Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Дверь в потолке. Часть II

02 октября 2018

Просмотров: 557

нимался повседневно делами армии, думал о предстоящих сражениях на суше, в небе и на море.
Если бы не это обстоятельство, очевидно, Беломоро-Балтийский канал вряд ли начали бы рыть. По нему первым прошёл в 1933 году караван военных судов из Балтики в Белое море.

 Там, в Полярном, ныне всем известной базе Северного флота, в кают-компании миноносца, глядя в иллюминатор, высокий гость поразил моряков, как пророк, предвидением:

 “Что такое Чёрное море? Лоханка.
 Что такое Балтийское море? Бутылка, а пробка не у нас.
 Вот здесь море, здесь окно! Большой флот здесь.
 Отсюда мы сможем взять, если понадобится, Англию и Америку. Больше неоткуда!”

 Когда ему моряки докладывали, что без Южного Сахалина наш Тихоокеанский флот в мышеловке, он обещал:
“Будет вам Южный Сахалин!”.
 Который сейчас есть желающие отдать.

Даже когда он ехал с детьми на дачу. Говорил в машине о важности артиллерии в будущих боях, убеждал сынов учиться на артиллеристов:
 - Ребята, скоро война, и вы должны стать военными…

От Сталина они услышали крылатые слова: “Артиллерия – бог войны”.
 Их он произнёс в Кремле, на встрече с выпускниками военных академий, незадолго до нападения Германии на Советский Союз.
 Старший сын Яков и приёмный сын Артём послушали совета и поступили в артиллерийскую академию.
Младший сын Василий рвался в лётчики, отец ему в этом не помешал.

- Его интересовали состояние и уровень немецкой, английской и французской авиации.
 Я был поражён его осведомлённостью. Он разговаривал как авиационный специалист - свидетельствует авиаконструктор Александр Яковлев.

Первая наша победа произошла в московском небе, а на земле всё складывалось ужасно.

 Немецкие танки вышли на дальние подступы к городу.
Началась Московская битва, где решалась судьба не только столицы, страны, но и всей континентальной Европы, лежавшей у ног Гитлера.

 Московская система противовоздушной обороны, авиация и зенитная артиллерия выдерживали удары с воздуха.
Здание сил ПВО с бомбоубежищем выстроили на Мясницкой, у станции метро “Кировская”. От дома проложили подземный ход в метро.
 Генеральный штаб и Ставка такого бункера не имели.
 
Что доказывает: Сталин в 1941 году воевать не собирался. И верил истово, что Гитлер войну не начнёт, пока не разгромит Англию.
 Но роковым образом просчитался.

Узнав ночью 22 июня, что началась война, вернулся в Кремль с “Ближней дачи”, и в кабинете, где собрались соратники, несколько раз выругался:
 “Обманул-таки, подлец Риббентроп!”
 В ту белую ночь выглядел подавленным, но ни от кого не скрылся за городом, как пишут.

 Двери его кабинета открывались перед высшими чинами 29 раз, на следующий день - 21 раз, на третий день – 20.
 И так всю войну, что зафиксировано в журнале посещений, который вёлся до последнего дня жизни вождя.

Оправдываясь за аресты, Сталин говорил:
 - Ежов – мерзавец! Разложившийся человек. Звонишь ему в наркомат – говорят, уехал в ЦК. Звонишь в ЦК- говорят, уехал на работу.
 Посылаешь к нему на дом – оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный. Многих невинных погубил.
 Мы его за это расстреляли.

Когда прервалась связь с Западным фронтом, Сталин с соратниками приехал на Знаменку, в наркомат обороны и, выслушав доклады военачальников, устроил им разнос с матом, которым владел в совершенстве.

 По одной версии, после того громкого скандала начальник Генерального штаба попросил членов политбюро не мешать работать.
 По другой версии, озвученной свидетелем этой сцены, начальник Генштаба “разрыдался как баба”.
 Им состоял тогда, как известно, Жуков.

Выйдя из кабинета, Сталин подавленным сподвижникам с горечью сказал:
 - Ленин оставил нам великое наследство. А мы все его просрали.

