Плакат из Интернета

(1985 год)

 Начало смутного времени под названием “перестройка” вспоминается как череда странных новостей и событий...
То шокирующих, то, вроде бы, незначительных, но так или иначе возвещающих (я это мистически чувствовала) о некой грядущей катастрофе.
Как тихие сполохи зарниц в ту душную летнюю ночь, когда я спешила от станции домой, молясь – только бы успеть!
  Но куда бежать из собственной страны, на которую невесть откуда надвигается землетрясение?
Разве что по-собачьи выть да лаять…

  Хуже всего, что почти все вокруг, во всяком случае, домашние, знакомые и соседи или ничего не замечали, или, ликуя, приветствовали “свежий ветер перемен”.
Которые вершил симпатяга с кровавой отметиной на лысине.
  “Что они творят?” – эта мысль всё чаще принуждала меня выползать из “астрала” и мучительно искать хоть какое-то приемлемое объяснение и оправдание происходящему.

Перемены, безусловно, были необходимы – кто ж с этим спорил!
Застой, идиотизм, мертвечина, разложение, перерождение и всё такое.
И властей, и народа, потому что “рыба тухнет с головы”.
Но нужно было укреплять, завинчивать, расставлять повсюду новые кадры...
И лишь затем, имея чёткий позитивный план, осторожно отпускать гайки, давая людям инициативу.
Менять не главный курс, а команду, которая бы этим курсом следовала.

Но вместо этого...

  Однажды вечером привычно включила “Свободу” – её уже перестали глушить.
“Горбачёв позвонил в Горький Сахарову и сказал, что тот может вернуться в Москву!"   
  Балерине Наталье Макаровой, невозвращенке, разрешили посетить родной Ленинград.
“Это фантастика, я не верю до сих пор”! – воскликнула балерина”.

  Вроде бы ничего такого, мир не перевернулся.
Но для меня, сидевшей в кресле со стареньким ВЭФом на коленях, он именно “перевернулся”.
Что-то случилось со временем...
Оно вдруг с бешеной скоростью промоталось передо мной вперёд, как на кассете.
И в этом беспорядочно-визгливом хаосе будущих событий я каким-то глубинным оком прозрела и крушение страны, и всеобщие раздрай, ложь и предательство.
И грязные кровавые лавины – то ли природные, то ли символические.
И жуткие кривляющиеся маски из ночных кошмаров, и вакханалию обнажённой плоти, и серые лица побирающихся детей…

  - Что с тобой? – Борис тряс меня за плечи.

  Я сказала, что увидела будущее и что оно ужасно.
  Но всё ерунда, потому что такого не может быть.

- Чего “такого”?

- Будто русских станут гнать из других республик, а Черёмушки потребуют суверенитета от Москвы.

  Это были самые оптимистические из “прозрений”.
Но я от них отмахнулась, - мало ли что привидится в полнолуние! Этого не может быть никогда.
  И до последней минуты, когда самое мрачное и невероятное стало сбываться, прятала голову под крыло.

  Да и что я, без пяти минут пенсионерка, давно оторвавшаяся от светской и вообще мирской жизни, могла сделать?
Новые батюшки, к которым обращалась с вопросами и недоумениями, мои тревоги не разделяли, рекомендуя спасать себя и семью, поститься и молиться, положившись на волю Божию.
  К тому же, стали ремонтироваться и открываться храмы, разрешили печатать религиозную литературу, крестить младенцев...
То есть надо бы однозначно возносить Богу хвалу.
Даже поговаривали о возможности восстановления храма Христа Спасителя, что само по себе звучало как дивная сказка.
Я в восторге пожертвовала на эту мечту тысячу рублей.
Никогда б не поверила, что через десять лет храм действительно восстановят.
А ещё более не поверила бы, что ни разу у меня не появится желание зайти туда.
  Что, проезжая мимо на троллейбусе, буду разглядывать его с холодным интересом, как музей, макет – и только.

  Да и лично у меня в конце восьмидесятых-начале девяностых повода для уныния не было.
Дома всё более-менее спокойно, книга продвигается - благо окрылила надежда её опубликовать.
В Польше в 89-м впервые издали “Последний эксперимент” отдельной книжкой.

Неплохо теперь зарабатывалось и на цветах - тут я стала уже почти профессионалкой и постепенно перекочевала с вокзала на рынок, поладив с царящими во фруктово-цветочных рядах азербайджанцами.
  Нам, двум-трём русским “дачницам”, дозволено было торговать, как они говорили “ромашками”. К коим причислялись и тюльпаны с нарциссами, и георгины с гладиолусами, и астры с “дубками” - мелкими хризантемами.
Строгое табу лежало лишь на розах, даже со своего сада, на каллах, на крупных привозных хризантемах и прочем “серьёзном” товаре.

