Фото из Интернета

(1991-й год)

  Наступил мистический 1991-й, о котором я давно слыхала...
 Будто в год, читающийся одинаково справа налево и слева направо, и в который Пасха будет совпадать с Благовещением, произойдёт в России нечто ужасное.

“Ужасное” действительно случалось едва ли не ежедневно. Поэтому 19 августа, в праздник Преображения, когда мы с Борисом ждали на платформе электричку, собираясь ехать в храм причащаться, в ответ на взволнованное сообщение знакомой дамы, что “в Москве переворот и ввели танки”, я облегчённо перекрестилась со словами:
  - Слава Богу, спасена Россия.
  Дама-демократка от меня шарахнулась, я показала ей вслед язык.
Сейчас смутьянов под предводительством главного Алкаша рассуют по камерам и восстановят порядок. А там разберёмся.

  Но радоваться было рано.
  Уже наутро поняла – что-то не то.
  Танец маленьких лебедей.
  Бегающие глазки, трясущиеся руки, невнятное бормотание на фоне какой-то серо-зелёной занавески – ну и вожди!
  Мишку арестовали да к нему же на поклон полетели в тёплые края.
А Алкаш тем временем очухался. Дружки его забугорные и номенклатурные шестёрки спешно рать бутылочную созвали.
Это я уже своими глазами видела – как на нашем рынке смуглые торговцы кидали в жигули ящики с водкой и развозили по митингам.
  Свобода, блин!
Поди им плохо жилось в Союзе – от кого свобода-то, Арифы с Мамедами?
Отмахивались – уже накурились своей травки. Дурдом.

  А затем - Алкаш на танке... И бесовский шабаш “победителей”, и единодушное голосование об отделении России от Союза, то бишь за суверенитет головы от тела.

И беловежское распитие страны “на троих”. И ощущение полной невозможности, безумия происходящего, сродни космическому взрыву. Когда то и дело хотелось швырнуть вазу в телевизор вместе с позеленевшей водой и увядшими георгинами, которые давно бы пора выбросить.
А затем побольней ущипнуть себя и проснуться.

Вот как я о том поведала в “Дремучих дверях”:

“Мистически-ритуальный характер происходящего особенно потрясал...
Странные убийства и самоубийства. Совпадение переворотов с церковными праздниками. Массовое обретение мощей.
Тайные посиделки на далёкой Мальте...
Бушующий океан, масонский орден, продолжатель великого дела партии с кровавой отметиной – рядом с масонами...
И дьявольский коктейль всеобщего оцепенения, пофигизма. Плюс эйфория разрушения, властолюбия и алчности...

  Зомбирование? Зловещая роль СМИ, особенно Останскинской иглы? Пресловутые козни масонов?
  Неужто внезапное разрушение внешних барьеров, эти папуасские товары, лживые дешёвые байки по ящику лишили в одночасье вроде бы, как она привыкла думать, великий народ с великими духовными традициями разума и человеческого облика?

Хотя бы сработал инстинкт самосохранения!
Всё это ужасающе напоминало коллективное самоубийство.
Массовый выброс китов на берег, на котором ошалевший от фортуны и власти, спившийся пожилой ребёнок дурил, куражился и ломал всё, что попадалось под его беспалую руку.

  Судьбы, законы, жизни, границы страны с её обезумевшими жителями.
Ату её, власть! Ещё вновь заставят пахать на благо любимой Родины!..
Ату её. Родину! Кому она вообще нужна?
Даёшь Америку!
Вот, как мечтал когда-то Смердяков, “завоевала бы умная нация глупую-с”, и победили бы нас немцы в 41-м...
Жили бы сейчас, как в Америке...
Будем у Запада прислугой, шлюхами, челноками – зато свободны!

  “Союз перестал существовать!” “Союза больше нет!” - откровенно ликующие вопли наших и зарубежных СМИ напоминали шабаш ведьм.
Кто-то ведь должен был остановить это безумие, от которого она испытывала незнакомое, почти физическое страдание – смесь боли с яростью.
  Хотелось немедленно записаться добровольцем.
Но враг был везде – не только эти то ли придурки, то ли оборотни в Кремле, не только обалдевшие от неожиданной добычи забугорные стервятники, но и сам народ.

