*   *   *

И вдруг на дороге откуда ни возьмись - девушка с сумой. Босая,в простом крестьянском сарафане.
- Я не Истина, я - Правда. Правда знает, что дважды два - четыре, а Истина знает Тайну.
Я служу Истине и проведу вас к Лесу...

(1960 год, журнал "Октябрь")

       “Есть на Севере среди вологодских лесов тихий городок Тотьма.
 Зимой, когда живописная река Сухона замерзает, туда можно добраться только на самолёте. Жители городка любят рассказывать легенду о том, как когда-то Иван Грозный, проплывая мимо этого места, указал на стайку жавшихся друг к другу изб, окружённых небольшой деревянной крепостью, и пренебрежительно изрёк:
       - То – тьма…
       Вот в такую же глушь забредали когда-то в поисках самородков отважные русские золотоискатели. А за сотни километров от России, по суровой, безлюдной канадской земле пробирались всё дальше и дальше на север мужественные герои Джека Лондона.

       Они рисковали жизнью во имя золота. А потом, голодные и обмороженные, возвращались, зажав в руках мешочки с желтым песком, дающим право господства над человеком.

       Злые и ожесточённые, они ползли рядом, боясь друг друга, равнодушно бросая ослабевшего товарища, и волки шли за ними по пятам, как бы олицетворяя собой звериную сущность их подвига”.

       Моя задача – противопоставить два мира.
 Наживы, конкуренции, где чьи-то достижения вызывают зависть, злобу, желание подставить ножку. И советского единства, взаимопомощи:
 “Родина строится, ей нужен лес. И эти нелегко доставшиеся сотни кубометров – результат самоотверженного труда – накрепко связывают каждого со всем народом, делают активным участником великой стройки.
 Два мира – два подвига”.
       Очерк так и называется: “Сообща”.

       Конечно же, я многого не знаю.
 И о том, что герои мои – почти все ссыльные. Среди политических есть и отпетые уголовники.
 Помню, как один признался мне, что пока мы ехали по лежнёвке к месту вырубки, ребята сыграли на меня в карты.
 -Закажи молебен. - (так сказал этот “кто-то”), - Что в прикупе был червовый король.

       Я сочла это милой шуткой.

       В чём моя вера с тех давних времён юности?
 Это, прежде всего, вера в человека, в его великие возможности и высокое назначение. Высокое, если не сказать “божественное”.
 Но которое проявляется лишь в процессе движения к высокой цели. Когда мы идём к ней, вместе или поодиночке.

 Слово “коммунизм” мне мало что говорило. “Светлое будущее” нравилось гораздо больше – в этом сочетании была та самая небесная тайна.
 Возможно, инстинктивно я прозревала то, о чём потом прочла у Владимира Соловьёва, Сергия Булгакова и других религиозных мыслителей.
 О “Богочеловечестве” как высшем смысле исторического процесса.

       Я пыталась подтянуть “хомо советикус” и “хомо сапиенс”, которые на практике часто оказывались не “советикус” и даже не “сапиенс”, до уровня библейского изречения, о котором тогда ещё тоже ничего не знала:
“Я сказал: вы боги, и сыны Вышнего все вы”.

 Я инстинктивно ненавидела прожорливых хапуг, рвачей, бесполезных чиновников.
 Всех, кто тянет одеяло на себя, вместо того, чтобы “хлеба горбушку и ту пополам” - во имя этого самого “восхождения”.
 Потом я найду общее для них определение – “вампиры”. То есть питающиеся чужими жизнями.

 Пусть бы во имя каких-то общих великих рывков и свершений (тогда всё оправдано. Так командир посылает на смерть солдата, зная, что будет взята высота.
 Ан нет - исключительно ради “себя любимого”.
 Не Моцарта, Гёте или Сергея Королёва - такому можно и послужить. А пошлого “небокоптителя”, засасывающего всех в чёрную дыру своей алчности и непотребств.

       Работать не каждый за себя, как прежде, а единым целым, освоив смежные специальности друг друга.
 Чтобы, если у кого-то не ладится или заболел– заменить, стать рядом, чтоб никаких простоев.
 Вот они, ростки нового. Вот секрет успехов бригадира Сергея Чечулинского, насколько я разобралась, проведя день на его участке.