  Вокруг продолжало твориться что-то несусветное – исчезали с прилавков самые привычные вещи – мыло, сахар, сигареты, или, страшно сказать, сама водка.
  Появились талоны, длинные очереди с перебранками и драками. Потом прилавки и вовсе опустели.
Никто ничего не мог понять.
  Вернувшись с рынка, я кидалась к ящику за газетами и к телевизору.
Стыдно признаться, но в то время занимал меня, в основном, вопрос финансовый – на сберкнижке лежало 15 тысяч, в то время сумма немалая, заработанная, можно сказать “потом и кровью”.
  Насколько я поняла, слушая и читая всяких “экспертов”, трудовым моим сбережениям грозила серьёзная опасность.

  Между тем, хоть цветочно-рыночный сезон и заканчивался, было ещё много неотложных дел в огороде, посадка луковичных и всё такое.
В общем, “созрела” я лишь к ноябрю – пошла в сберкассу и забрала весь вклад, оставив на счету трёшку.

  Это было по тем временам весьма “круто” – никакой паники вокруг.
Рыбки плавали себе в пруду, увиливая ловко от наживок и сачка – мол, всё равно слабО всех поймать.
“Простейшей как мычание” мысли, что из пруда можно просто выпустить воду и побросать съедобное содержимое дна на сковородку, ни у кого не возникало, – граждане ещё верили власти.
  Мои попытки поделиться опасениями с домашними и знакомыми вызывали в лучшем случае усмешку, а то и негодование – как же такое может быть?
  Наоборот, сейчас как раз за всякое номенклатурное жульё возьмутся, чтоб людям лучше жилось.
Ну не сразу как в Америке, так пусть хоть как в Финляндии.
Все пребывали в какой-то эйфории, будто на воландовском сеансе магии с грандиозными разоблачениями и даровым забугорным ширпотребом.
Скопом проклинали “засидевшихся коммуняк” и жаждали от новых слуг народа халявных червонцев с неба.

  Пришлось выбираться из финансового аквариума в одиночку, причём весьма доморощенным способом. Поскольку доллары тогда покупать было рискованно, а к золоту и антиквариату, как к предметам роскоши, у меня выработалось стойкое табу за годы добровольного отшельничества.

Короче, я не придумала ничего лучше, как каждое утро ездить к открытию в ГУМ, где ещё выбрасывали к концу года “дефицит”. Занимать сразу несколько очередей, исписывая руки чернильными номерами.
Набивать покупками пару дорожных сумок и рюкзак через плечо и затемно тащиться домой на электричке по осенней хляби, страшась разбойников.

Бог миловал, хотя это “спасайся, кто может” продолжалась не менее двух недель.
Я скупала всё подряд: постельное бельё, лён, хлопок, ситец, всевозможные импортные ткани...Дефицитную посуду, часы, электронную бытовую технику, включая компьютер, - им мы тут же расплатились с другом из Чехословакии, к которому как-то ездили гостить.

Сваливала в сумки французские духи и турецкие кремы для бритья, отечественную перламутровую губную помаду и тени для век, кассеты для видака и магнитофона, мельхиоровые позолоченные ложки, меховые шапки и воротники.

  В ГУМе, как всегда, было много приезжих, граждане сметали с прилавков всё более-менее стоящее.
Однако никакой паники.
Мелькали одни и те же лица – и спекулянты, и просто охотники “разжиться дефицитом”, который обычно выбрасывали в конце года.

Я приобрела здесь знакомых – вместе было легче “держать” сразу по несколько очередей.
   
  Ну и, само собой, “митинговала”, предрекая, что ничего путного от свежего ветра перемен не жду. Поэтому надо покупать “ва-банк” и при этом спешить, потому что “через полчаса вашей даме будет сто лет”.
И опять мне никто не верил, поднимали на смех. А однажды чуть не поколотили как недобитую коммунистку, проникшую в светлые демократические ряды покупателей, чтоб сеять панику.
Я обозвала баб “клухами” и ретировалась с авоськой “печени трески”, цена которой вскоре подскочит во много раз.

  Спустя полгода встречу в метро одну из “клух”.
Она заключит меня в объятия и воскликнет, что всю дорогу обо мне вспоминает и клянёт себя, что тогда не послушалась.
Попросит прощенья, ежели обидела, и шепотом поинтересуется, откуда я всё знала, какая такая у меня лапа в верхах.
  И даст свой телефончик – ежели что ещё пронюхаю об ихних вероломных замыслах, чтоб не помнила зла и предупредила.
Хотя, впрочем, спасать лично ей уже почти нечего – плакали денежки на квартиру.

  Под занавес я приобрела в коммерческом ларьке джинсы и турецкую кожаную куртку.
Куртка стоила, как сейчас помню, три тысячи.
Примерять пришлось в закутке, у меня от волнения руки не слушались, купюры рассЫпались.

Подбирала их в страхе, что продавец огреет сзади по башке, а труп запихнёт в одну из пустых коробок. Чтоб к ночи вывезти куда-нибудь на свалку, оставшись и с моими тремя тысячами, и с турецкой курткой.

  Новоиспечённым буржуям я не доверяла.