Бывшие простые советские люди, взирающие на происходящий апокалипсис с тупым любопытством олигофрена, у ног которого крутится граната.
Они смотрели “Санта-Барбару”, трескали сникерсы и чизбургеры, радовались дешёвым папуасским тряпкам и смаковали бульварную прессу.

  Об чём базар, господа-товарищи?
Перекусаете прежних хозяев, прохожих и друг друга. Хатопчете и загадите всё вокруг. Перетрахаете таких же сорвавшихся шавок, а потом поползёте на брюхе к новым барам в новое рабство за миску похлёбки и кость.
И будете брехать на кого велят – вот и вся ваша свобода!

  Когда Господь хочет наказать, отнимает разум.

  Советского Союза больше нет...
Родины больше нет...

“И померкло солнце, и завеса в храме разодралась посредине”…

  Красный флаг опустили воровски, ночью.
Давно, на Сценарных курсах, им показали документальные кадры взрыва храма Христа Спасителя.
Такой же запредельный ужас она испытала, глядя ночью на даче, одна по ящику, кадры спуска красного знамени. “Их знамени”...
Нет, это было наше знамя!
Моё знамя, как и “мой храм”.
Будто вырванное, истекающее кровью сердце миллионов их, погибших когда-то, беспомощной красной тряпкой дрогнуло в агонии и мёртво повисло.

  “И как один умрём в борьбе за это!”

  Вот оно, знамение на темени последнего секретаря. Прелюдия большой крови.
Собственная реакция на увиденное тоже ошеломила – в таком состоянии, наверное, поджигают, взрывают, нажимают на кнопки и курки...
“Что же вы, иуды, делаете?!” – казалось, молча кричала застывшая, как перед казнью, декабрьская Красная Площадь.

  “Есть лишь одна страна, граничащая с Богом – Россия”.

  Земля, где каждая пядь полита слезами, потом и кровью собравших её, отстоявших целостность и великое право не жиреть за счёт других.
Осознавших жизнь лежащего во зле мира как недостойную, ведущую во тьму внешнюю.

  Мы победили хищников и угнетателей, но не разглядели их оскал в нас самих.
Что-то зловеще изменилось в мире – будто душу вынули у Руси.

Всё вокруг стало безжизненным, катастрофически распадающимся. Всё гнило и тлело, всё пахло мертвечиной.
И её мучил страшный комплекс вины, как, наверное, их, Его учеников, стоявших когда-то в бессилии у распятия.

  Данная Богом земля-мать, Святая Русь – где душа твоя?
  Воскреснешь ли на третий день? Или так и будешь на коленях вымаливать зарплату, заглатывать мыльные сериалы и рыть себе могилу, требуя лишь, чтоб выдали поострей заступ да накормили перед тем, как туда спрыгнуть...

  Знамя цвета крови...
Куликово поле, Бородино, Севастополь, Прохоровка, Сталинград...
Дмитрий Донской и Александр Невский, Сусанин, Зоя, Неизвестный солдат и ещё миллионы неизвестных.

Какой нас дьявол ввёл в соблазн и мы-то кто при нём?
Но в мире нет её пространств и нет её времён.
Что больше нет её, понять живому не дано:
Ведь родина – она как мать, она и мы – одно…

Она глумилась надо мной, но, как вела любовь,
Я приезжал к себе домой в её конец любой.
Из века в век, из рода в род венцы её племён
Бог собирал в один народ, но Божий враг силён.

И чьи мы, дочки и сыны, во тьме глухих годин,
Того народа, той страны не стало в миг один.
При нас космический костёр беспомощно потух.
Мы просвистели свой простор, проматерили дух.

К нам обернулась бездной высь, и меркнет Божий свет…
Мы в той отчизне родились, которой больше нет.

Эти стихи Бориса Чичибабина 1992 года, казалось, были написаны и моей кровью.

 Георгий:
 - История человечества (как история и любого народа и отдельной личности – уже хотя бы в силу ожидающей её смерти) есть явление глубоко трагедийное.

