Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Дверь в потолке. Часть II

24 сентября 2018

Просмотров: 599

B БЕСЕДКЕ С: Александром, Л.Толстым, С.Желябовым,

                             Н.Бердяевым, С. Булгаковым, С.Аскольдовым,

                             митрополитом Антонием, Игорем Игнатовым,

                             Кругом, Андреем и Искателем

Кто страшится апокалипсиса

Александр:
 - А может, такие коммуно-секты как раз и приближают сказанное в Писании?
 Скорее так.
Потому и радуюсь очередной неудачной попытке приблизить Апокалипсис.

Юлия:
 - Вам-то чего бояться Апокалипсиса, праведник вы наш?

“И увидел я новое небо и новую землю; и услышал я громкий голос с неба, говорящий:
 се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их.
 И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло”.

Так что праведники совсем не боятся Апокалипсиса, а жаждут его, как избавления от мерзости нынешнего бытия.
 Бояться же Света следует не только вампирам, но и “теплохладным”.
 Которые попустительством злу или равнодушием к голодным, обобранным, “униженным и оскорблённым” умножают зло на земле.

Не желающие стать “теплохладными” и отвергнутыми Богом мечтают построить Изанию.
Чтобы накормить, одеть, дать крышу над головой, ободрить.
 Вернуть человеку “образ и подобие”.
Именно “своим” адресован в Апокалипсисе приказ Спасителя:

“Выйди от неё, народ Мой (от Вавилонской блудницы, символа обезумевшего мира потребления – Ю.И.), чтобы не участвовать вам в грехах её и не подвергнуться язвам её”.

“Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице;
 ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы.
 И цари земные любодействовали с ней, и купцы земные разбогатели от великой роскоши её.

Воздайте ей так, как и она воздала вам, и вдвое воздайте ей по делам её; в чаше, в которой она приготовляла вам вино, приготовьте ей вдвое.
 Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей.
 За то в один день придут на неё казни, смерть и плач, и будет сожжена огнём, потому что силён Господь Бог, судящий её”.

Вот чего нам надо бояться – Вампирии, к которой обращены эти грозные слова.

 Не призрака Советского Союза, не столь ненавистного вам аскета Джугашвили, не Изании...

 А Нового Мирового Порядка, который вас так манит.

“И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, потому что товаров их никто уже не покупает.
 Товаров золотых и серебряных, и камней драгоценных и жемчуга, и виссона и порфиры, и коней и колесниц. И тел и душ человеческих.
 И свет светильника уже не появится в тебе: ибо купцы твои были вельможи земли, и волшебством твоим введены в заблуждение все народы.
И в нём (в Новом Вавилоне – Юлия) найдена кровь пророков и святых и всех убитых на земле”.

Вот о какой “Последней революции” я Вам говорила.
 Но и её не стоит бояться “праведникам”:
 “Веселись о сем, небо и святые апостолы и пророки, ибо совершил Бог суд ваш над ним”.

Так что не стоит упрекать меня в “мании величия”.
 Апокалипсис рано или поздно состоится, будет Изания или нет.

Просто Изания, помогая храмам, поможет во много раз уменьшить количество людей, которым стоит Апокалипсиса бояться.
 С той лишь разницей, что храмы – для верующих разных конфессий, а Изания задумана всех объединить, в том числе и “невоцерковлённых”.
Не в единую религию (Боже упаси), а в едином противостоянии Новому Мировому Порядку (грядущему царству Зверя).

Изания возвращает человека к божественному мироустройству заповеди:
“Возлюби ближнего, как самого себя”.
Поскольку человечество – единый организм, то, убивая и пожирая ближнего, или попустительствуя этому, ты в конечном счёте убиваешь себя.
 Вот и всё.

Сказано:
 “Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей;
 Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего”.

Изания по своим задачам тоже “не от мира сего”, поэтому построить “сотню Изаний” не так-то просто.
 Куда легче при наличии тугого кошелька возвести бордель, кабак или казино.

Страшно далеки вы, батенька, от народа!

*   *   *

Александр:
 - Вот посмотрите – период Джугашвили прошёл, он и его кровавые приспешники осуждены и проклинаемы народом, а православная Церковь живёт.

Юлия:
 - Вы когда в последний раз в России-то были?
 Православие жило и при Сталине.
 А по последним опросам общественного мнения в провинции на первом месте среди политиков, которых в первую очередь стоило бы клонировать, стоит как раз Иосиф Виссарионович.
 Я сама однажды слышала, как в электричке сын сказал отцу, восхваляющему вождя:
 - Пап, ты же сам при нём десять лет сидел!
 – Да я б сейчас и двадцать отсидел, только б он ожил и нынешним гадам бОшки пооткручивал!.

На левых тусовках значки со сталинской символикой раскупаются населением мгновенно.

   Кстати, не только многие уважаемые философы, общественные деятели, писатели и журналисты изменили своё отношение к духовно-исторической миссии “отца народов”, но и некоторые пастыри нашей Церкви (факты приведены в “Дверях”).

 Разумеется, речь идёт не о разрушении храмов или оголтелом атеизме бесноватых ярославских, а о возведении “храмов внутренних”.

Большое, как известно, “видится на расстоянии”.

*   *   *

Лев Толстой, Сергей Желябов, Николай Бердяев
и другие “агенты ГПУ”

Александр: (цитирует) “Для большевиков, пришедших к власти в 1917 году, Русская Православная Церковь уже априори была идеологическим противником. Так как она и после октябрьского переворота, будучи институциональной частью царской России, решительно защищала старый строй”.

Юлия:
 - Вот именно.
 Большевики боролись не с Церковью Христовой, а с социальной.
 Благословлявшей свергнутый строй эксплуататоров и угнетателей.
 Большевизм, по выражению Бердяева, - “путь к Богу с чёрного хода”.

 То есть попытка искать Истину вне официальной церковной проповеди, зачастую искажающей суть учения Христа (я говорю не о Символе Веры, а о социологии).
 Ни в коей мере не оправдывая репрессии и гонения на священников, просто хочу подчеркнуть не духовную, а социальную сторону этого конфликта, приведя несколько цитат, использованных в “Дремучих дверях”:

Ник.Бердяев:
 “Воинствующее безбожие есть расплата за рабьи идеи о Боге. За приспособление истинного христианства к господствующим силам”.
 “Осуждение церковью капиталистического режима, признание церковью правды социализма и трудового общества я считал бы великой правдой”.

Народоволец Желябов (речь на суде):
 “Крещён в православие, но православие отрицаю, хотя сущность учения Иисуса Христа признаю.
 Эта сущность учения среди моих нравственных побуждений занимает почётное место.
 Я верю в истину и справедливость этого учения и торжественно признаю, что вера без дел мертва есть.
 И что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за право угнетённых и слабых. А если нужно, то за них пострадать: такова моя вера”.