Обошлось.
Итак, оказавшись без гроша и с грудой распиханного по шкафам и углам “дефицита”, я стала приставать к Борису, у которого тоже было кое-что на книжке, с предложениями помощи, пока его финансы не спели романсы.
  Надо сказать, что мой супруг был, пожалуй, единственным человеком, который, хоть и часто роптал, и крутил в мой адрес пальцем у виска, в конечном итоге всё же оказывался попутчиком.

  Короче, он вручил мне три своих тысячи и пришлось потолкаться в ГУМе ещё пару дней.
Полторы тысячи мой благоверный утаил, за что впоследствии и поплатился.

  Оставались ещё облигации так называемого “золотого займа”.
Мы отправились в ту самую сберкассу, где я оплачивала когда-то штраф за лишние метры, и получили взамен облигаций энную сумму.
На которую в ближайшем магазине мы купили пару больших картонных коробок с красными пачками индийского чая по 36 рэ за пачку.

  Это у меня врождённое. Помню номера машин, телефонов и цены.

  А вскоре всё грохнулось.
Жидкость из водоёма выпустили, рыбками закусили и вновь наполнили водой, накидав других наживок – всяких там ваучеров и “полей чудес”.
Где господ-товарищей призывали закапывать оставшиеся золотые, суля наутро обросший червонцами куст.
Было совершенно ясно по размаху телевизионной и газетной рекламы, что за мелкотой типа Алисы и Кота стоят новые хозяева Кремля.
Карабасы-барабасы, которые не замедлят, в свою очередь, ободрать раскатавших губы котов и Алис вместе с толпами Буратин и прочих кукол.
Но об этом ниже.

(1971 год)

       Итак, у нас теперь была квартира, машина и гараж – для полного счастья не хватало только дачи. Если квартиру мы заимели благодаря “счастливому” покрывалу за номером 565 484, а антиквариат – кузнецовскому камину, то дачу я стала искать для приблудной рыжей собаки Альмы.

       Альма была с ошейником – кто-то бросил её на немчиновской автобусной остановке. Она бродила по деревне, заглядывая в глаза прохожим. В неё швыряли камнями и палками – (вдруг бешеная?), гоняли люди и местные собаки.
 Она отбегала с визгом, писалась со страху, но продолжала верить в человечество и заглядывать в глаза, как бы говоря:
 - Простите, я знаю, что мой дом совсем не здесь. Но где же он, где?

       С этим немым вопросом она обратилась и ко мне и, видно, почувствовав слабинку, которую я тщетно попыталась скрыть, поплелась за мной.
 Я шла, не оглядываясь, но знала, что Альма идёт следом, и что это – судьба. Её и моя.

 Почему “Альма”? – она даже не сразу стала отзываться на эту кличку. Просто у меня в детстве была собака Альма – не рыжая, а белая. Которая пропала и вот теперь нашлась.

       Хозяйка Маруська ни о какой Альме слышать не желала и была права. Её мучила астма - аллергия на собачью и кошачью шерсть. Причём приступ начинался от одного собачье-кошачьего вида.
 Альма оказалась на редкость умной. Пока Маруська была на работе, спокойно разгуливала по участку, лаяла на чужих. Однако к шести, когда хозяйка должна появиться, забивалась под куст крыжовника и ни гу-гу всю ночь.
 Но однажды всё-таки попалась – в выходной, когда Мария Кузьминична пришла из церкви. Был жуткий скандал: или девайте эту гадость, куда хотите, или съезжайте.
 Пришлось нам садиться в машину и везти Альму на Оку к маме, где она прогостила до конца лета. Там, как обычно, уже отдыхала и Вика.
Теперь мы регулярно наведывались к ним – не столько к Вике, за которую были спокойны, но к Альме – привозили собачью еду и пытались где-то пристроить.
 Последнее оказалось невыполнимым. Один мужик показал нам привязанную у крыльца шавочку величиной с кошку и сказал, что и эта в прошлую зиму едва не сдохла с голоду. Да и кобели, когда течка, огород топчут…
       С продуктами тогда в деревне действительно было туго - хрущёвские эксперименты... Вермишель и крупа, что мы привозили для Альмы, кончались мгновенно – ими питалась вся семья.
       Осенью мы доставили Альму в Москву и поселили при гаражном кооперативе вместе с другими охранными собаками, изрядно умаслив сторожа.
Наша лоджия выходила как раз на гаражи. Оттуда я звала Альму, и она летела через дорогу и через двор к нашему подъезду.
 Я спускалась, мы садились в лифт, я её кормила и снова выпускала во двор, потрепав по шее:
       - Иди, Альма.
       И она послушно возвращалась на гаражи. Иногда останавливалась возле пивного ларька, садилась возле стойки, от которой вкусно пахло курицей, колбасой, воблой, и протягивала лапу.
 Растроганные пьяненькие мужички бросали ей кто что. Однажды мой Борис застукал её за этим попрошайничеством и не знал, восхищаться ему или возмущаться.
       А я подумала, что так долго продолжаться не может – собаке нужна дача. Кстати, почему только собаке?
       И стала читать и писать соответствующие объявления.