       Юлия:
- Не совсем так.
 Для верующего сознания исторический процесс с неизбежными бурями и революциями – это скорее Оптимистическая трагедия.
 Потому что Спаситель победил смерть и благой Творец не может быть творцом “вечной смерти”.
 История – это своеобразный “отсев”, где каждый должен успеть. Если не осуществить предназначение, то хотя бы повернуться лицом к Свету.

 А всякие катаклизмы, войны и революции – нечто вроде “девятого вала”. Когда уровень зла достигает критической точки и всё сметает на своём пути.
 Они случаются чаще всего помимо нашей воли. Хотя совестливая элита может десятилетиями жаждать “очистительной бури” и призывать её.
 Но даже конструкторов и делателей революции она почти всегда заставала врасплох.
       Надо просто всегда быть к ней готовым и в решающий момент попытаться направить энергию толпы из разрушительного русла в созидательное.

       Однако любая власть рано или поздно становится “Вампирией”. Вместе с социумомом, когда вампиризм узаконен.
Нужна революция внутренняя – смена не власти, а шкалы ценностей в головах и сердцах.

       “Мечтателями” следует считать как раз не тех, кто хочет создать новое общество из числа добровольцев, принявших Высший Закон, а тех, кто планирует, “отменив дьявола”, скопом втащить в Светлое будущее весь “падший мир”.

       Кто-то сказал: “Величайшее достижение сатаны в том, что он заставил нас забыть о своём существовании”.
 Советская страна как раз пыталась жить не с позиции “Бога нет”, как традиционно считается, а будто “дьявола нет”.
 А он тут как тут.

*   *   *

       Юстас:
 - Повёрнутые на религии могут построить только “повёрнутое”.

       Юлия:
- Вы правы, если исходить из утверждения, что “мудрость века сего – безумие пред Богом”.
 Или: “Это недостаточно безумно, чтобы быть истиной”.

 А может, нам как раз и следует строить “повёрнутое”?
 Хорошее слово. В своё время и всякие там идеи самолётов-телевизоров казались “повёрнутыми”.
 Не говоря уж о перспективе “кухаркиных детей” в университетах.
 А ведь продержались худо-бедно аж семь десятилетий.

       Юстас:
 - Что изанину хорошо, то человеку плохо.

       Юлия:
 - В Изании три правила:
 “Не выходи со своей “дурью” на просторы Родины чудесной”.
 Не подпитывай Вампирию (иначе, зачем мы?).
 И не дискредитируй идею. “Грех” – твоё “прайвити”, вот и держи его в подполье.

 А о том, что аскеза – необходимое условие всякого восхождения, прочтите у классиков. По поводу “бремени страстей человеческих”.

       Юстас:
 - Не веруешь, значит глупый ещё, непродвинутый изанин?

       Юлия:
 - Вера - прежде всего “путь, истина и жизнь”.
 Духовная концепция Изании в том, что лишь во взаимосогласованности, взаимопомощи и взаимовостребованности возможен процесс животворения.

 А чей это Закон – Творца или природы – пусть каждый решает сам.

       Юстас:
 - Создать условия для более нравственного существования без какой-либо демонстрации религиозных атрибутов.

       Юлия:
 - По рукам. Любая “демонстрация” - фарисейство и с религиозной точки зрения.
 Но я бы слова “для более нравственного существования” заменила бы “для более духовного существования”.

       Юстас:
 - Кривопонимание. В основе любой религии лежит: “Я сам обманываться рад”.
Делая что-то большое и осмысленное, я – уже человек.
 Делая что-то маленькое с сиюминутным смыслом, я - животное.
 Быть вампиром носителю разума не позволяет не только совесть, но и элементарная скука гробить жизнь на примитивные цели.

       Юлия: - Вот тут-то и “загогулина”.
Поговорите с иным “носителем разума” про цель жизни – получите ответ, что это - “делать бабки, ловить кайф и трахаться”. А всё прочее – гробить жизнь.
 Большинству как раз не нравится ощущать себя “человеком”, делать что-то “большое”. Разве что в маниловских мечтах.
И не только обывателям, бабникам и алкашам, но и прочим “сынам мира сего”.
Даже так называемой “интеллигенции” - потому что “во многой мудрости много печали”.