Наутро после той бурной сцены Сталин 30 июня образовал Государственный комитет обороны, который под его рукой взял всю власть в стране.
 В полдень 3 июля он прибыл на Центральный телеграф и выступил впервые перед народом, начав речь проникновенными словами:
 - Товарищи! Граждане! Братья и сёстры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!
 Обращался с этими словами и к сыновьям на фронте, куда велел их отправить в первый день войны.
 Старший сын Яков, оказавшись в окружении, на приказ отойти ответил:
 - Я – сын Сталина и не позволю батарее отступать.
После боя попал в плен в числе трёх миллионов красноармейцев и командиров.
А жена его Юля, заподозренная в пособничестве врагу, по приказу тестя оказалась в тюрьме и ссылке, как родственница военнопленного.

Ночевать Сталин, как до войны, по-прежнему ездил на “Ближнюю”.
Кроме кабинета в Кремле у него появилась резиденция на улице Кирова 37, рядом со штабом ПВО.
 Она разместилась за оградой в одноэтажном особняке, некогда принадлежавшем меценату и купцу Солдатенкову.
 Его бывший дом служил до войны детским садом.

Во время налётов Верховный главнокомандующий покидал особняк, проходил в здание ПВО, откуда по подземному ходу шёл на станцию метро “Кировская”.
 Там, на недосягаемой для бомб глубине, находились узел связи Сталина, кабинеты Сталина, начальника Генерального штаба, членов Ставки.

 Немцы хорошо знали, где жил и работал Сталин.
 Бомбы сыпались и на “Ближнюю дачу”, и на Кремль, где погибли многие бойцы охранного полка.
Мощная фугасная бомба попала в дом штаба ПВО, убив офицеров и солдат.

 (Телохранитель Сталина в те годы, ныне покойный Алексей Рыбин лично мне рассказывал, как на “Ближней” во время бомбёжки он тщетно пытался увести вождя в убежище, но тот лишь отмахнулся: “Наша бомба мимо нас не пролетит” - Юлия).

В середине октября положение Москвы стало отчаянным. Под Вязьмой войска попали снова в гигантский германский “котёл”, где на медленном огне гибли, не давая врагу сходу прорваться к Кремлю.

- У нас большая беда, большое горе, - услышал в день прорыва Западного фронта вызванный с фронта генерал, - Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружены шестнадцать наших дивизий. Что будем делать?

А командующему Западного фронта Коневу, потерпевшему поражение, сказал о себе в третьем лице, так объяснив ему причины катастрофы:

- Товарищ Сталин не предатель, товарищ Сталин не изменник, товарищ Сталин честный человек. Вся его ошибка в том, что он слишком доверился кавалеристам.
 Товарищ Сталин сделает всё, что в его силах, чтобы исправить сложившееся положение.

Но до мига победы в декабре город пережил величайшую трагедию, начавшуюся 15 октября.
 В тот день за номером 801 вышло постановление Государственного комитета обороны “Об эвакуации столицы СССР”.

 В нём среди прочих немедленных мер в скобках значилась ещё одна – “т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке”.
 Но шила в мешке утаить не удалось, весть о предстоящей эвакуации вождя просочилась за стены Кремля, в атмосферу города.

 Началась паника. Люди бросились к поездам, на шоссе, ведущие на восток. Переворачивали машины с бежавшими начальниками, громили магазины…

Сапёры заминировали “Ближнюю”, охрана вывезла книги в Куйбышев, ставший играть роль дублёра столицы.
 Дачу в Зубалове взорвали.

 На запасном пути стоял под парами паровоз и правительственный поезд.
 В одном из романов о войне описывается, как якобы Сталин приехал на этот охраняемый войсками НКВД путь и в глубоком раздумье ходил долго вдоль вагонов, решая в душе гамлетовский вопрос: уехать ему или не уезжать из Москвы?

 Это, конечно, выдумка.
 Случись такая “эвакуация”, и магнетизм Сталина на его окружение и народ, очевидно, перестал бы действовать. Кто знает, что бы тогда случилось.

 Но верно и то, что на аэродроме с заведёнными моторами четыре “Дугласа” ждали приказа на взлёт.
“ Чтобы его без минутной задержки исполнить, полковник Грачёв сидел в кабине личного самолёта Сталина” – так утверждает один из охранников вождя.

Однако на “Ближнюю” хозяин и в ту ночь приехал ночевать, прилёг во флигеле с телефоном правительственной связи.
 Большой дом приказал разминировать, что вызванные сапёры срочно исполнили.
Однако Большой театр, здания Кремля, Старой площади стояли на взрывчатке.
 Минировались заводы и мосты, всё, что могло достаться на радость врагу.

