд.
И ведающая о моих пороках мама удивилась – среди трёх её дочерей я по многим показателям, особенно “отношение к людям”, занимала последнее место.
И в коллективе меня всегда недолюбливали...Наверное, было за что, хоть и старалась из всех сил свою “самость” маскировать.

  Потом я много размышляла о причинах такой особой милости со стороны обычно строгого отца Германа.
Так, наверное, для командира не имеет особого значения, какие тайные демоны терзают душу его солдата, – лишь бы горяч был воин на поле боя.
  Сколько у батюшки их перебывало – моих, нет, наших “неприкаянных”, - потому что он всех их брал под крыло.
Хотя на моей памяти не однажды вдруг резко поворачивался и уходил, когда что-либо в словах или поведении прихожанина ему не нравилось.
А то и прогонял.

  Я, как умела, молилась за них и просила его молитв.
Не только за родичей, дачников, соседей, бомжей, алкашей, но и просто за случайных знакомых - по месту в электричке, очереди за колготками или стиральным порошком.
Я рассказала на этих страницах лишь малую толику, - их было куда больше. В том числе и поживших у меня в доме.

Крестины, исповеди, отпевания, венчания, просто одноразовые душеспасительные собеседования...
Подаренные брошюрки о смысле церковных таинств и праздников, бурные диспуты на вечные темы с разной по количеству и качеству аудиторией:
“Спрашивай – отвечаем”.
  Я вцеплялась в каждого, кто проявлял к духовным вопросам хоть малейший интерес. И готова была снова и снова реанимировать “полумёртвые души”, вытаскивая их под огнём с поля житейской битвы.

  Иных уж нет, а те – далече. И неведомо, чем наша встреча обернулась для них...   

  Проснулся ли кто, “исполненный сил”, иль “духовно почил навеки”?
Может, всё зря, потому что “в чём застану, в том и судить буду”...
Лишь Господь знает ответ.
Мне ж теперь остаётся лишь молиться за их упокой и прощение.
Артемия, Лилии, троих Анатолиев и четверых Александров (трое из них убиенных). Убиенных Нины, Лидии, Евфросинии, Евгения, Владимира, Николая, Екатерины...

  Но я ни разу не пожалела о днях и силах, потраченных на “неприкаянных”, которые занимали тогда, по сути всё моё свободное и несвободное время.
Я по-прежнему зарабатывала цветами, возилась в огороде.
Заключала какие-то договора, варила каши и борщи, стирала, стояла в очередях.
И даже ухитрялась продолжать “Дремучие двери” – уже как историю пути души к Богу.
Безо всякой надежды когда-либо при жизни опубликовать.

  От политики и “злобы дня”, от мрачных пророчеств и имиджа Кассандры я совсем отошла. Сидела себе в “астрале” и полагала, что так будет навеки.
А тем временем один за другим умирали “кремлёвские старцы”, - похоже, тоже так или иначе тоже “убиенные”.
Но меня тогда волновало лишь одно – как будет новый генсек относиться к Церкви?

  Потом умер Андропов.

  Я пришла в храм заказать панихиду по бабушке, не помню, на какую годовщину.
Была весна.
После службы, как обычно, подошла к кануну - месту, где у большого распятия горят поминальные свечи, лежат записки, складываются приношения.

  Записки, приношения, свечи – всё, как обычно. Но народу – никого.
Ни скорбящих родных, ни певчих, ни священника.
Я положила свою записку поверх прочих и деньги в блюдо, – тогда так было принято.   Бросился в глаза лежащий отдельно от прочих лист бумаги с крупно выведенным:

“новопреставленный Юрий”.

  Между тем, народ уже подходил к кресту, храм быстро пустел.
  Я схватила за рукав проносившуюся мимо знакомую певчую и спросила, будет ли панихида.
 
  В ответ она сделала большие глаза, замахала руками и прошептала, что все смылись, потому что велено отпевать по всем храмам новопреставленного Юрия, “сама знаешь какого”.

  А они там все в правительстве – великие грешники и безбожники. Потом Бог так накажет, что костей не соберёшь.
Потому что власти наши – добыча сатаны и нечего нам в их дела соваться.
Я возразила, что, выходит, не Бог, а сатана накажет, потому что молиться заповедано за всех.
  Тем более, что сама церковь дала на “Юрия” прямое указание.
А что “нельзя за царя Ирода” - так это Пушкин выдумал.