       И опять же тут вопрос о яйце и курице.
 Что первично – я хочу делать что-то “большое и осмысленное”, потому что я – человек, или “я делаю что-то большое и осмысленное”, потому что хочу стать человеком?

       И вообще – с какой стати у “рождённого обезьяной” может возникнуть потребность стать человеком?
 А хаос зачем-то возмечтает о гармонии?
 Если говорить о стихийных тенденциях, то они как раз противоположны – распад и деградация. Массовый выброс китов на берег.

       Юстас:
- Смысл в том, чтобы остаться “в доброй памяти людей”.

       Юлия:
 - Скажу о своём мироощущении.
 Ну плевать мне было, когда не верила в личное бессмертие, - останусь в чьей-то памяти или нет.
 Старалась “дурить” изо всех сил, чтобы успеть пожить “на полную катушку”.
 Но неведомая сила внутри яростно этому противилась.
Так что всю молодость я боролась не с соблазнами, как другие, а с собственным отвращением к ним. С невозможностью куролесить, “как все”.
Очень остро чувствовала протест против рабства у низменной животной изнанки.

       Потом устала с этим “неведомым” бороться, постепенно попав в какое-то иное жёсткое измерение. Когда совершенно невозможно сделать шаг в сторону и вместе с тем – головокружительное ощущение свободы.

       Я ещё продолжала недоумевать, что это за неведомый тиран надо мной чудит. А потом получила удивительный ответ: “ты сама”.

       Любимое латинское изречение у столь нелюбимого вами моего героя Егорки Златова: “Не ищи себя извне”.
 Так вот - было упоительное ощущение именно какой-то внутренней бездны даров и возможностей.
Чем больше я погружалась в себя в этих исканиях и “высоких размышлениях”, убегая от суеты, бытовухи и дури, тем явственней верила, что смерти нет.
 Просто всё ныне видимое когда-либо соскользнёт с меня вместе с ненужной уже кожей, а главное – останется.
 Останется моё подлинное новорождённое “Я”, вылупившись, как бабочка из кокона.

       Юстас:
 - Ваш воспалённый ум во всём видит какое-то таинство.

       Юлия:
 - А где критерий – у меня “воспалённый” или у вас - “замороженный”?
 Нет такого критерия.

       Юстас:
 - Не про то ли таинство говорил местный Человек, которое возможно только в церкви?

       Юлия:
 - Не про то. Именно поэтому я задумала построить Изанию для тех, кто пока вне церковной ограды.
 Но кому с нами по пути.
Потому что у нас часто общие “путь, истина и жизнь”.
       2000-10-17

*   *   *

       Идеалистка:
 - Да, написала я, что там, где живу, мир спокойный и благополучный, и, кажется, сглазила.
Но ведь, казалось, что вот-вот установится прочный мир, который, как я понимаю, нужен всем...
       Я надеюсь, вы не обиделись, что я просила не цитировать меня в газете.
 Ну просто, во-первых, перед читателями неудобно: они работают с утра до ночи, мечтая о материальном благополучии для детей и внуков, а у меня это благополучие есть (хоть тоже работа с утра до ночи). А ещё недовольна.
 Подумают, с жиру бесится.
И перед местом, где я живу, неудобно: мне дали здесь всё, что нужно для жизни, а я их критикую...
       2000-10-12

       Юлия:
 - По поводу “цитирования” всё понимаю, потому ничего конкретного о вас никогда не сообщаю. И уж, тем более, не обижаюсь.
 Да и вообще неизвестно, кому теперь завидовать. Тем, кто выбирает “пепси”, или кто полагает, что “лишь в России интересно, поскольку пропасть на краю”.

       Газета “Завтра” - разная, ищущая. Отражает порой совершенно противоположные точки зрения.
 Но я ей благодарна за поддержку, хоть я ей не всегда “своя”.

       Пока что со своей Изанией, особенно с духовной стороной вопроса, остаюсь “кошкой, гуляющей сама по себе”.

       Кстати, о духовной стороне, а именно, по поводу организации “Практического гуманизма” (“Советская Россия”).
“Не протягивайте руку помощи недостойному” - вот их лозунг.
 Так мы и Катюшу Маслову, и половину героев Достоевского в “недостойные” запишем.
 Это – фарисейство, противное христианству.