       - У нас ведь как водилось: один – только вальщик, другой – трелёвщик, третий – лебёдчик. Порвись трос или вальщик слёг – проси помощи в другой бригаде. Дело стоит.
 Теперь я всех обучил лебёдке. Вася Оленев – электропиле “5-5”. Ребята на погрузке тоже поделились секретами.
 Четверо посещают курсы трактористов, другие вот-вот получат шофёрские права...
При таком порядке сложа руки не посидишь, и новички подтягиваются, и лодыри.
 Вот Качева к себе из другой бригады взяли.
 Его уж хотели выгонять, а у нас вкалывает.

       Вечером в конторе подхожу к доске показателей.
 У Сергея – 105, 108 процентов.
И вдруг – что это? Бригада какого-то Рихарда (фамилию не помню) – двести десять процентов!
       - О них нельзя писать, - говорит начальник, предупреждая мой вопрос, - Немчура. Поволжские.
       - Ну и что? Они же наши, советские. Вон какие цифры! Разве это справедливо?
       - Там наверху виднее, - зевает начальник, - Установка такая. Всё равно рубанут.

       Понимаю, что он прав. Но всё же интересно – почему такая разница в показателях?

       На следующий день еду в бригаду Рихарда.
 Всё вроде бы так же, да не так. Чёткость, скорость, почти идеальная согласованность процесса.
 Ни секунды простоя. Ровно полчаса на обед, никакой болтовни, перекуров, криков, брани.

 Ловлю себя на том, что любуюсь “немчурой”. Вот бы к Сергею одного-двух поволжцев для обмена опытом!
“Нельзя писать” – бред какой-то.
 Рихард посмеивается – он уже привык к этому “нельзя”. Да оно, может, и к лучшему. А то пыль пойдёт – заработать не дадут.

       “Кто он, муж и отец Сергей Чечулинский, - рабочий, студент или учёный-изобретатель? – пишу я, - Обладатель пяти специальностей, депутат районного Совета, просиживающий ночи над учебниками?
 Отчасти и то, и другое, и третье.
 В эпоху, в которую мы живём, понятия эти перестают существовать в чистом виде для тех, для кого творческий труд стал внутренней потребностью.

 Конечно, их ещё нельзя назвать учёными, знаний пока маловато.
 Но в соединении с практическим опытом, с любовью к своей профессии пробуждается творческая инициатива, стремление учиться дальше.
 Всё больше видят они в своей работе такого, что можно было бы изменить, улучшить.
 И уже не может человек жить без беспокойства, без поиска.
 Он счастлив.
 И это счастье творца, искателя.

       Со всей страны пишут лесорубам, поздравляя с присвоением звания коммунистической бригады.

       “Моё желание – поехать на Север или в Сибирь. Не подумайте, что мне страшна ваша суровая природа. Нет, комсомольцы нужны и должны быть там, где труднее, где их требует страна”...

 1960 год...

Что теперь с тобою стало, автор этих строк, комсомолка Валя Барановская?..

Фото из Интернета

(конец семидесятых)

       Сажать, полоть, перестраивать, пристраивать...
 Для полного счастья я ещё и кур завела, соблазнившись дешёвым зерном и комбикормом – всё это часто привозили в посёлок.
 Куры мои исправно неслись, даже выводили цыплят. Относилась я к ним трепетно, и умирали они все от старости.
 К тому же куры раскапывали огород и лезли к соседям.
 Как-то злобная соседская дочь перевязала им лапы и перекидала мне обратно через забор.

 Ко всем неприятностям, у меня был красивый, но крайне агрессивный петух, который даже мне, хозяйке, пропорол шпорой руку, за что немедленно угодил в суп.
 Кисть распухла и покраснела.
 На другой день я поехала по делам в Литфонд, который тогда располагался на улице Усиевича. И, проходя мимо писательской поликлиники, решила всё же зайти и показать руку.

 Врачиха сказала, что надо ввести противостолбнячную сыворотку. Увлечённо болтая с приятельницей, она сделала мне пробу на переносимость вакцины и велела подождать полчаса.
 Проба покраснела, но врачиха не прореагировала, - мол, ничего, можно вводить. И снова переключилась на подругу.

       Через несколько дней у меня место укола воспалилось, появилось алое пятно. Я не придала этому значения.
 Потом стала чесаться кожа головы, почувствовала себя неважно, не понимая, в чём дело.