       Разброс цен в то время был примерно от пятисот рублей до пятнадцати тысяч. Наверное, попадались и дороже – просто я к хоромам не приценивалась.
 Собственно, никаких таких “тысяч” у нас вообще не было – предстояло копить и копить, чем я и занялась, подрабатывая сценариями и перепродажей антиквариата.

 Самым трудным было оформление. Садовые домики и дома в деревне продавать не разрешалось, люди пускались во всевозможные хитрости.
 Например, когда отчим продал свой дом на Оке директору автобазы, тот дал председателю обязательство участвовать в жизни колхоза – то ли снабжая хозяйство запчастями, то ли списанными машинами – точно не знаю.
Но такие сделки были весьма ненадёжными, на птичьих правах – начальство менялось.
 Искали лазейки – кто оформлял доверенность, кто прописывал в деревне старую бабку, кто совал взятку. Чем дальше от Москвы и от железной дороги, тем дешевле.
 Один позвонивший по объявлению предложил мне купить на двоих дом в Чехове – по двести пятьдесят с носа. Рубленый дом под Рязанью - с хлевом, вишнёвым садом и пятнадцатью сотками стоил тысячу
.
       Последний мой сезон в Немчинове начался странно – я вдруг ни с того, ни с сего завязала с куревом. Приехала на пасхальной неделе отдать хозяевам задаток, посидели, выпили, вышла подымить.
 Была дивная апрельская ночь, - ясная, с лёгким морозцем, но в воздухе уже вовсю пахло весной – не надышишься.
 И подумалось – вот сейчас задымлю и всё волшебство уйдёт…
Сунула сигарету назад в пачку, перекрестилась на звёздное небо и мысленно взмолилась:
 -  Господи, если ещё хоть раз закурю, покарай меня страшной карой”.

     Уже на автобусной остановке по дороге домой привычно потянулась за пачкой и ужаснулась: что же я наделала!
И дома пальцы без конца хватались за сигарету, но я тут же со злостью складывала из них сама себе кукиш. Главное, никак не могла понять, что заставило меня такое отчебучить.

 Но настоящий кошмар начался на другой день – не могла ни есть, ни работать, ни отвечать на вопросы – буквально лезла на стенку.
 Уговаривала себя – плюнь, закури, Господь простит - ну чего не сорвётся с пьяного языка!
 Однако страх был сильнее.
 Недели через две полегчало, появился волчий аппетит, прибавила несколько килограммов. Но до сих пор часто снится, что курю, и с удовольствием вдыхаю дым, когда смолит кто-то рядом.
       Это лето в Немчинове (72-й год) было сухим и жарким, горели торфяники, даже до нас доходил смог пожарища. Я не вылезала из речки, которая была непривычно тёплой и не освежала.
 Альма по-прежнему жила на гаражах, ожидая, пока мы купим для неё поместье. Кормила её свекровь, всё так же клича с лоджии.
       Я предчувствовала, что больше сюда не вернусь – в 73-м (мой год Быка) что-то в нашей с Альмой жизни должно произойти.

ВОТ БЫЛА БЫ ИЗАНИЯ…

(из газет)

ТЕХНИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС НА ЗЕМЛЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ

“Человечество – на энергетической игле. Готовить пищу, обогревать жилище, передвигаться по планете мы можем, только сжигая топливо, которого в недрах всё меньше, его добыча всё опаснее для здоровья планеты.
 Мы начинаем осознавать тупик, в который сами себя загнали.

Загнивает вода в крупнейших реках, перегороженных плотинами, тонны канцерогенной сажи, выбрасываемые ТЭЦ, оседают в наших лёгких, АЭС превратили людей в заложников “мирного атома”.
Мы начинаем привыкать к неизбежности конца света – фактического самоуничтожения.

Между тем десятки создателей новых теплогенераторов, не требующих сжигания топлива, доказывает возможность исцеления от энергетической наркомании.

Олег Грицкевич ещё в 70-х отыскал принцип бестопливного обогрева.
Но лишь в 1991 году после закрытия атомной станции Армения построила теплогенератор по картинке из журнала “Техника молодёжи”.

 Воду, крутящуюся в “бублике”, искусственно ионизировали с помощью радиации. КПД превысил 100%. “Бублик” диаметром чуть больше двух метров отапливал посёлок в течение шести с половиной лет.
 До тех пор, пока местные военные, стремясь раскрыть секрет, не растащили установку.

Вот как объясняет “чудо” академик Грицевич:
 - Молекула воды имеет пространственную структуру в форме пирамиды Хеопса.
 Один куб. сантиметр воды содержит миллион молекул.
 При давлении в трубе 10 атмосфер вихрь, закручивающий воду, ломает пирамидки молекул, атомы водорода и кислорода расползаются.

 А когда они снова слипаются в молекулы, выделяется энергия.
 Я называю эту энергию атомной – только не путайте её с ядерной энергией.
 Один литр сверхчистой воды, обходящийся всего в 19 рублей, способен дать один киловатт атомной энергии”.