Но певчая лишь крутанула мне пальцем у виска и ретировалась.
Ладно, Юрий Юрием, хотя это явно несправедливо, - “кремлёвские старцы”, кроме разве что Никиты, да и то из-за его антицерковной политики, особой неприязни у меня не вызывали...

Ну а с бабушкой-то что мне делать?
Я вспомнила “Юрия” - худощавого, строгого аскета, который очень пытался, но не успел что-то изменить в номенклатурном гадюшнике.
А может, не дали?
Ладно, пусть назавтра, но записки зачитать всё равно придётся…

  И я с вызовом начертала и на своей бумажке рядом с именем бабушки:

  “Ново-пр. Юрий”.

  И тут появился отец Герман:

- А певчие где?

Не дослушав моих путаных объяснений, буркнул:

- Будешь помогать.

  Так мы и отслужили вдвоём панихиду.
И по Юрию, и по бабушке, и ещё по многим усопшим в стопке записочек.

С отцом Германом я ничего не боялась, хоть и гнездилась в подсознании мыслишка, что даром мне “Юрий” не пройдёт.

   *   *   *
Убивай животных - в тире,
А бандюг мочи -
В сортире!

Зря, Вов, щукаря замучил -
Лучше б мафию прищучил!

Фото из Интернета

(начало восьмидесятых)

  Потом мне последовало ещё одно грозное предупреждение – опять в виде сна.
 Будто возвращаюсь домой, а к нашей калитке тянется процессия.
Вроде как крестный ход, с иконами, хоругвями, свечами.
На ведущей к крыльцу дорожке пытаюсь потихоньку протиснуться к священнику - узнать, что происходит.
Попадаю вместе с шествием в большой зал...
Уже и не наш дом вовсе, а нечто вроде ресторана – люди за столиками, люстры, дверь в туалет.
Наконец настигаю священника и складываю руки для благословения.
Но он ускользает в эту самую дверь, а я вижу перед собой Сашу Лобанова, с нашего факультета журналистики.
В руках у Сашки что-то типа рации.

- Нет, ты погляди, что они здесь устроили! – негодующе бормочет он, - Ну, погодите.

  И начинает спешно с кем-то созваниваться.
Собираюсь тоже нырнуть в туалет, но Сашка удерживает, глядя подозрительно на мои по-прежнему сложенные для благословения руки.

- А чего это у тебя с руками, а? – грозно спрашивает он.

- Ничего, это я так...Мыла в туалете, теперь сушу, - пятясь, оправдываюсь я и тащу за собой прочь неизвестно откуда взявшегося Бориса.

- Что ты дёргаешься, это же Сашка Лобанов, - недоумевает тот.

- Какой тебе Сашка! Сашке, как и нам, сейчас за сорок, а этому не больше двадцати.     Садись скорей, будто ждём заказа.

  Борис нехотя опускается на стул.
Утыкаюсь в меню и с ужасом вижу краем глаза, что вокруг за всеми столиками сидят бесы – с уродливо вытянутыми, сплющенными или вогнутыми лицами, как в зеркалах комнаты смеха в парке культуры.
  И все смотрят на нас.
Некоторые встают и начинают подбираться ближе, хихикая и гримасничая.
Что делать?

  Крест! – вспоминаю я, размашисто осеняя крестным знамением уродливые надвигающиеся силуэты.
Не сразу, но помогает.
Бесы отступают, отпрыгивают. А то и беззвучно лопаются, оставляя после себя клочья пены, как от мыльных пузырей.
Я смелею, впадаю в эйфорию, чувствуя себя всесильной и наслаждаясь их паникой.
И тут в углу комнаты (теперь это снова наша дачная комната с русской печкой) вырисовывается на стене огнедышащая страшная маска с чёрными прорезями глаз.
Понимаю, что это он, самый главный, и кричу с дерзким вызовом:
- Ну пугай меня, пугай!.
Поднимаю для спасительного креста руку и...
Тут из маски что-то выстреливает – то ли кулак, то ли пушечное ядро.
  Меня подбрасывает, крутит в воздухе...

Фойе, вокруг зеркала. Но...
В них нет моего отражения!
Борис - вот он, рядом, а моего - нет.

- Меня нет в зеркале, - шепчу в панике, - Она... он убил меня!

- Ближе подойди, - усмехается Борис.

  Подхожу...
Отражение проявляется, но эта распухшая фиолетово-коричневая физиономия не имеет ко мне никакого отношения.
В ужасе отшатываюсь и просыпаюсь.
  Не иначе как была мне показана в зеркале падшая моя душа, изуродованная грехами.