Лев Толстой (Исповедь):
“Мы живём так, как будто нет никакой связи между умирающей прачкой, 14-летней проституткой, измученными деланьем папирос женщинами, напряжённой, непосильной, без достаточной пищи работой старух и детей вокруг нас;

 Мы живём – наслаждаемся, роскошествуем, мы не хотим видеть того, что не будь нашей праздной, роскошной и развратной жизни, не будет и этого непосильного труда. А не будь непосильного труда, не будет и нашей жизни...
Нам кажется, что страдания сами по себе, а наша жизнь сама по себе. И что мы невинны и чисты , как голуби”.

Сергий Булгаков (священник и религиозный мыслитель):
 “От распутинствующего царя она (церковь) должна была бы отказаться и раньше, как только выяснилось, что Россия управляется вдохновениями хлыста.
 В этом попустительстве был действительно великий грех и иерархии, и мирян.
 Впрочем, понятный ввиду известного паралича церкви, её подчинения государству в лице обер-прокурора.
 Слава Богу, теперь Церковь свободна и управляется на основе присущих ей начал соборности.

Вы упускаете из виду ценнейшее завоевание русской жизни, которое одно само по себе способно окупить, а в известном смысле даже и оправдать все наши испытания.
 Это – освобождение православной русской церкви от пленения государством, от казёнщины этой убийственной.
 Русская церковь теперь свободна, хоть и гонима”.

Декрет 1918 года о свободе совести и отделении церкви от государства многими был встречен с одобрением.

С. Аскольдов (философ):
 “Имея мистический страх перед революцией и отстаивая религиозные основы существующей власти, церковь, несомненно, перешла допустимые пределы охранительной политики в её эмпирической земной организации.

 Именно в этой своей роли совести общественного организма России со времён Петра 1 православная церковь была совершенно бездейственна.
 И в ней начался как бы своего рода внутренний гнойный процесс.
 Для одних служивший отравой, для других – соблазном к хуле и отпадению от христианства.

Много веков русская Церковь находилась под охраной самодержавия.
 Но это состояние охраняемости она превратила в роль политического служения.
 То в сознании русского народа, что должно было бы быть носителем святого начала невидимой души России, Святой Руси, стало оскорбляющим достоинство этого начала внешним, загрязнённым вместилищем.

 И охрана, начавшая служить не к пользе, а к прямому вреду, была снята.
 И русская революция свершилась как нежданный Божий суд.

 Мы твёрдо убеждены, что русская революция не есть дело рук человеческих, хотя подготовлялась она и человеческими усилиями”.

Юлия:
- Как только в конце 30-х Сталин понял, что церковь больше не социальный враг, он изменил к ней отношение.
 А до этого гонения во многом объяснялись состоянием войны, которую первой объявила новой власти сама церковь:

“Православные христиане!
 Вставайте все против власти красного Антихриста!
 Не слушайте ничьих призывов примириться с ним, от кого бы призывы сии не исходили.
 Нет мира между Христом и сатаной.
 Властью, данной мне от Бога, разрешаю и освобождаю всех верующих от присяги, данной советскому самозванному Правительству, ибо христиане сатане не подданные.

 Властью, данной мне от Бога, благословляю всякое оружие против красной сатанинской власти поднимаемое.
И отпускаю грехи всем, кто в рядах повстанческих дружин или одиноким метателем сложит голову за Русское и Христово дело!”
 (Архипастырское послание Блаженнейшего митрополита Антония ко всем православным русским людям в подъяремной России и Зарубежье).

Круто, не правда ли?

2002-03-13

*   *   *

Игорь Игнатов: “С Воскресением Христовым!

- Я всё изготавливался дать обстоятельный философский ответ на Ваше последнее письмо, да дела держат за горло до отпуска.

По существу. Согласен со всем, что Вы сказали, но слишком сильно сидит во мне ген Руси – не могу принять до конца”.

*   *   *

Круг:
 - Нужен юрист – написать устав фонда, как некоммерческой организации, чтобы ни к чему никто не сумел придраться.

А на первый взгляд, проект хорошо смотрится.

Давно не заходил. Вижу, дело движется.

2002-03-27

*   *   *

Андрей (на: “давайте посчитаем”):
 - Выход, наверное, в том, чтобы предельно упростить и автоматизировать оформление со стороны администрации Изании и брать при этом налог порядка 10% со сделок.

Создать картотеку, налаживать связи с производителями – это серьёзный труд и много затраченного времени.
 Которые, наверное, тоже должны быть оплачены.
 Чем? Хотелось бы узнать ваши расчёты.
2002-03-29

*   *   *

Изания в коротких штанишках

Искатель:
 - Но на иуе топор не купишь.
 Как бы вы решили задачку с помощью мини-Изании, чтобы все были сыты и довольны?

Юлия:
 - Вот Вы к нам редко заходите, а я уже отвечала несколько раз на подобные вопросы, в частности, Юстасу.
 Ну да ладно, для дорогого гостя повторюсь.
 Даже в мини-изании обязательно найдутся люди, которые не имеют ни груш, ни лишней жилплощади или другой собственности.
 Да и профессия у них - не портные, огородники и столяра, а, допустим, инженеры или шахтёры. Ну что с них взять?
 А в Изанию рвутся, потому что тоже хотят жить без вампиров.
Такие граждане могут подключиться к Изании, оплатив рублями неотложные заявки, поступающие в нашу кассу взаимопомощи.
 Не только о покупке топора, но и стройматериалов, продуктов питания, сложной операции, медицинского оборудования, плёнки для теплиц и т.д.

 Вам просто сообщат, куда следует перечислить посильную для вас сумму (строительной фирме за вагонку или протезисту за чью-то искусственную челюсть).
 И при подтверждении оплаты у вас появится личный счёт в иуе, при помощи которого вы отныне сможете пользоваться имеющимися у нас услугами на льготных условиях.

 И пополнять его, периодически оплачивая из зарплаты требующие нала заявки.

При этом основное правило – наличность в нашей кассе не лежит и никаким служащим на руки не попадает, а сразу же идёт в дело.
 Если тебе нужно что-то оплатить к такому-то числу, подай соответствующую заявку, и тебе её удовлетворят в срок, дав указание такому-то изанину (или изанам, если сумма большая) перечислить её на указанный тобой счёт фирмы.

 При этом с твоего изанского счёта снимается сумма в иуе, а изанам (инженерам и шахтёрам) начисляется.

Как видите, все сыты и довольны.
 Заходите почаще.