Банановые рощи на Чукотке.
 Для академика Грицкевича это ближайшая перспектива развития нашего общества при глобальном потеплении.
По его патенту, передвижная электростанция мощностью 2-3 тысячи киловатт монтируется в морском контейнере и устанавливается на платформу КРАЗа, можно также сбросить её с вертолёта в любой самый глухой уголок сибирской тайги или таймырской тундры (очень ценно для Изании – Ю.И.).

 И 20-25 лет такая электростанция в автономном режиме сможет освещать и отапливать города, заводы, плантации, фруктовые сады в зоне вечной мерзлоты.
“Бублики” хоть сегодня можно собирать на конвейре и навсегда забыть о дорогостоящих линиях электропередач, о зимнем завозе мазута на крайний Север.

Подобные электрогенераторы для судов уже устанавливаются в Южной Корее.

Другой патент Грицкевича рисует нам глобальную сеть скоростных железных дорог: вдоль хребта Кордильеров через обе Америки; через Берингов пролив и всю Россию.

 Новый Транссиб почти по прямой пересекает Евразию, уходя в Западную Европу; южные ветки отходят от магистралей в Китай, Индию, Индонезию и Сингапур, Африканская ветка достигает мыса доброй Надежды (мечта Изании – Ю.И.).

Назвать эту сеть железнодорожной – просто отдать дань традиции. Ничего общего с рельсами и шпалами она иметь не будет.

 Нижняя часть поезда представляет собой бетонный полуцилиндр, а “рельсы” – полукруглую бетонную канаву.
В зазор между полуцилиндром и канавой вентилятором нагнетается воздух.
Поезд разгоняется до 850 километров в час двумя пропеллерами (один на носу, другой в хвосте) или газотурбинным двигателем, которые подпитываются от электрогенераторов “бубликов”, установленных на том же поезде.
 От Анадыря до Москвы такой суперэкспресс домчит за одну ночь.

Стоимость глобальной транспортной сети Грицкевич определил в 2,4 триллиона долларов. Примечательно, что уже сегодня эти инвестиции готовы предоставить и США, и Тайвань, но каждая страна по отдельности и всю сумму целиком: ведь ожидаемые прибыли просто фантастичны.

Кстати, бетон для глобальной сети – предмет отдельного патента Грицкевича.
 Чтобы выдержать динамические нагрузки реактивных поездов, нужен бетон удельной прочности 2000.
 Понтоны из такого бетона размерами полкилометра на километр могут устанавливаться посреди морей и океанов. Автострады будут пересекать планету по кратчайшим расстояниям.

Собранные по несколько штук, такие понтоны сформируют искусственные материки любой площади. Они смогут дрейфовать по океанам, поддерживая заданный климат.

Искусственный грунт и опреснённая в сколь угодно большом количестве морская вода (с помощью тех же вихревых генераторов) позволят превратить новые континенты в гигантские оазисы.
 Забудется понятие перевозки продуктов: любой кусок искусственной суши легко прокормит обитающее на нём население.

Место двигателей внутреннего сгорания и электрогенераторов займут бочки водоизмещением 200 литров, каждая из которых четверть века сможет автономно питать энергией целый микрорайон.

Проблема реализации этих проектов примерно та же, что с внедрением тепло и электрогенераторов на закрученной воде.

 У нас энергетическое ведомство допустит “водогрейки” только через труп своего главного менеджера.
А в мире глобальную сеть будут торпедировать владельцы авиакомпаний: ведь после строительства “бетонки” самолёты могут стать устаревшей рухлядью. Кто же допустит глобальное банкротство гражданской авиации!”

Ю.И.: - В общем, “Съисть-то он съисть, да кто ж ему дасть”.

*   *   *

УНИТАЗЫ ИЗ ЗОЛОТА

“Золото как мировой эквивалент недевальвируемых денег сохраняется в цене только из-за его относительной редкости в природе и дороговизны его добычи.

Один из патентов Грицкевича позволяет получать любые металлы (золото даже не самый ценный из них: например, рений раз в десять дороже) в нехитром реакторе, используя холодный ядерный синтез киевского изобретателя Бориса Болотова (о нём мы уже рассказывали на нашем форуме – Ю.И.).

 При добыче цветных металлов остаются горы шлака, содержащие окислы меди и олова. Из них в реакторе можно получать дешёвое золото.

Грицкевич уже привозил в Дубну сплав, содержащий 14 граммов вещества, которого нет в таблице Менделеева, (с порядковым номером 136).

 Болотов доказал: все элементы состоят из металлического водорода, их может быть по меньшей мере 10 тысяч. Вот Грицкевич и подбросил один из них”.

2003-06-26

*   *   *

Олег:
 - Вы писали: “Пустые развлечения, роскошь и вредные привычки Изания из своей сферы деятельности сознательно исключает, оставляя всевозможную “дурь” и непотребства попечительству “ветхого” мира”.

