*   * 

ПЕСЕНКА УБИТОГО ВРЕМЕНИ:

Убойное вы племя -
Убить хотите время!
Толочь водицу в ступе,
Таская в решете.

У моря ждать погоды -
И месяцы, и годы.
И поспевать за модой,
И строить на песке...

Убить меня желая,
Жизнь всуе прожигая,
Дотла испепеляете.
И вот в нежданный час -

Песок весь истекает,
Стекло запотевает,
Сжимается пружина
И лопается враз…

И стрелки замирают,
Минуты исчезают,
Мгновенья тихо тают,
Впадают звуки в транс,

Секунды растекаются,
И цифры рассыпаются,
И пламя затухает,
И уголёк погас…

Убойное вы племя -
Убито ВАШЕ время.

Ведь я не умираю.

Я убиваю вас!

(1954-55 годы)

       Вокруг всё стало понемногу меняться. Активизировались “стиляги”, коктейль-холлы и прочие атрибуты “загнивающего Запада”.
 Я теперь жила в писательском доме на Лаврушенском, в самом гнезде “золотой молодёжи”. Училась с ними в одной школе.

 Однажды меня пригласили на день рождения, где пили коктейли, танцевали “стилем” и играли в бутылочку.
 Мой первый в жизни поцелуй был омерзительным – будто холодная, липкая, пропахшая вином медуза вползала в рот.
 Я вытерпела, но потом от шока тоже хлебнула лишку. Убедившись, как в том анекдоте, что “вино делает тебя другим человеком, а тому тоже выпить хочется”.

 Короче, в меня вселился бес. Мы с сёстрами-близняшками из параллельного класса, решив после вечеринки прогуляться, шатались по элитному переулку. Чертили на заиндевелом заборе хулиганское слово из трёх букв и помирали со смеху.
       Наутро болела голова, мутило. Я немного отмокла под душем и поплелась в школу. Близняшки, тоже с портфелями, догнали меня.
       - Какая ещё школа, погляди на себя. В “Повторном” - “Мост Ватерлоо”, чуваки билеты взяли.

       Так началась моя богемная жизнь. Прогулы по сердобольным маминым запискам и блатным справочкам. Вечерами – танцы-шманцы с вермутом или портвейном. Утром – кинотеатр Повторного фильма с буфетом, где продавали бутерброды с сёмгой и пиво портер.

 По выходным и праздникам – гудёж в пустых переделкинских дачах.
 Время от времени туда наезжали родители и всех разгоняли, пугая фельетонными санкциями. Которые действительно порой обрушивались на головы “чуваков, чувих и “перерожденцев-предков”.

       Жить в писательском доме было интересно. Доводилось ездить на лифте с Вертинским, Пастернаком, Ахматовой – о прочих подданных советской музы, проживающих в нашем подъезде, уж и не говорю.
 Чаще всего проезжала к себе на третий этаж жена поэта Семёна Кирсанова, красавица Раечка. Всегда в тренировочном костюме и с теннисной ракеткой.
 Потом поэт застукал её на квартире с тренером. Был жуткий скандал, от которого пострадал больше всех пудель Марсик.
Запертый в брошенной разругавшимися хозяевами квартире, без еды, питья и привычных прогулок, он душераздирающе выл на весь дом. И никто не знал, как ему помочь.

       Астрономию, спорт и ледяной душ я забросила. В дневнике появились четвёрки и даже тройки, на душе скребли кошки.

Сладкая жизнь быстро наскучила, но попробуй вырвись, когда “среда обязывает”.
Но чем больше я себя заставляла веселиться, тем становилось тошнее.
 Появился у меня мальчик, который нравился не мне, а моей однокласснице. В то время как её мальчик нравился мне.
 Мы долго думали, что тут предпринять, но так и не придумали. А все вокруг уже давно ходили “в дамках”.
Чувствуя себя едва ли не старыми девами, мы сговорились в один и тот же вечер тоже стать “как все”. Обнялись и отправились на свидания, как на казнь.
 