2002-03-13

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Лунные часы

30 августа 2018

Просмотров: 622

 А затем встречаемся с Фомой, Который Живёт Сам Собой, и с Волком, Который Всегда Смотрит в Лес

Беда лежала на стогу сена у дороги и храпела во всю мочь. Наверняка, она бы нас и не заметила, и мы бы спокойненько прошли мимо, тем более, мы даже ведать не ведали, кто это храпит на стогу.

Дёрнуло Суховодова попросить, чтобы мы не шумели, потому что на стогу спит Беда.

- Не буди Беды, когда она спит! - предупредил и Ворон.

Но тут Макар закричал, что плевать ему на Беду, что он её больше ни капельки не боится. Что он после города трясунов вообще ничего не боится, и всё такое.

Суховодов попробовал урезонить Макара - куда там! Он совсем развоевался, а дурёхи-девчонки ещё подхихикивали, подзадоривали. Варвара, естественно, сказала, что это очень даже любопытно поглядеть - что же будет, если разбудить Беду, а Петрова заявила, что наши ребята - настоящие мужчины, и без труда справятся с какой-то там соней-Бедой.

Ну, я и раскис. Вообще мы после царства Страха, по словам Суховодова, пребывали в какой-то дурацкой эйфории, вроде как пьяные, которым море по колено.

Беда проснулась в очень дурном настроении и прорычала, что если мы сию же минуту её не усыпим назад, она нам покажет Кузькину мать.

Не успела Петрова спросить, кто это такая, а Варвара сказать, что интересно было бы на неё хоть одним глазком взглянуть, Суховодов заорал, что только Кузькиной матери нам тут не хватало! И велел всем спасаться, кроме меня, потому что я помнил много колыбельных песен, которые выучил ещё в Сонном царстве, и нам с ним предстояло побыстрей усыпить Беду.

Легко сказать - "побыстрей"! Я по нескольку раз пропел ей всё, что знал, рассказал наизусть таблицы умножения, мер и весов, неправильные французские глаголы и отрывок "Чуден Днепр при тихой погоде", который всегда навевал на меня сон. Беда всё прослушала и прорычала, что концерт ей очень понравился, но она просила не развлекать её, а назад усыпить.

Тогда Суховодов тоже приказал мне "делать ноги" и догонять остальных, сказав, что останется с Бедой наедине и расскажет ей историю своей жизни. Что может быть скучнее прозябания того, с кем никогда ничего не случается! Особенно для самой Беды.

Я отошёл немножко, прислушался. Дело, кажется, сразу пошло на лад - Беда начала похрапывать.

А я побежал искать наших. Бегу, зову - ни ответа, ни привета, как сказал бы Ворон. Глухо, как в танке. Но и Ворона нигде не было.

Вдруг что-то засветилось надо мной, заполыхало - будто Жар-Птица прилетела. Гляжу - Золотая Удочка! И удилище, и леска, и поплавок - всё из золота. И острый золотой крючок с золотой монетой качается перед носом, сверкает. Схвати, мол, меня, клюнь, попадись на Золотую Удочку!

Ну, уж нет, не на того напала, этими буржуйскими штучками пионера Олега Качалкина не возьмёшь! А что если они...Возьми да клюнь, а Удочка их царап! Нет, быть того не может. Вот Петрова, например, - она же идеологически стойкая, хоть и дурёха. И Варвара - не жадина, и Макар...

Тогда куда же они все провалились?

Удочке, между тем, видно надоело болтаться у меня под носом, она улетела восвояси, размахивая леской, будто хвостом, а взамен стали маячить какие-то побрякушки - серьги, кольца, бусы, браслеты и всё такое. Да за кого меня здесь принимают? Друзья, где вы? Неужто попались на мещанское барахло?

Иду, зову - вдруг сзади автомобильный гудок. И нагоняет меня...Вот уж действительно чудо из чудес - автомобиль на Куличках! Настоящий новенький "Москвич", совсем как у папиного начальника Бориса Павловича. Даже цвет такой же - вишнёвый. И что всего удивительнее - за рулём никого. Сам ко мне подрулил, распахнул преднюю дверцу и прогудел так ласково, приветливо - мол, милости просим, - не угодно ли прокатиться? Будто живой.

Прежде я разве что в фантастике читал про машины и роботы, которых так здорово запрограммировали, что они сами думают и даже чувствуют. Сел за руль. Сиденье мягкое, удобное, панель светится, приёмник играет...

Едва повернул ключ зажигания, - мотор сразу заработал. Мелодично так, будто речка зажурчала. Вот это машина! Даже получше, чем у Бориса Павловича. К тому же Борис Павлович - жмот, всего разок разрешил мне порулить на пустом шоссе, да и то всё время ахал и хватался за руль, хоть у меня уже год как были юношеские права.

Потом он вообще отобрал у меня руль и сказал, чтоб я не обижался, что когда я вырасту и у меня будет жена и машина, я пойму, что отдавать в чужие руки машину - всё равно что отдавать жену. Тоже сравнил! Жена у Бориса Павловича была старая и злая. Впрочем, машина у него тоже была злая - никак не хотела меня слушаться. С места трогалась скачками, брыкалась, и её всю дорогу тянуло в канаву.

То ли дело этот "Москвичок"! Будто я на нём всю жизнь катался. Не надо мучиться с педалями, кнопками и рычагами, едва подумаю - быстрей - он увеличивает скорость, хочу помедленнее - притормаживает. Сам поворачивает, сам выбирает нужную дорогу.

Кому "нужную"? Мне или ему?

Но тогда я ничего не подозревал. Очень уж здорово было ехать. а куда - не всё ли равно?

"Москвичок" привёз меня в город, ярко освещённый неоновыми лампами. Непохоже, чтобы здесь жили. Сплошные склады без окон, одноэтажные и многоэтажные, ангары и просто навесы. Склады мебели, одежды, овощей, посуды, холодильников и стиральных машин, ковров и штор.

И никаких жилых домов.

И всё-таки здесь жили люди, пусть сказочные, но было их очень даже много. Одни суетились с тряпками и пылесосами возле шкафов и диванов, чистили, мыли, натирали воском. Другие перебирали горы овощей и фруктов и тут же запечатывали их в горы консервных банок - яблоки, огурцы, помидоры и всё такое. Некоторые копались в приёмниках и магнитофонах, спали тут же, обмотанные, как коконы, с ног до головы в магнитофонную плёнку. Повсюду стояли длиннющие очереди - люди получали ящики, тумбы, торшеры и перетаскивали с общих складов на личные.