Вот тут хотелось бы поподробнее. Как вы будете делить нормальные развлечения и пустые? Вопрос очень спорный.
 Судя по религиозным текстам вначале – попавшие к вам в организацию лишатся радостей жизни”.

2003-06-21

Андрей:
 - Тут вся штука в том, что всё, неподходящее Изании, само отвалится.

Ему изанский способ жизни неинтересен.

А если этот способ кому из, например, секты, понравится, вполне возможно, что он как раз от своей секты отойдёт.
 Потому что получит взаимопомощь и понимающую окружающую среду без сектантских заморочек.

2003-06-23

*   *   *

 

БЫЛ МЕСЯЦ ИЮЛЬ

Грех не под нож, а в карантин.
Не тащи свою “атипичку” в массы!

Олег:
 - Как вы будете делить нормальные развлечения и пустые?

Ю.И.:
 - Мы предоставим это решать самому члену Изании.
 (Предполагаются: 1. Попутчики, 2. Кандидатский этап и 3. Несколько ступеней восхождения).

Андрей прав.
 Полагаем, что коли ты выбрал этот путь, то странно тащить в гору непосильный рюкзак излишней собственности, мучиться с бодуна, заводить гарем и т.д. Тогда зачем было огород городить?
 Чтобы “что-то в жизни совершить” нужны силы, здоровье, расписанное по минутам время и целеустремлённость. Если ты, конечно, не гений.
 Но даже Пушкин в свои тридцать с хвостиком писал: “Давно, усталый раб, замыслил я побег”. То есть “раб страстей”.
 От них, родимых, побег.

А запреты содержатся в приложенной к человеку инструкции свыше (в заповедях), и в индивидуальных медицинских рекомендациях.
 Но Изания, повторяю, предоставит каждому лично решать эти вопросы наедине с Создателем (или собственной совестью) – кто во что верит.

Наша цель – проявить светлое, творческое начало в человеке, лишь этой стороной мы будем заниматься, взаимно друг друга поддерживая и финансируя.

 Тёмная же изнанка пусть останется вотчиной “ветхого мира”, из которого мы хотим “выйти”, постепенно отвоёвывая себе сторонников.
Для нас Чайковский – создатель Первого концерта и Пятой симфонии, а не сексуальный извращенец.

Но как всё же быть с “изнанкой”?
 Грех (нарушение Инструкции) – в компетенции свободного диалога каждого с Богом, мы не в состоянии ни отменить, ни запретить грех, но рассматриваем его, как болезнь, разрушительную и заразную.

 Поэтому внутри Изании мы просто переводим его с витрин и улиц в карантин, в виртуальное подполье индивидуального пользования, где ему и надлежит быть и где он причинит вред разве что самому больному.

 Разумеется, с табличкой: “Изания предупреждает, что это вредит вашему здоровью”, и с лечебными программами для желающих исцелиться.
 Тут основное правило Изании: “Не соблазни”! Особенно “малых сих” - детей и молодёжь.

Об этом подробно рассказывается во втором томе “Дремучих дверей”.
 Специальные программы, разработанные учёными и врачами, позволят “озабоченным” удовлетворять свои нетрадиционные потребности наедине с мониторами и приборами, а не бегать по улицам в поисках девочек, мальчиков, наркоты, а то и крови.

 Это, конечно, не идеальный выход, просто из двух зол выбирается меньшее.
Но ежели кто придумает лучше, ждём-с предложений.

А в остальном, прекрасная маркиза, делай, что хочешь, но конспиративно, чтобы твоё поведение не дискредитировало Изанию и не вредило делу.

И ещё одно правило: мы не должны средствами Изании подпитывать Вампирию, все эти казино, порно и нарко бизнесы, не поддерживать их “дурь”.
 Иначе зачем мы?

2003-07-02

 

НА СНИМКЕ:    Ю.Иванова - вторая справа в первом ряду, рядом с директором Курсов М.Маклярским (сценарист фильма "Подвиг разведчика" и непосредственный участник той операции).
       Во втором ряду крайний слева - Ю.Клепиков (сценарист фильмов "Ася Клячкина", "Мама вышла замуж" и др.). Там же из известных - Сергей Потепалов, Илья Авербах (режиссёр фильмов: "Чужие письма", "Монолог", "Объяснение в любви", "Голос" и др.
 Руководитель Театра на Никитской Марк Розовский, Максуд Ибрагимбеков, Нина Семёнова, Михаил Блейман (фильм "Великий гражданин"), Гаррий Дубровский.

       В третьем ряду - Димитрий Жуков (отец нынешнего Александра из Правительства), украинский поэт Иван Драч (РУХ), Анар Рзаев, Анатолий Ромов, Д.Ольшанский ("Дом, в котором я живу"), писатель Алесь Адамович, Эрлом Ахвледиани.
 И другие "таланты" со всего Союза.