Чтобы пересилить себя, мне пришлось напиться. Происходившее помню плохо, разве только то, что всё было отвратительно.
 Я глотала вино пополам со слёзами и думала о “её мальчике”, который сейчас обнимает мою счастливую одноклассницу.

       Через несколько лет, когда я уже буду замужем и с годовалой дочкой, мы с моей пассией случайно встретимся в “Ударнике”, на дневном фестивальном киносеансе.
 Он затащит меня к себе “попить чайку” и едва не изнасилует.
 С трудом вырвавшись под клятвенные обещания встретиться в другой раз, я буду размышлять уже в метро, прикрывая разодранный чулок, о странностях и загадках дел сердечных.

 А тогда, посчитав себя наконец-то состоявшейся светской львицей и подивившись человечеству, уделяющему столько времени и сил хрен знает чему под названием “любовь”, я успокоюсь. Перестану подходить к телефону и вообще после школы буду удирать в читальный зал “Ленинки”, где меня никто не сможет достать.

       Обложившись учебниками и редкими книгами, буду грызть “гранит науки” в самых разных областях. Девятый класс, а я ещё не решила, кем стану.
 “Пробовала перо” – стишки, короткие рассказы и даже поэма.
 Выслушав похвалы читателей, опусы обычно тут же сжигала.
 Тянуло меня и к медицине. Ездила в институт сердечной хирургии, помогая ухаживать за обречёнными детишками с синими губами – так хотелось их спасти!
То мыла пробирки в лаборатории великого Демехова где-то на Пресне.

 Но малыши, самые умненькие и красивые, умирали на операционном столе.
 Да и демеховских собак было жаль.

 Дома я теперь почти не бывала. Наскоро обедала в кафе “Прага” сосисками с тушёной капустой и чашкой кофе и спешила то в Ленинку, то к Демехову, то на тренировку в секцию художественной гимнастики. Меня даже зачислили в участники выступлений на будущем московском всемирном фестивале молодёжи и студентов. Но, увы, опять неудачный прыжок и вывих коленки.
 На этот раз, вспомнив, как мне на катке “вправляли кости”, я чашечку на место вправила сама.

       Подошли выпускные экзамены.
 Баковское поместье отчим к тому времени продал и “пошёл в народ”.
 Объявив, что к этому самому народу надо быть ближе, построил дом под Рязанью, в есенинских местах.
 Я по Баковке тосковала, особенно по ледяной дорожке вокруг дома. По своей земляничной поляне и собаке Троллю.

*   *   *
 
Спустя много лет, проезжая мимо этих мест уже на свою дачу, по Киевскому направлению, я почувствовала, как ёкнуло сердце, и попросила мужа свернуть машину на знакомую улицу.

 Вышел охранник и сказал, что хозяев нет дома. Но услыхав, что я здесь когда-то жила, милостиво разрешил глянуть издали на перестроенный дом.
       Странное это чувство – возвращаться в места из прошлой жизни, где тебя уже нет. Что-то кладбищенское.
       - Скажите хоть, кто здесь теперь живёт? – спросила я, зная, что имение несколько раз переходило из рук в руки.
       Поколебавшись, охранник коротко бросил: - Кобзон.
       Потом, смягчившись, добавил, указав на жёлтое здание неподалёку: - А здесь у него студия звукозаписи.
       - У нас тут собачья будка была, - поведала я мужу Борису.
       - Такова се ля ви, – подытожил охранник, давая понять, что экскурсия окончена.