В общем, несмотря на поздний час, суматоха была в разгаре, и я никак не мог понять, что тут к чему. Ехали мы медленно - весь город был загромождён вещами, но как я ни приглядывался - никого из своих на улице не увидел. Да и что различишь в этой суете, когда к тому же все кажутся друг на друга похожими, как вечно озабоченные муравьи?

Точно. Не город, а муравейник. Только, в отличите от муравьёв, тащат каждый к себе.

"Москвичок" остановился, распахнул дверцу. Приехали, мол, выходи. И я увидел гаражи. Длинный ряд гаражей, у каждого ворота открыты, в каждом по автомобилю, всяких марок и размеров. Красные, чёрные, светлосерые, коричневые, зелёные, голубые. Они сами выкатились из гаражей, радостно закружились вокруг хороводом, дружно гудели, приветствуя меня.

И я понял, - что все эти машины - мои.

Я не верил своему счастью. И поехал кататься, по очереди на каждой машине. И каждая меня слушалась, и в то же время у каждой был как бы свой характер, и все они казались мне живыми, и все до одной нравились.

Я катался, пока от усталости не заснул прямо за рулём. Умная машина сама привезла меня к гаражу, однако спать не пришлось - машины гудели, требуя, чтобы я их помыл, залил баки бензином и добавил масла. Я провозился до утра, пока не свалился замертво и не уснул под машиной. К полудню меня разбудили гудки - мои машины хотели гулять. Чистенькие, весёлые, начинённые маслом и бензином, стёкла и бамперы блестят - они были чудо как хороши! Я наскоро перекусил двумя банками сливового компота, которые закручивал неподалёку от гаража какой-то чудик, и мы поехали. Я планировал разыскать в городе наших, но не успел, потому что хотелось прокатиться на каждой машине. Ведь иначе остальные бы обиделись! Для меня они были живыми. И я их любил и ухаживал как за живыми, и каждой придумал имя.

Дни шли за днями, но я так и не нашёл ни Петровой, ни Суховодова, ни Варвары, ни Бедного Макара, хотя часто, проезжая по городу, видел то ли их, то ли похожих на них. Но остановиться просто не было времени, я едва успевал есть и спать по четыре-пять часов в сутки. Хуже всего было, когда в машинах что-то ломалось, и я со справочником автолюбителя копался лёжа под кузовом в поисках поломки, или ждал очереди на ремонт. Я отощал и едва держался на ногах, но не роптал. Разве есть на свете другой двенадцатилетний мальчик, у которого было бы столько машин? Даже сыну миллионера далеко, небось, до Олега Качалкина!

Я совсем отвык от человеческой речи и общался только с Закрывателем Банок со Сливовым Компотом, которому подвозил пустые банки в обмен на компот. Но тому, как и мне, особенно болтать было некогда. Читал я только Справочник Автодюбителя и журнал "За рулём", каким-то чудом обнаружив на складе подшивку за несколько лет. Но зато научился прекрасно понимать язык машин, различать малейшие неполадки в двигателе и всё такое.

Я был очень доволен и не хотел ничего другого. Сказочные часы я засунул подальше в рюкзак, чтобы вообще ни про какое время не вспоминать.

Однажды среди ночи, едва я, покончив с делами, провалился в сон - теперь я всегда "проваливался" в сон, - меня разбудил знакомый голос:

- Олег, проснись! Наконец-то я тебя нашёл! Усыпил Беду, а вас нигде нет. Столько лет искал...Где Дудка-Побудка? Да проснись же, вы в Беде!

Суховодов, чтоб его! Опять он со своей Бедой. А мне веки будто кто клеем смазал - никак не могу разодрать.

- Ну, что надо? Спишь по пять часов, и то тебя...

- Вот-вот, и они по пять. А то и по четыре.

- Кто "они"?

- Ребята наши, кто же ещё. И питаются этими...банками.

- Ну и что, я и сам банками, сливовый компот, - зевнул я и хотел опять уснуть, но Суховодов как с цепи сорвался. Опять орал про Беду, ловушку, опасность, что нас кто-то эксплуатирует и лишает человеческого облика...Требовал немедленно подудеть в Дудку-Побудку, куда-то идти, с кем-то бороться. В общем, молол нивесть что, эгоист. А мне завтра вставать чуть свет, и дел куча, и надо где-то доставать запчасти.

"Дудка-побудка" - знаю я эти дела. Сперва Дудка, потом Тайна, а у меня машины...

- Ну ладно, - сдался Суховодов, - тогда хоть сходи друзей проведать. Они все здесь, в городе. Ты - командир, должна же быть какая-то ответственность...

Я ответил, что друзья и без меня могут прекрасно обойтись, не маленькие, а вот машины... Каждую надо с утра прогулять, вымыть, маслом заправить, бензинчиком. Потом у двух надо шины поменять - в этом городе всю дорогу на осколки банок наезжаешь. А шин нет, надо другого Автолюбителя искать. Кое-у-какой зажигание барахлит, а москвичок Мустанг капризный, с норовом, его надо уметь завести. И вообще, каждой нужен особый подход...

- Да присмотрю я за твоими машинами. И особый подход найду, и запчасти. Ты ж меня знаешь. Ну Алик...

Ишь ты, "Алик", у Петровой научился.

Я понял, что Суховодов всё равно не отвяжется, и согласился - запчасти уж очень были нужны. Только стал возражать - зачем идти пешком, когда можно объехать город на машине? Проще и быстрее. Но Суховодов настаивал, чтобы я непременно прошёлся пешком.

И я поплёлся. Ходить отвык, задыхался, болели ноги. Да, не мешало бы хоть зарядку по утрам делать, чтоб не сыграть в ящик. Но времени нет. Я ковылял по городу и беспокоился, сможет ли Суховодов завести Мустанга.

Я думал про свои машины и не обращал внимания на жителей города, которые, впрочем, тоже меня не замечали, занятые своими делами.

И тут я увидел Петрову. Она выбивала ковёр перед одним из складов. Пылища стояла такая, что я ослеп, расчихался и закашлялся. И вдруг увидел Петрову прямо перед собой с выбивалкой в руке, которой она меня едва не огрела. Петрову я едва узнал: тощая, чумазая, без утёсовской шляпы; отросшие волосы опять свалялись как овечья шерсть, висят сосульками.

- А, Качалкин, - говорит, - Проходи, не мешайся.

Даже Аликом не назвала, приставать не стала, такая усталая и замученная. Мне стало жаль Петрову.

- Давай помогу.

- Не сумеешь. Надо осторожно, чтоб ворс не повредить.

- Ну, как знаешь. А зачем тебе такой коврище?

- Не задавай глупых вопросов, Качалкин. Знаешь, какой у меня теперь дом? Пойдём, покажу.