(1962-64 годы)

       Это были чудесные два года.
 Занятия проводились в Доме Кино на Воровского (впоследствии театр Киноактёра) – как раз напротив ЦДЛ.
Ежедневно – просмотр лучших советских и зарубежных фильмов. Лекции, которые читали нам Михаил Ромм, Трауберг, Блейман, Виктор Шкловский, Бондарчук. А также учёные, философы, эстетики, зарубежные гости.
 Помню встречу с драматургом Эдвардом Олби, со Львом Ландау, с Александром Пятигорским, который теперь, кажется, преподаёт в Лондоне.
 Если не ошибаюсь, именно про него будущий режиссёр Илья Авербах (сам, по моему разумению, очень умный), рассказал такую байку.
 Что якобы однажды был “третьим лишним” в споре этого самого Саши Пятигорского с таким же “гением” на какую-то заоблачную тему (ну, вроде как о дифференциале поэзии Пушкина), из которого не понял ни слова.

 Дело кончилось тем, что Пятигорский возмущённо заявил оппоненту:
 - Нет, старик, на таком уровне я разговаривать не намерен.
 И увёл Илью в буфет.
       Много лет спустя я слушала выступление Пятигорского по “Свободе”. Вроде что-то поняла.

   *   *   *

Совсем недавно в МК прочла некролог под заголовком: "Он учил нас думать". Профессор-философ Лондонского университета, литератор, филолог.
За последний роман был удостоен премии Андрея Белого.

 Привожу его примечательные ответы на вопросы корреспондента МК в последнем интервью:
- В чём главная проблема современной политики?

- Все главы государств риторически безграмотны.
Послушайте их выступления. Это речи не политиков, а недоучившихся второгодников.
 С такой риторикой в Древнем Риме их моментально бы освистали. Кто бы их стал слушать?

 Не надо мудрецов, не надо вершин риторики. Но говорить надо уметь!

Верхи просто не в состоянии сформулировать свою идеологию! Им не хватает культуры.

Это Сталин одно из своих последних 40-минутных выступлений готовил 17 дней - день и ночь.
 По воспоминаниям Поскрёбышева, он обложился десятками книг и действительно работал.

 А сегодняшних политиков, и наших, и зарубежных, даже представить в такой ситуации невозможно!

В современной России нет признаков тоталитарного государства. У нас налицо отсутствие политической программы, в лучшем случае её кастрированное подобие.

- Ваши книги рассчитаны на очень маленький процент думающих людей.

- Я очень надеюсь, что после моих лекций люди начнут думать.
 А вот в том, что меня слышат и понимают, я нисколько не уверен. Зачем врать - а я стараюсь быть честным: читал для себя".
 (Олег Фочкин)

*   *   *


      Но это так, к слову.

 И буфеты в Доме Кино были отличные, и ресторан, где цены в часы обеда - смехотворно низкие, и четыре коньячных точки.

 После обеда проводились занятия в творческих мастерских – я попала к Виктору Сергеевичу Розову.
 Ну а вечером можно было остаться на нашумевший просмотр или какое-либо иное мероприятие в Доме Кино или в ЦДЛ - как правило, интересное (было начало шестидесятых).
 И плюс ко всем этим радостям жизни – 120 рублей стипендии, что позволило нам держать для Вики няню.
 А там и свекровь ушла на пенсию. Да и Борис к тому времени неплохо зарабатывал.

       Наши Высшие Сценарные Курсы воистину знаменовали “Дружбу народов” – там действительно собралась талантливая творческая молодёжь со всех союзных республик.

 Некоторые стали впоследствии известными диссидентами (украинский поэт Иван Драч, белорус Алесь Адамович и другие).
Учился у нас азербайджанец Максуд Ибрагимбеков, ребята из Грузии, Прибалтики, Молдавии, Таджикистана, Узбекистана.
 Киргизка Гюльсара, которая закрутила в Москве экзотический роман с музыкантом Андреем Волконским (из тех самых “Волконских”).
 Драматург Нина Семёнова из Смоленска. Всё тот же Марик Розовский и Юра Клепиков, - оба пришли с нашего журфака.
Ленинградцы Илья Авербах и поэт Анатолий Найман ученик Ахматовой, писатели Димитрий Жуков (отец нынешнего Александра Жукова из правительства). Болгарин Никола Тихолов.

 Приходили на лекции и просмотры девушки из ВГИКа.
 Помню Манану Андронникову, с которой мы вдруг начинали во время просмотра дуэтом хохотать в самых неожиданных местах.
 Через несколько лет узнаю, что хохотушка Манана выбросилась из окна и разбилась насмерть...
       “Иных уж нет, а те далече...”

       Через несколько месяцев непрерывных просмотров некоторых из нас, объевшихся кинематографом, охватила настоящая эпидемия всевозможных азартных игр.
 Началось с преферанса, большим любителем которого был Илья Авербах. Он играл только “ленинградку со скачками” и заразил ею и нас.
 Потом, насколько мне известно, Илья перешёл на более интеллектуальный бридж.