Фото Виктории Банновой

 С крещением долго не получалось.
 Уж Борис и таблетки свои отглотал, и пошёл на работу, и весна наступила.
Однажды совсем было собрались к отцу Герману – попостились, приготовили чистое бельё, завели будильник, чтоб встать пораньше.
Борис давно похрапывал, я читала “Свет невечерний” Сергия Булгакова, свернувшись в старинном кресле.

И вдруг…

- А креститься–то ему завтра нельзя.

Я уже знала этот Голос - вроде бы во мне, но не от меня исходивший.

- Но почему, Господи?

- А ты подойди и спроси: зачем ты креститься идёшь?

Я встала, растолкала, спросила.
Борис сквозь сон пробормотал:

- Чтоб ты от меня не ушла.

Всё стало ясно. Я отключила будильник и легла спать.

Произошло это уже в мае, как-то само собой.
Просто в одно воскресное утро он положил в сумку приготовленное чистое бельё и сообщил, что идёт креститься.
Я не стала ничего уточнять.

Возвращался он от отца Германа... - не могу сказать, чтоб совсем другим человеком, хоть та семейная буря и улеглась.
Искушений нам предстояло достаточно – но уже совсем иного плана.
Одно бесспорно – из купели Борис вышел верующим.

Его замечательная фраза, высказанная “до того”: “Бог, конечно, есть, но я в Него не верю” обернулась теперь фанатичным упованием на чудо с Небес – вот сейчас, немедленно, по щучьему велению.
И Господь посылал ему в утешение эти чудеса, как настрадавшемуся непослушному ребёнку, обжёгшемуся об утюг.

Подходя после крещения к станции, мы издали увидали электричку.
Я сказала, что бежать ни к чему, потому что по расписанию наша ещё нескоро, а эта наверняка мимо.
Однако Борис вдруг заявил, что нет, это именно “наша” электричка.
И понёсся.
Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.
Мы скакали через колдобины, на бегу переругиваясь.

- Она остановится, остановится, - твердил он.

Запыхавшись, взбежали на ступени платформы.
Электричка приближалась.
Не так быстро, чтоб мимо, но и не так медленно, чтоб окончательно затормозить.

- Остановится, остановится, - повторял Борис.

До сих пор не понимаю, что это было.
То ли машинист услыхал его молитвы, то ли действительно сам Господь, но чудо произошло.   
Неизвестно откуда взявшаяся электричка, абсолютно вне расписания и совершенно пустая, вдруг замедлила ход, и прямо перед нами гостеприимно раздвинула двери.

- Погоди, может, она не туда…

- Туда, туда! – торжествующе орал Борис, запихивая меня в тамбур, - Я просил, и Он услышал!

Теперь уже я молилась, чтоб всё так и было.
Волшебная электричка мчалась мимо подмосковных дач в нежной майской зелени, тормозила на каждой станции, сажала изумлённо осчастливленных пассажиров, тоже недоумевающих, откуда она взялась...
И Борис всякий раз победоносно на меня поглядывал, с трудом удерживаясь, чтоб не объявить всему вагону, кто виновник этой счастливой случайности в железной закономерности, установленной МПС.

Зато в Москве случился скандал.
Борис поведал, что свекровь, увидав на шее сына крест, побелела и потребовала, чтоб тот его немедленно снял.
Иначе она умрёт.
При этом вид у неё был такой, что свою угрозу она намерена сию минуту выполнить. Испуганный Борис повиновался и положил крест в карман.

Мне его рассказ не понравился.
Я сказала, что устами матери говорил бес и снимать крест не следовало.

- А если б она действительно умерла?

- Глупости, это - духовная брань.
К тому же сказано:
“Кто любит отца или мать более, нежели Меня, тот не достоин Меня”.
Вот пойдёшь на исповедь, обязательно покайся.

Борис не возражал.
В результате - ещё одно чудо.
Через пару недель мы отправились на исповедь.
Немного опоздали – отец Герман уже начал проповедь, которой обычно предварял таинство.

Из-за приоткрытой двери филипповского придела мы услышали:

- А некоторые ещё вот что делают: крест с шеи снимают да в карман кладут...