Я хотел сказать, что мне некогда, что мне надо ещё повидать остальных и побыстрей вернуться к моим машинам, но Петрова уже втащила меня внутрь склада. Это было длинное полутёмное помещение, сплошь заставленное мебелью. Чего здесь только не хранилось! Какие-то допотопные резные буфеты, белые стулья с тонюсенькими изогнутыми ножками, обитые потёртым шёлком и с табличками: "Не садиться"! - вроде как в музее. Петрова сказала, что это - редкая старинная мебель, что она с большим трудом разыскала её в городе, притащила к себе, и теперь за ней ухаживает, ремонтирует, реставрирует и всё такое. В других залах стояли современные стенки - полированные тёмные, полированные светлые, полированные под дуб и под красное дерево.

Петрова объяснила, что за этой мебелью ухаживать легче, чем за антикварной, но зато она не представляет такой эстетической и прочей ценности. Потом я увидел шкафы для посуды, как у нашей соседки Наталии Дмитриевны - многие Наталье Дмитриевне ужасно завидовали, что у неё этот шкаф, и что у неё есть время и связи бегать по магазинам и добывать такие бесподобные вещи. В этом щкафу были так хитро расположены зеркала, что посуды казалось в несколько раз больше, чем на самом деле. Допустим, поставишь один сервиз, а кажется, что шкаф битком набит сервизами, и все гости удивляются и завидуют, сколько их у тебя.

Но на складе у Петровой и без того сервизов было навалом, и ещё всякие полочки, тумбочки, люстры, торшеры, вазочки и всё такое.

- Здорово! - сказал я, - Ну, а где ты живёшь?

- Как где? - удивилась она, - Здесь. Это всё моё. Ни у одной девочки в мире столько нет.

- Ну а...ешь? Спишь?

- А-аа, - зевнула Петрова, - Знаешь, спать и есть как-то некогда. Иногда удаётся выкроить часиков пять, так для этого у меня раскладушка. А насчёт еды - тут какие-то психи всё банки закатывают, вот я у них и таскаю понемногу. Яблоки, помидоры, огурчики.

- А у меня поблизости - только сливовый компот.

- Психи, - сказала Петрова, - Ну зачем им столько банок?

- А тебе зачем столько мебели?

- Не задавай глупых вопросов, Качалкин. Сравнил мебель с какими-то банками. Ладно, ты иди, у меня дел невпроворот.

Я собирался похвастаться своими машинами, но почему-то расхотелось. Иду, и как-то мне не по себе. И машины уже на ум не идут - всё Петрова перед глазами. Тощая, чумазая, глаза ввалились и блестят нехорошо. В руке - тряпка. А вокруг шкафы, шкафы...

Бреду себе, вдруг меня окликают:

- Олег, Олег! Остановись, погляди на меня!

Голос вроде бы знакомый, только не пойму, откуда. На улице никого, одни вещи. Здание вроде магазина, витрина стеклянная, за витриной перед зеркалом манекен сидит в каком-то немыслимом платье - само платье чёрное, а на нём луна и звёзды сверкают. Я на платье загляделся, - манекен мне улыбается. Лицо вроде знакомое, только, как и у Петровой, похудевшее - щёки ввалились, длинный нос торчит...

- Варька? Ты что там делаешь?

- Или не видишь? - пропела она и глаза закатила, - Сказочное космическое платье примеряю, последний писк моды. Впечатляет?

Не успел я ответить, что да, впечатляет, - Варвара уже в другом наряде. Смотрит на себя в зеркало, любуется.

- Брючный ансамбль для прогулок по сказочному побережью в плохую погоду. Ну как, впечатляет? Смотри внимательней, туалеты каждые пять минут меняются.

- Ты что, манекенщицей стала?

- Вот ещё глупости! Это всё моё - платья, костюмы, купальники, шляпки, туфли...Всё самое красивое, самое модное. Ни у одной девочки в мире...

Она опять преобразилась, на этот раз во что-то вроде чешуйчатой русалки с ластами-плавниками на плечах и колышащейся юбочкой-хвостом.

- Костюм для подводного плавания. Впечатляет?

- Впечатляет. Только зачем тебе? Ты ведь и на воде плавать не умеешь.

- А зачем плавать? Важно, как я в нём буду выглядеть. Разве это не интересно?

- А витрина зачем?

- Чтоб и другие могли на меня полюбоваться. Только не смотрит никто, ты первый. Здесь все странные какие-то, озабоченные. Вещи с места на место перетаскивают, банки закатывают, на машинах мимо мчатся, - нет, чтоб на меня глядеть...

- И подолгу ты так маячишь?

- Да сколько сил хватает. За сутки иногда успеваю примерить по двести моделей.

- Спишь по пять часов, - сказал я, -питаешься консервами...

- Чёрная смородина в собственном соку, - вздохнула Варвара, - Надоела до смерти.

- А у меня - сливовый компот. Приходи, угощу.

- Я бы с удовольствием, некогда всё. Стой, куда же ты? Сейчас шубы пойдут...

Но мне плевать было на её шубы, мне стало совсем скверно.

Бедного Макара я нашёл за городом на ферме. Он хоть и валился с ног от усталости, но тут же потащил меня осматривать своё хозяйство. Макар сообщил с гордостью, что теперь у него не несколько каких-то жалких телят, а собственные стада. И ферма тоже ему принадлежит, и молочный завод, и колбасный цех, и маслобойня, и сыроварня - работы навалом. Прежде здесь работало много народу, но Макар их пожалел, отпустил отдохнуть, пообещав присмотреть за хозяйством, а они так и не вернулись. Спать приходится по четыре часа, а питаться банками сгущёнки и плавлеными сырками.

Но он счастлив. Банок сгущёнки у него уже несколько десятков тысяч, а было бы ещё больше, если бы их не воровали эти чудики из города.

Когда я спросил, зачем ему одному столько сгущёнки, Макар глянул на меня с жалостью, как на дурачка, и снисходительно ответил, что никогда, ни у одного пастушка в мире не было такого количества банок со сгущёнкой.

Вот так. У Петровой - шкафы, у Варвары - тряпки, у Макара - сгущёнка.

А у меня - машины.

Невесело размышляя и сопоставляя, возвращался я домой. Глядь - танцор Безубежденцев навстречу. Поздоровались.

- Небось, и здесь кому-то служишь?

- Служу, что поделаешь, - поморщился Безубежденцев, - Ох, и надоело! Я привык к славе, аплодисментам, к бурной реакции зала, а выступать перед столами, шкафами и тумбами, сам понимаешь... Шкаф, даже высоко поставленный, он шкаф и есть. В общем, я всё же предпочитаю служить царям, а не вещам.

- Вещам?