На исповеди рассказываю сон отцу Владимиру. Правду, ничего, кроме правды. Тот укоризненно качает головой.

- С ним так нельзя.

- Так я ж во сне!

- Всё равно нельзя. Осторожней на поворотах.

Спустя недели две я полезла на верхнюю полку за бустилатом – встроенный шкаф был в туалете.
Взобралась на стул и...
Едва поместившийся в тесном пространстве стул из-под меня непостижимым образом будто  кто-то выдернул.
Я кувыркнулась в воздухе и с размаху головой врезалась в унитаз.
Посыпались искры – точь-в-точь как у гостя в “Весёлых ребятах”, которого Орлова не помню чем по лбу огрела.
Ну, всё...
Голова гудела, кружилась, но я была скорее жива, чем мертва.
Позвала Инну.
Та довела меня до тахты, принесла полотенце и тазик со снегом, стали прикладывать холод.
Моё объяснение (кто-то выдернул стул) поначалу показалось ей бредом.
Она несколько раз пыталась провести следственный эксперимент. Но стулу, зажатому со всех сторон в тесном туалете, действительно опрокинуться самому было никак невозможно.
   Тогда Инна, само собой, остановилась на версии “козни КГБ”.
Причём, агент, пробравшийся в наш туалет, охотился, разумеется, за ней, а мне попало по ошибке.

  Я же всё поняла, когда наутро глянула на себя в зеркало и увидала ту самую фиолетово-коричневую физию из сна. С  заплывшим глазом и распухшим перекошенным ртом.

“Осторожней на поворотах…”

(1996-й год)

    После проигранных коммунистами выборов (или подаренных – это уже не имело значения) Вампирия окончательно распоясалась.
 Рынок наш постепенно приватизировало “Русское золото”.
Поначалу являлись какие-то комиссии. Затем прибыл и сам хозяин - холёный, в белоснежной рубашке.
Вежливо заказал букет роз и отбыл, весь в розах, ослепительных зубах, нездешнем загаре и этом самом “русском золоте” на пальцах.
Рынок закрыли на капитальный ремонт, а нам, цветочникам, объявили, что желающие застолбить за собой место должны заплатить за аренду враз 6 миллионов.
  А затем ещё придётся ежедневно отстёгивать энную сумму.

  Это был мне сигнал свыше, что пора закругляться.
Во всяком случае, сделать перерыв на зимний сезон и вплотную заняться книгой.
  Да и дома в моё отсутствие всё разладилось. Соседи-выпивохи, пользуясь слабиной и пенсионной неприкаянностью моего Бориса, устроили у нас на даче клуб алконавтов.
Так выходило всякий раз, когда жены по тем или иным причинам переставали держать оборону.
Однажды и вовсе едва не “случилось страшное”, как пугала тогдашняя телереклама.

  В тот вечер, неизвестно по какой причине, я неожиданно сорвалась с рыночного места, не дождавшись звонка, и приехала домой на час раньше.
Едва открыв дверь, услыхала какое-то странное журчание и ужаснулась – со второго этажа прямо на АГВ текла вода!

  Взлетела по лестнице и выдернула из штепселя вилку.
Штепсель был горячим, бак для воды переполнен.
Ещё немного, и вода загасила бы газовый котёл, который располагался на первом этаже прямо под баком. Всё бы наполнилось газом, и...
Не говоря уж о перегоревшем моторе, неизбежном замыкании в штепселе, перспективе пожара и глобального наводнения. Чудо, что успело вылиться лишь около пяти вёдер.
Всякие там сопутствующие мелочи вроде затопленного погреба, вздыбившихся полов и испорченной мебели я вообще в расчёт не брала.
Но и этого не случилось. Судя по всему, я вошла в дом буквально через несколько минут после начала потопа.

  А Борис...

Он смачно похрапывал рядом в спальне, положив на голову подушку, к чему привык ещё с Викиного рождения.
Доводить до его сознания перспективу едва не случившегося катаклизма было бесполезно, потому что таковое (сознание) отсутствовало.
Он лишь пробормотал, что включил пустой бак, а сам почему-то выключился.
  Шутка.

  Вооружившись тряпками, тазами и вёдрами, я бросилась ликвидировать последствия.
Вскоре и Борис врубился в ситуацию. Выжимал тряпки, выносил вёдра и тазы, вздыхал и охал, бормоча, что в следующий раз для подстраховки что-то там надо...

- Следующего раза не будет! – рявкнула я.