       “Мы” – это Толя Ромов, Никола Тихолов и я.
 Позднее к нам примкнула сценаристка Наташа Рязанцева, которая впоследствии стала одной из жён Ильи – редчайший случай брака между преферансистами-партнёрами.

       Собирались мы то у меня дома, куда хаживал поиграть и Саша Шлепянов, сценарист “Мёртвого сезона”, то в номере Николы в гостинице “Киевская”.

Играли четыре скачки по триста, иногда засиживались, пока не прогоняла администрация.

       Если б только преферанс!
 Резались и в “Ералаш”. Потом ребята-азербайджанцы втянули всех в примитивный, но азартный “фрап”.
 Тут уж собиралась компания человек десять в общежитии литинститута на проспекте Руставели.
 И, наконец, народ окончательно сдвинулся на “покерных костях” - стаканчик и шесть кубиков, по очереди надо набрать необходимое количество комбинаций.
 Первому, пришедшему к финишу, все прочие доплачивают разницу очков, то бишь рублей.

 Деньги, естественно, быстро проигрывались, писались расписки, и в день получения стипендии расписки обменивались на наличные.

       Борис меня ревновал, не очень-то веря, что причина такого странного для семейной женщины времяпрепровождения – страсть к игре, а не нечто более присущее “слабому полу”.

 Особенно когда этот “пол” всё время вращается среди противоположного, да ещё в вертепе, каким ему представлялся Дом Кино.
Я пыталась брать его с собой на наши игрища, но карты он не любил, "зарывался" мне на зло и только мешал.
 Иногда пытался меня “застукать” в общежитии или у Николы в гостинице. Но, кроме группы людей за столом с безумными невидящими глазами, сигаретами в зубах и картами в руках, никакой крамолы не обнаруживал.

       Дошло до того, что мы стали удирать с просмотров и лекций на чердак Дома Кино и там гремели “костями”, сидя на корточках вокруг ящика из-под помидоров.
 Называлось это безобразие “врахтаби”.

 Там нас однажды “вычислил” бывший разведчик, милейший наш директор Михаил Борисович Маклярский, и с дрожью в голосе долго распекал. Что вот, на вас государство тратит такие средства, выписываются для просмотра редчайшие замечательные фильмы, а вы...
И грозил строжайшими санкциями.
 Никогда не забуду его глаза, глядящие почему-то только на меня со скорбным недоумением: “И ты, Брут...”

       Меня он любил и по–отечески пестовал.
 Мне было очень стыдно, хоть и непонятно, почему именно моё скромное участие в данном преступлении, а не блистательных Ильи Авербаха с Толиком Найманом, не говоря уж о примкнувших к ним отборных республиканских кадрах, вызвало в нашем директоре такое вселенское разочарование в человечестве.

       Так или иначе, я умолила Михаила Борисовича нас на первый раз простить.  Поклялась, что подобного больше не повторится. А лично я завтра же засяду за дипломный сценарий.
 Он оттаял, хотя, кажется, не очень-то поверил насчёт “не повторится”.
 Во всяком случае, однажды ребята, узнав о его болезни, решили “тряхнуть стариной”. Но дверь на чердак была заперта.

       Ну а мне ничего не оставалось, как исполнить клятву.
 О будущем сценарии я, честно говоря, ещё не думала, хоть и подходили сроки.
 Я даже не очень-то понимала, как пишутся сценарии. Те сборники, которые удалось найти в библиотеке, были просто кальками с уже готовых фильмов.

       Илья посоветовал:
 - Представь себя сопереживающим зрителем и записывай всё, что видишь на воображаемом экране его глазами – эпизод за эпизодом. Никаких “он подумал”, и вообще поменьше болтовни.
 Написала диалог – попробуй сама произнести.
 В общем, валяй, потом покажешь мне.

       От Ильи, надо сказать, я научилась многому. И не только по части “ленинградки со скачками”.
 На лекциях и просмотрах всегда старалась сесть рядом, следила за его реакцией, не стеснялась задавать вопросы, на которые он добродушно- снисходительно отвечал, называя меня то “птичка наша” то “секс-бомбочка”.

 Или спрашивал: “А где наш “малыш””?
 Так я порой обращалась при нём к Борису, в котором было метр 87.
 Я на Илью не обижалась и звала в ответ “Бельмондом”.
 Он действительно был похож на Бельмондо.

       Илья не принимал меня всерьёз, а мне это было только на руку.
 Человек достаточно сложный и замкнутый, со мной он был раскован. Ему нравилось чувствовать себя “мэтром” и наставлять по части “мировой культуры”.

От него я действительно, повторяю, немало почерпнула. Даже старалась не выигрывать у него в преф – когда Илье не шла карта, он злился, становился раздражительным.
Я в таких случаях нарочно делала ошибки в его пользу, “выпускала” и стоически терпела выволочку от других партнёров.

       Его похвала для меня всегда очень много значила.
 Помню, как была счастлива, когда на какой-то тусовке отплясывала рок-н-ролл, а Илья вдруг сказал:
 - А ты, птичка наша, классно танцуешь!