*   *   *

       Семья наша уехала на лето в деревню (к тому времени родилась вторая сестра), а я сидела одна в пустой квартире, отключив телефон, и зубрила.
Квартира теперь у нас тоже была другая, побольше. Мы поменялись с Березовскими с доплатой.
 У Гены Шангина-Березовского, не только студента биофака МГУ, но и композитора, того самого, что сочинит “Царевну-Несмеяну”, собиралась по вечерам шумная студенческая компания.
 Они выходили на балкон наших прежних апартаментов, который располагался через двор как раз напротив моей нынешней комнаты, и орали хором:
       - Ю-ля!
       Я нехотя открывала окно.
       - Иди к нам!
       Я кричала, что мне надо заниматься, что завтра экзамен.
 Но однажды они всё-таки зазвали.

 Это была совсем другая публика, не то что наша прежняя тусовка. Хоть и постарше, но куда интереснее. Вели интеллектуальные беседы, сочиняли песни и просто стихи:

На перекрёстке двух тропинок
Ушла нога в подводный ил.
Смеялся дятел-черноспинок,
И ель трухлявую долбил...

  Особенно ошеломил меня Володя Познер. Прибывший из самой Америки и неправдоподобно красивый.
 Я ещё больше помрачнела и сбежала.

       Так не плачь, не грусти, как царевна Несмеяна,
       Это глупое детство прощается с тобой…

Из книжки-фишки "Найди Тайну"(по мотивам "Лунных часов")
Рисунок автора.

*   *   *

Убойное вы племя -
Убить хотите время!
Толочь водицу в ступе,
Таская в решете.

У моря ждать погоды -
И месяцы, и годы.
И поспевать за модой,
И строить на песке...

Убить меня желая,
Жизнь всуе прожигая,
Дотла испепеляете.
И вот в нежданный час -

Песок весь истекает,
Стекло запотевает,
Сжимается пружина
И лопается враз…

И стрелки замирают,
Минуты исчезают,
Мгновенья тихо тают,
Впадают звуки в транс,

Секунды растекаются,
И цифры рассыпаются,
И пламя затухает,
И уголёк погас…

Убойное вы племя -
Убито ВАШЕ время.

Ведь я не умираю.

Я убиваю вас!

С Патриархом всея Руси Пименом.


(первая половина восьмидесятых)

  Ещё одна замечательная история – про Артура с царской фамилией Скавронский (из рода Скавронских была императрица Екатерина).
 Его отец, Генрих Антонович, был основателем нашего посёлка, уважаемым человеком.
А вот сын спился.
Потерял работу, семью, отбыл срок за кражу и проживал на даче покойного отца.
Промышляя то несложными работами на участках (трудился он с ленцой, да и здоровье подкачало), а больше – грибами.
Это он любил, знал все заповедные места. Притаскивал, бывало, полную корзинку, признавая расплату лишь спиртным.
  А дашь деньгами, – всё равно в винный отдел отнесёт.

  С Артуром мы подружились. Я его подкармливала – был он жутко худой.
И, само собой, затевала разговор о вечном.
  Как-то Артур поведал вот какую историю:

  Однажды до того он допился, что услыхал, как за стеной (он тогда половину дома уже продал за долги) какие-то тёмные личности договариваются его сжечь.
Артур стал их просить не разводить дома костёр – я, мол, лучше сам повешусь.
  Иди, - согласились - вешайся.
Артур отправился в сарай, нашёл верёвку.
Мыла не нашёл, плюнул, натёр верёвку слюной.
Привязал к чему-то там наверху и повис.

- И тут я увидел Бога.

- Кого-кого?

- Бога. Ну как на иконах, с длинными волосами, красивый такой, в сиянии.
  Я было к нему... А он руки вскинул, а потом ка-ак опустит...
  Ну, я и загремел – верёвка оборвалась.
Лежу, отдышался – канат будто перепилен. А ведь толстенный, машину из грязи вытягивали...
   А эти гады опять – вешайся по новой, а то спалим.
   Но Бог-то меня к себе не берёт...
  Я уж понял – никак нельзя помирать. Собрал ноги в руки да как рвану к станции.   Впрыгнул в электричку, трясусь, чую – они в соседнем вагоне.
  Ну, я тогда подсел к одному майору, до Москвы добрался кое-как и прямиком в ментовку.  Спрячьте, говорю, от душегубов.
Менты попались хорошие, не били. А утром выпустили. Даже закурить дали.
Как ты думаешь, почему он верёвку перепилил?