- Будто не знаешь! Здесь все служат вещам...

Так вот, в чём дело! В этом городе живут Вещи, и мы все у них в плену. Они заманивают разными хитрыми способами в свой город, подчиняют, превращают в своих рабов. Всех, кто клюнул на Золотую Удочку, или на что-нибудь подобное.

А мы ничего не замечаем. Нам кажется, что мы сами владеем вещами, а не они нами. Потом мы погибнем, а вещи переживут нас. А может, мы тоже превратимся из людей в банки с компотом или сгущёнкой, в шкафы, шубы или в жестянки на колёсах. Такие дела.

Суховодов сдержал слово: - машины мои были в полном порядке, обещанные шины и запчасти разложены на брезенте на самом видном месте. Машины при виде меня радостно загудели - мол, встречайте, хозяин пришёл, и у меня в душе всё перевернулось. Нет, не могу я их бросить. Пусть я всё понимаю, пусть в плену, в рабстве - не могу, и всё тут.

До полуночи я с ними возился и боролся с собой. Суховодов молча помогал мне менять шины, ремонтировать, подкручивать. О Дудке-Побудке - ни слова. Он знал, что я должен сам принять решение.

Наконец, я управился с делами, съел банку сливового компота и отыскал среди пропахших бензином тряпок наш рюкзак. Помоги нам в последний раз, Дудка-Побудка!

- Если тебе трудно, могу я, - предложил Суховодов.

- Нет, я сам.

Какой же красивый и сильный был её звук - будто это и не дудка вовсе, а военная труба или горн. Будто настоящий трубач играет на заре побудку.

- В дорогу! Поднимайся, человек, расправь плечи. Вспомни, что ты - человек! Пора в дорогу!

Дудка вспыхнула у меня в руке, рассыпалась на тысячу бенгальских огней, которые холодной звёздной пылью взметнулись в сказочное небо. Зато усталость мою как рукой сняло, и дурного настроения как ни бывало, и сна ни в одном глазу. Сердце застучало быстрей, загорелись щёки, словно в мороз, когда придёшь с катка. И мои чудесные машины, без которых я минуту назад прямо-таки жить не мог, действительно стали вдруг просто жестянками на колёсах для перевозки людей с места на место. Зачем они мне, да ещё в таком количестве? Прочь отсюда! В дорогу!

Машины загудели вслед на разные голоса - вначале жалобно, затем угрожающе и бросились в погоню. Загораживали дорогу, ласкались полированными боками, как большие кошки, урча и обжигая горячим бензиновым дыханием.

Суховодов протянул мне руку, и мы побежали.

Нырнули на узкую, загромождённую вещами улицу, где машинам не проехать, и они отстали. Мы не останавливались и не оглядывались, пока не выбежали из города на дорогу, где меня взял в плен вишнёвого цвета "Москвичок".

Мы пробыли в плену почти семнадцать лет.

На дороге уже стояла запыхавшаяся Варвара, опять в каком-то потрясном платье, и потрясным длинным шарфом перевязывала порезанную руку.

- Я разбила витрину, - сказала она, - Они не хотели меня отпускать. Что же это? Как же это?

Пока я приходил в себя (ходить отвык, не то что бегать), а Суховодов отвечал на варькины расспросы, появилась Петрова. С таким видом, будто просто ходила прогуляться по городу, а не удирала только что от своих шкафов и комодов. В руке - швабра - небось, ею отбивалась, а держит, словно сувенир прихватила на дорожку. И опять в утёсовской шляпе, чтоб овечьи патлы скрыть.

Кивнула нам небрежно:

- Ой, откуда это у тебя? - это она про варварин наряд.

- От верблюда, - с отвращением выдавила Варвара, - Хочешь, махнёмся?

Ещё бы Петровой не хотеть, когда её собственное платье походило на тряпку, которой она вытирала свои шкафы!

- Ну, если тебе так уж хочется, - сказала Петрова.

Девчонки мигом переоделись и повеселели. У женщин всегда так: сменила платье - сменила жизнь. Кажется, мама так говорила.

- Пора бы уж о пенсии подумать, а ты всё наряжаешься, - сказал я Петровой, - Глянь-ка на часы, бабуля!

А Петрова вдруг разозлилась.

- Ничего не хочу знать, надоело! На этих чёртовых куличках всюду капканы, куда ни ступи. Притащил, называется...

- Это я ...Тебя...

Я уж совсем было собрался стать "ненастоящим мужчиной" и наверняка отвесил бы ей подзатыльник, если б не Макар.

- Быстрей!..Там...там Фома с Волком...Волк такой страшный. голодный. Он отвязался, но почему-то не убежал в Лес, а вокруг шастает и зубами щёлкает...Я хотел подойти, а они от меня. Фома и Волк. Вон туда побежали. А я ничего...Я ж ему телят хотел отдать...

Бедный Макар весь дрожал. Телята, которые увязались за ним из города Вещей, тоже дрожали, сбившись в кучу.

Я помчался за Фомой и вскоре догнал его. Откуда только силы брались? Фома сильно отощал, глаза блуждали, из ладони торчал золотой крючок с обрывком золотой лески. Видимо, проходя мимо города Вещей, попался на Золотую Удочку и висел на ней, пока мы спали в царстве Матушки Лени, тряслись у Страха и Тоски Зелёной, а затем тоже попали в плен к Вещам. Но потом наша Дудка-Побудка пробудила в нём чувство дороги, потому что все здесь тоже люди, хоть и сказочные, и ничто человеческое им не чуждо, даже самым отрицательным. Поэтому Фома сорвался с Золотой Удочки, поймал Волка и...

Волк действительно выглядел жутковато, как всегда, когда голоден. Вообще было непонятно, чем он питался в городе Вещей? Мяса там не было, а хозяин висел слишком высоко на своей Удочке...Но ведь были другие. Которые закатывали банки, перетаскивали по улицам мебель...

От этой мысли я весь похолодел.

- Стой, Фома, послушай!

Но Фома лишь припустил быстрее, бормоча:

- А зовут меня Фомой и живу я сам собой! Сам собой живу...

- Погоди! - я бежал рядом с ним, - Да не бойся, мы тебя бить не будем, хоть ты и гад...Ты погоди, послушай...Ну хочешь, давай вместе? И Волк будет общий, а? Пошли с нами.

- Давай дружить, - тоже на бегу бормотал Фома, - Будем с тобою, как рыба с водою - ты ко дну, а я на берег. То я к вам в гости, то вы меня к себе. Я для друга последний кусок не пожалею - съем!

- И Волк будет общий. Ведь тебе даже нечем его кормить, а мы...У нас стадо...