Тогда Сталин проявил изумительную выдержку и такт, поражавший особенно его охрану, знавшую подноготную жизнь вождя.
Чем тревожнее становилась обстановка, тем спокойнее выглядел вождь, проявляя в общении с генералами и наркомами терпимость, дружелюбие, оптимизм, никак не вызываемые трагическими известиями с фронта.

 С каждым днём его линия неуклонно приближалась к объявленной на осадном положении Москве.
 От Красной Поляны, занятой немцами, до Центрального аэродрома насчитывалось 20 километров.
 До Красной площади – 27
 С холмов Красной Поляны немцы собирались стрелять по Кремлю из тяжёлых пушек фирмы Круппа, которые они подвезли на платформах из Германии.

 В те дни германские газеты писали, что Москва видна в артиллерийский бинокль.
В разговоре с озабоченным Рокоссовским, оборонявшим этот самый близкий к Москве участок фронта, Сталин проявил полное доверие и не учинил ему разнос, как некогда Коневу, чуть было не поставленному к стенке за катастрофу под Вязьмой.

На вопрос авиаконструктора Яковлева: “Товарищ Сталин, а удастся ли удержать Москву?” – последовал неторопливый ответ после того, как легендарная трубка была набита свежим табаком:

- Думаю, что сейчас не это главное. Важно – побыстрее накопить резервы. Вот мы с ними побарахтаемся немного и погоним обратно.

Так “барахтались” в октябре и весь ноябрь.

 Несмотря на ежедневные налёты в любое время суток, Сталин приказал провести торжественное заседание Московского совета по случаю 24 годовщины Октябрьской революции и военный парад на Красной площади, дав из своих резервов 200 танков.

 После тех праздников в результате нового генерального наступления на Москву войска Гитлера подошли к стенам Москвы, Химкам.
Но теперь за спиной Сталина стояли наготове армии, готовые к генеральному наступлению. Разгрому немцев под Москвой.

В Елоховском соборе, как пишут, 4 ноября на литургии по случаю праздника иконы Казанской богоматери отец Иаков Абакумов, не однофамилец, родной брат начальника военной контрразведки “СМЕРШ”, пропел здравицу “первоверховному вождю”.

“Жуков спас Москву” – так в представлении на звание маршала Советского Союза написал Сталин, что не помешало ему после войны арестовать генералов, воевавших под командованием великого полководца.

 В свою очередь, и Жуков ценил “государственный ум” Сталина.
А мне по случаю 25-летия Московской битвы сказал:

- Великая победа народа. Тяжёлая победа. Враг шёл на нас самый тяжёлый. И мы его разгромили.

Победил злейшего врага человечества не Бог в небе, а “царь и бог” на земле, накопивший резервы.
 И доблестные дивизии Западного фронта, научившиеся к тому времени у противника воевать.

 Если в годы “Большого террора” народ испытывал в полной мере злодейство Сталина, то в военные годы проявилась его гениальность, как неустрашимого и мудрого главы государства”.

(Юлия. - Неужто и “МК” способен “краснеть”?)

Гений и злодейство. Июльская беседка

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Дверь в потолке. Часть II

26 сентября 2018

Просмотров: 541

 На снимке - цветочница Юлия

(1993-й)

  Приезжая с торговли домой, сразу включала ящик – новости напоминали военные сводки.   
   Народ вокруг по-прежнему мечтал, “чтоб как в Америке”, выжидал и безмолвствовал.
На рынке я со своим мрачным “кликушеством” была в явном меньшинстве.
Азербайджанец Ариф - негласный авторитет цветочных рядов, раздражённо цыкал, чтоб мы, “туземки”, не митинговали за прилавком:

- Вам тут что, базар, туды-растуды?

  Он виртуозно матерился по-русски, используя немыслимые сочетания.
  Покупатели хихикали и ужасались.
Обслуживал их Ариф тоже виртуозно – вырваться от него без покупки было невозможно.
Да и я порой восхищённо наблюдала, как он химичил.
Как, почтительно изогнувшись, выдёргивал одну за другой из вазы тщательно отобранные клиентом розы.
Тот их крутил в пальцах, придвигал поближе к очкам, обнюхивал...
Некоторые браковал – тогда Ариф безропотно бросал отвергнутую на прилавок.