  - Кто?

- Да Бог! Какой ему резон, чтоб я тут небо коптил?

Я предположила, что Господь его любит и дал время спасти душу. Потому что “в чём застану, в том и судить буду”.
А “пьяницы Царство Божие не наследуют”.

  Артур ответил, что вообще-то он к Богу со всем уважением. Но верит больше в Богородицу.
  Когда собирает грибы, всегда просит, чтоб послала побольше белых или опят.
Что мать его втайне покрестила и учила молитвам.
  А свой крестик пришила к лифчику и молилась на ночь под одеялом. Потому что отец был не только атеистом, но и партийным.
И мол, конечно, надо бы сходить в церковь.

  Вот пишу и вспоминаю, сколько их говорило эти слова незадолго до смерти.
“Надо бы сходить в церковь”...
Местные супруги-алкаши со странной фамилией Вичкаповы всё собирались собирались...
Потом Катя умерла, но мужа Николая, пережившего её на пару лет, я несколько раз видела на службе.
  Была ещё пожилая женщина, которая остервенело рвала сорняки в канаве и пожаловалась мне, что “сердце барахлит, а всё никак до храма не доберётся”...
Назавтра её увезли с обширным инфарктом.
Навеки.

    Был совсем молодой парень, уже в перестройку, богач и красавец.
Продал на снос купленную дачу, ещё вполне приличную, и одним из первых в посёлке стал на её месте строить кирпичную фазенду.
  Кстати и прежний хозяин снесённой дачи плохо кончил – выращивал на продажу алые гладиолусы “Оскар”, не зная продыху...
Всё ради сына Володьки, который однажды нырнул по пьянке в пруд и не вынырнул.
А отец с горя зачах.

Голубоглазого хозяина фазенды тоже звали Володей.
И он на моей памяти принимался то за цветы, то за перепродажу автомобилей...Потом купил два катера, продал...
Затем в упоении строил свои хоромы, часто жалуясь, что в Москве всё надоело. Что мечтает жить за городом и размышлять о вечном, гуляя в лесу с собакой.
В последний раз “о вечном” мы с Володей перекинулись парой слов возле кирпичного забора.
Вилла уже была отстроена, рабочие возводили ограду, а хозяин отдавал им распоряжения и пытался с кем-то связаться по мобильнику.

Мобильник я лицезрела впервые и остановилась узнать, с чем его едят и сколько эта игрушка стоит.
А Володя спросил меня, когда ближайший церковный праздник, и посетовал, что никак не выберется в храм - всё дела.
Но сейчас стройка практически закончена и уж теперь-то...

  Его искали несколько дней.
Останки обнаружили внутри дотла сгоревшей дорогой иномарки.
Несчастный случай или разборки – до сих пор покрыто мраком.
А на фазенде с бассейном и кинозалом поселился володин друг. С его красавицей-женой из ансамбля “Берёзка”, его дочкой Алиной, его тёщей и его собакой Назаром.
  Мы с Володей ещё когда-то спорили, стоило ли псу купировать уши.

Жили-поживали, но как-то Алексей уехал в Египет (он увлекался подводной охотой), где его какая-то местная ядовитая тварь тяпнула в ногу.
Срочно вернулся, началось заражение крови.
Сначала лишился ноги, затем жизни.
Такие дела.

Но с Артуром, как и с Сашкой, вышло иначе.
Хоть в храм обладатель царской фамилии после моих увещеваний не побежал.
Да и я, помятуя, что насильно в рай не тянут, больше разговор на эту тему не поднимала.

Правда. Ничего, кроме правды.