- Не отдам! - заорал Фома и ещё крепче вцепился в поводок, - Сам Тайну найду! Мой клад! Ни с кем не поделюсь. Сам собой живу я. Сам собой!

- Ну и живи, балда!- я плюнул и отстал. Вообще-то можно было двинуть ему разок-другой и отобрать Волка. Как говорится, с волками жить...Но до того мне стало противно, что я не стал связываться. Вернулся и сказал, что не догнал Фому.

На плече у Петровой сидела какая-то странная птица. Похожа на павлина, но поменьше. Я не сразу сообразил, что это наш Ворон в павлиньих перьях, которые он, видимо, раздобыл в городе Вещей.Ворону было жарко, и он, вздыхая, повторял:

- Тяжко бр-ремя богатства!

А наутро к нам прибежал Волк, Который Всегда Смотрит в Лес. Прибежал сам, один, сытый и смирный, как овечка. Вилял хвостом и ласкался, поглядывая на телячье стадо.

Все радовались, а Макар вдруг заплакал. И у меня было нехорошее предчувствие. Только мы с Макаром промолчали, чтоб никого не расстраивать. Но когда на дороге нашли обглоданные кости и клочья одежды - поняли, кому они принадлежат. И жалели Фому. Хоть он и сам виноват, хоть и был эгоистом, индивидуалистом и гадом, но всё-таки так походил на человека!

Бедный Макар горько оплакивал брата, а Суховодов утешал его, что Фома не то , чтобы умер, а просто превратился в другого персонажа. В Эгоиста, Который Жил Сам Собой и Которого за Это Съел Собственный Волк. Люди сочинят про него разные пословицы и поговорки, которые будут передаваться из поколения в поколение, то есть никогда не умрут, а значит, и сам Фома будет жить на Куличках в новом качестве. То есть для каждого читателя или слушателя он будет всякий раз как бы оживать, жить эгоистом, а потом его за это будет съедать собственный Волк.

От такой перспективы Бедный Макар совсем расстроился и сказал, что чем вечно так жить, лучше вообще никогда не жить.

И мы с ним были полностью согласны.

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Дверь в потолке. Часть II

02 октября 2018

Просмотров: 566

(1998 год)

  В тот погожий августовский день 98-го я, как всегда, стояла с ведрами букетов у вокзала.
 Спиной к солнцу, лицом к табло обменника напротив, где обычно выставлялся курс валют.
Уже много месяцев и дней давали за доллар шесть с копейками. И вдруг...
Шесть пятьдесят, шесть семьдесят, семь пятьдесят...

Я протёрла глаза.

- Девки, гляньте, что с долларом!

- Что с ним может быть?

- Да скачет!

- Ну и пусть себе. У меня их сроду не было.

  Буркнув в ответ что-то вроде “клухами родились, клухами помрёте”, я сплавила спекулянткам оставшиеся букеты и помчалась домой, где у меня хранилась энная сумма в рублях.
Растолкала традиционно спящего Бориса. Велела снарядить пару тачек с пустыми коробками, велосипед с корзинкой сзади и побольше мешков и наволочек.

- Да в чём дело?

- Потом объясню.

  Я ещё сама толком не знала, в чём. Просто почуяла опасность, что было, в общем-то, естественно.
Забавно другое – действия мои были чёткими и последовательными на каком-то подсознательно-генетическом уровне – все эти мешки, тележки.
  И потом в ближайшем местном гастрономе, где стояла тишь да гладь... Несколько покупателей, берущие по полкило конфет и риса да по бутылке постного масла, зевающие от жары и безделья продавщицы, - куда мы диссонансом ворвались – всклокоченные, запыхавшиеся.
Но главное – размах.

- Мешок песку, мешок риса. Гречки, пшена, лапши, - сыпьте в наволочки.

- Сколько?

- Сколько войдёт. А ещё соли пачек двадцать. Коробку бульонных кубиков, приправы, зелёного горошка, томатной пасты. Три коробки постного масла...
Что там ещё у вас?
Да, муку забыли – десять пакетов…

  То ли глубинная память военных лет сказалась, то ли ещё что, но при следующей ездке мы набрали уже в промтоварах стирального порошка, хозяйственного и туалетного мыла, каких-то белил и красок, кремов и даже электролампочек.
  Продавцы даже не поинтересовались, почему такой базар – мало ли какие у людей проблемы...

- Рубль падает, - проинформировала я их и очередь по собственной инициативе.

- Куда падает?

- По отношению к доллару.

В очереди облегчённо засмеялись. Мол, у нас и рублей-то нет. От получки до получки.

Я покрутила пальцем у виска.

  Паника начнётся на следующий день. А сегодня, и в нашу вторую, и в третью ездку будут всё те же сонные продавщицы и редкие “полукилограммовые” покупатели.

  Истратив почти все наличные, я брошусь информировать посёлок.
Соседи - Игорь с Женькой, как всегда, керосинили.
Игорь отмахнулся, что никаких денег у него нет. А Женька сказал, что давно откладывает пенсию на специальный счёт, с которого ни копейки снимать нельзя, потому что пропадут проценты.

- Немедленно забери и купи баксы, балда.

Он посмотрел на меня, как на агента международного империализма, и предложил выпить.

  Из всех знакомых, кого мне удалось застать дома и предупредить, только один врубился и помчался в Москву.
  Потом долго благодарил.
  А у Женьки, по сути, обесценилась накопленная на автомобиль сумма.
Не лучше обстояло дело и с моими приятельницами по цветочной торговле, которых я на следующий день уговаривала немедленно забрать наличность из банка и перевести в доллары.

У обменников уже росли очереди, за доллар давали около восьми рублей.
Некую Зину я вроде бы сагитировала, она поехала в банк. Но впоследствии плакалась, что кассирша так страстно уговаривала её “не делать глупостей и не поддаваться панике”, так сладко пела опять же про утерянные проценты, что бедная Зина сдалась и тоже в результате погорела.
Потом она робко интересовалась, в каких верхах у меня такие осведомлённые знакомые. И чтоб в следующий раз я её непременно предупредила согласно их информации, - мол, уж тогда она обязательно послушается…

  Затем была бойкая торговля накануне первого сентября, рубль продолжал падать.

Помню, как на вырученные деньги купила портативный телевизор на аккумуляторах, турецкую кожаную шубу, несколько пар кроссовок, ещё какую-то необходимую ерунду.
Бегство от рубля.

Последнее, что отпечаталось в памяти – свалка у оптовых ларьков, торгующих блоками сигарет, кофе, чаем и плитками шоколада.
Попросила приглядеть за букетами, побежала через улицу узнать, в чём дело.
Народ расхватывал пакеты с арабикой в зёрнах и банки растворимого кофе.
Постояла в очереди, набрала кофейных банок и пакетов полные руки. Не хватило рубля.