 Уже было темно, около одиннадцати вечера. Я не знала, что жить мне остаётся совсем немного, что сейчас начнётся отёк гортани, аллергический шок - и труба.

 Меня раздувало, как резиновый шар.

И вдруг – это действительно было чудо, Борис совсем не собирался в тот день на дачу, - услыхала, как подъехала машина.
 Он потом сказал: “Просто соскучился”.

       - Что с тобой?! – заорал он в ужасе. Я раздувалась прямо на глазах.
 Запихнул меня в машину и помчался в больницу, которая, слава Богу, находилась в полутора километрах через поле.
 У ворот мы едва не столкнулись с подъезжающей скорой.
Я уже задыхалась и теряла сознание, сердце стучало как бешеное.
 Врач едва успел всадить мне иглу в руку, и я стала на глазах опадать, лицо в зеркале было зелёновато-пепельным.
 Понемногу пришла в себя.
 Меня хотели оставить в больнице, но я дала расписку, что буду сама неукоснительно соблюдать все предписания довольно длительного лечения, которое мне предстояло.
 И впредь, упаси Боже, никогда не позволю себе вводить противостолбнячную лошадиную вакцину.
       К той врачихе из писательской поликлиники я так и не наведалась, а зря. Может, ещё какого-либо литератора спасла бы для потомков.

       Но, пожалуй, самой ужасной из “куриных историй” было моё опрометчивое приобретение полусотни бройлерных цыплят в зоомагазине на Кузнецком.

 Был март, холодно, поэтому пришлось отгородить чем попало часть пространства у печки и запустить туда коричневые и чёрные (которые потом стали серыми) комочки.
Я носилась с ними, как чадолюбивая мамаша (может, проснулся вдруг инстинкт).
 Ночами не спала, готовила им то простоквашу, то просто кашу, то молотые крутые яйца... Сыпала какие-то минеральные и витаминные добавки, меняла каждый час воду...
 Лучше б я родила двойню!

       Поначалу всё шло хорошо, хоть и давили они друг друга – каждый комочек я неутешно оплакивала.
 Наконец, цыплята подросли, на улице потеплело.
Я уже собиралась переводить их на террасу, но тут они начали дохнуть.
 Друг за другом, однако от совершенно разных причин – вот что было хуже всего.
 Ну напала бы куриная чума или ещё какая эпидемия – мало ли что бывает у кур!
Так нет же – одни поносили, другие просто вяло сидели в углу, а потом валились на бок.

 Третьи, только что весёлые, пушистые, вдруг издавали какой-то скрипящий звук, кулдыкались на спину и, подёргав лапками, навсегда затихали.
 Ну а у четвёртых, самых крупных, длинноногих, похоже, съезжала крыша.
 Они начинали приплясывать, носиться, сшибая и давя остальных, извивались в каком-то курином экстазе, пока не падали бездыханными, разделяя участь остальных.

 Я пробовала отсаживать подозрительных и заболевших, кормить и поить с ложечки, класть им грелку – бесполезно.
В конце концов, из пятидесяти осталось только семь.
 Я была на грани нервного срыва.
 Боже, и всё это для того, чтобы когда-либо этих семерых бройлеров, продающихся в любом приличном гастрономе, зажарить и съесть!
       Наверное, это была самая большая глупость в моей жизни.

       Вообще мне здорово доставалось от животных.
 Часто “гуляла” Альма. Её кавалеры всех мастей и размеров ломали заборы, вытаптывали огороды, вызывая справедливый гнев соседей.
 Как-то мы её заперли и уехали на пару дней, а по возвращении оцепенели от ужаса – всё крыльцо залито кровью.
 Только потом догадались, что тут, как и у людей, “ищи сучку”, а кровь эта не человечья, а собачья.
 Пробовали привязывать – ещё хуже, свободолюбивая Альма выла на весь посёлок.
 За свободу она заплатила жизнью – неожиданно появилась спецмашина, что охотилась за непривязанными собаками.
 Соседка прибежала и сообщила, что они схватили и Альму.
 Мы тут же помчались следом, сулили любые деньги, но собак, как нам сказали в милиции, сразу же “усыпляли”.
 Видимо, на шкурки – тогда собачьи и кошачьи воротники и шапки были в моде.

       Так же бесславно, видимо, погиб и мой чёрный кот с преферансным именем Мизер – вместе с десятком других чёрных котов и кошек.
 Это уже кто-то из местных собрал жене на шубу.