  - Сейчас принесу.

  Рубль нашёлся не сразу – у продавца лотерейных билетиков.
  А окошко кофейно-сигаретного киоска было уже закрыто, народ рассосался.
Парень от моего рубля брезгливо отмахнулся – он спешно менял ценники в два-три раза подорожавшего товара.

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Дверь в потолке. Часть II

26 сентября 2018

Просмотров: 576

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Дверь в потолке. Часть I

13 сентября 2018

Просмотров: 634

На фото: Юля. за два месяца до начала войны.

   Фамилию свою я воистину получила свыше.

Дедушка был незаконнорожденным немцем. Его усыновила русская женщина и крестила в православном храме, где младенца и нарекли Иваном Ивановичем Ивановым.

 Прадедушка по фамилии Шушель (в семейном альбоме сохранилась фотография господина с бисмарковскими усами) о сыне заботился, дал ему приличное воспитание.
 Иван вырос видным и одарённым. Пел в церковном хоре.
 Женился на Ирине, младшей дочери многочисленного и дружного семейства инженера-путейца Павлова (всего в семье было шестнадцать детей).
 Прабабушка была полькой.
Происходило всё это в Гомеле, в Белоруссии.

   Прожил Иван недолго. Умер в тридцать один год от чахотки, оставив бабушку с тремя детьми.

Уже в пятидесятые в Гомеле на месте кладбища власти собрались устроить стадион, и мама приезжала перезахоронить прах деда.
 Сама я на эксгумации не присутствовала - боялась.

Свидетели рассказывали, что больше всего их потрясла сохранность костюма покойника. Будто только что с прилавка.

   Это был Гомель ещё до Чернобыля, с необыкновенно вкусными яблоками и полный родственников, к которым мы ежедневно наносили по несколько визитов.

 Особенно я подружилась с бабушкиным братом Алексеем, всё время твердившим маме:
 - Запомни, Шура, у тебя очень и очень непростая девочка!
 - Золотая, - отшучивалась та.

   Бабушка Ирина была верна Ивану до гроба, зарабатывала шитьём, растила детей. Но вслед за дедом сгорел от той же чахотки их старший, Валентин, затем внук.

 Заболела и Шурочка, моя мама.
 Она тогда уже была принята в ТРАМ (Театр Рабочей Молодёжи), - хорошие вокальные и внешние данные, живость, раскованность.

 Мама походила на Любовь Орлову, только повыше ростом.
 В больницу её увезли прямо со сцены – пошла горлом кровь.

  Мама выкарабкалась. Наверное, в силу своей невероятной внутренней стойкости к всевозможным испытаниям и катаклизмам, унаследованной от бабушки.

 С артистической карьерой было покончено.
 Но она, с ещё не до конца залеченным туберкулёзом, поступила в химикинский Библиотечный институт (теперь Институт Культуры), вышла замуж за Лёвушку, молодого преподавателя курса библиографии классиков марксизма-ленинизма с “пятым пунктом”.
И даже решилась родить ребёнка, что ей строго-настрого запретила медицина.

       То есть меня.

   Кстати, в роддом маму увезли с волейбольной площадки.
 Родилась “очень и очень непростая девочка” недоношенной, двухкилограммовой и была вовсе не в восторге от своего появления на свет.
 Поначалу всё время спала, не брала грудь.
 Ну и потом постоянно капризничала, болела. То простужаясь в Подмосковье, то перегреваясь в Евпатории.
 Но мама с бабушкой меня на свою голову выходили, потому что характер у меня, по их рассказам, и вовсе был “несовместимый с жизнью”.
 Чуть что не по мне - валилась на землю и с рёвом норовила пробить головой пол.

   Потом грянула война, и всё полетело кувырком.
 Родители расстались– мама ещё до войны закрутила роман с рыжим студентом.
 То ли прозрев в нём будущего известного писателя, то ли раз и навсегда обиделась на Лёвушку, который иногда являлся домой к полуночи, с воротничками в губной помаде.
 Бросая её одну сражаться с моими капризами и хворями.

   Тогда она пообещала:
 - Я тебе изменю лишь раз, но навсегда. Ты меня предал, и я предам.

   Бросив отца в прифронтовой Москве, она отправила меня с бабушкой в Ульяновск, к родителям второго мужа. А сама с ним ушла в бега, посылая нам регулярно посылки и переводы.

   - Я не хотела, чтобы тебя связывали с этой национальностью, - потом скажет она мне, - Ведь Гитлер мог выиграть войну. И тогда…

       Она не договорит, увидав моё лицо.
 Хоть речь вроде бы и шла о моём спасении, мысль, что ведь с отцом в Москве могло произойти то же самое, что с его родителями, замученными в Минске...Что мы с мамой его действительно предали,- ошеломит меня.

       Отец писал в письмах треугольником, которые мне читала бабушка, - про бомбёжки, про дежурства на крышах…

       Потом мама расскажет мне про губную помаду.

       С тех пор я больше всего на свете возненавижу предательство.

       Не обычные мелкие грешки и слабости в отношениях между людьми, а именно предательство “в минуты роковые”.
Когда поддержка “ближнему” всего нужнее. Когда сам Бог вручает его в твои руки.

       Предательство многие не прощают и мстят.
 Меня будут предавать не раз. Но я всегда буду к этому потенциально готова и потому спокойна: история с разводом родителей не пройдёт бесследно.

Я научусь одиночеству. Прощать и стараться не осуждать, потому что никогда не знаешь, как ты сама повела бы себя на месте того или иного “предателя”. В те самые “минуты роковые”.
 Разобраться в этом попыталась в романе “Дремучие двери” в истории с гибелью оператора Лёнечки.

       Спокойно отношусь и к личным врагам.
 Иное – когда обижают беззащитных и слабых, особенно на твоих глазах.

 Подобные истории про животных вообще ни читать, ни смотреть не могу – убить готова обидчика.
 И каюсь на исповеди, что ненавижу предавших святыни и великие дела наших предков, положивших за то свои жизни.

“Любить” подобных “врагов” у меня не получается.
 Священники чаще всего меня понимают, отпускают с миром.

       Моя баба Ира и баба Лёля, мать будущего отчима, в Ульяновске не поладят, и мы уедем в Башкирию, куда был эвакуирован институт отца.

 Сам же отец по-прежнему будет находиться в Москве. Мы будем от него получать, как и от мамы, посылочки. С конфетами, книжками-малышками и картонными ёлочными игрушками.

       В каждой посылке чего-то не хватало, на почте приворовывали.

       Но ведь и у них были дети.