Наконец, шикарный букет составлен и названа, как правило, фантастическая цена (“только тебе, как брату”).
Пока покупатель отсчитывал деньги, Ариф отрывал кусок целлофана и проделывал свой коронный трюк. В результате чего бракованная пачка роз оказывалась в букете, а качественные, ровно в том же количестве – на прилавке.

При этом Ариф ещё умудрялся так распределить цветы в упаковке, что ничего не было заметно.
Но арифова душа жаждала признания и аплодисментов, он обожал работать на публику.
А тут обычно никому не было дела до его мастерства, все занимались своим товаром.
Одна я помирала со смеху.
Поймав мой восторженный взгляд, Ариф по-детски радовался, хвастал издали пачкой купюр.

  Считал он в уме блистательно:

- Знаешь, откуда моё имя? От “арифметики”.

  Ариф почти никогда не ошибался, сколько с кого можно запросить. Иногда кричал вслед покупателю:
  - За восемь бери! За четыре! За два – эй? Даром бери!.
  Клиент возвращался.

- Тебе сколько? Семью восемь – пятьдесят шесть, держи.

- Ты ж сказал: “по два”.

- Эй, шуток не понимаешь...Гляди, какая роза. Ну ладно, по шесть, как брату. Шестью семь, сорок два
Сорок давай, на мелочь детям шоколадку купишь.
Дети есть?

  Меня Ариф уважал, хоть и пытался первое время зазвать “в холодильник” (холодильная камера была местом амурных дел – этакое секс-бистро в обеденный перерыв).
Меня удивляла особенность этих южан не обращать ни малейшего внимания на возрастной ценз. Для них женщина, независимо от даты рождения в паспорте, оставалась таковой со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Я не знала, плакать или смеяться, когда азики бранились из-за места с седовласой и согбенной, под восемьдесят, но задиристой бабкой с комнатными цветами.
  Со стороны можно было подумать - речь идёт о девице с панели, нахально захватившей себе удобную позицию под красным фонарём.

  В трезвом виде Ариф любил со мной поболтать на всякие философские темы, рассказывал об оставленных дома жене и детях, по которым очень скучал.
Скучал и по домашней пище, поэтому я всегда старалась захватить для него из дома что-нибудь вкусненькое к чаю.
  Чай здесь гоняли постоянно, очень горячий и крепкий.
“Гоняли” и водку, хотя большинство южан предпочитало травку, а некоторые втихую даже кололись.
  Лучше всего было этого в упор не видеть.
Хотя “под кайфом” хозяева становились развесёлыми и покладистыми, но, перебрав, могли в злом кураже и на ноги плеснуть раскалённым чаем.
Под все эти тонкости рыночного житья-бытья приходилось чутко подстраиваться, однако иного выхода не было.
Посылали и за водкой в ближайший контейнер, и за глиняными горшочками с бозбашем, когда открыли на рынке своё кафе, и на улицу за жареными семечками.
О политике, повторюсь, говорить избегали, но к оппозиционной прессе, которую я пролистывала в “мёртвые часы”, проявляли интерес.
Особенно зачитывали до дыр статьи про разборки в родном Азербайджане.

  Впрочем, тогда повсюду были разборки, особенно накалилась к осени обстановка в самой Москве.
Вот как это описано почти документально в “Дремучих дверях”:

“Толпа, разделённая надвое шаткими заграждениями, милицией и небольшим пространством, ощерившись, стенка на стенку, грозно гудела, как два роя над одним ульем.
Как две тучи с противоположными зарядами.
Сближались, высекали молнии оскорблений, лозунгов, проклятий и снова откатывались друг от друга.

Белоголубые и краснокоричневые, демократы и оппозиция, новые и старые русские, “эти” и “наши”.
Ещё недавно единый советский народ, а теперь враги непримиримые.
  Так это было по-русски - злобно, страшно, и вместе с тем как-то по-разбойничьи весело, с гиканьем и свистом.
Русская рулетка, азартная смертельная игра над пропастью.
Разница была в цвете флагов, в одежде – у “наших” беднее. В возрасте, в выражении лиц.

-Вот и я – злобная красная бабка, - подумала она, продираясь вперёд, поближе к заграждению, пряча лицо от вездесущих теле-видеокамер.

“Красная” бабка в куртке и платке (она обмотала лицо шарфом). “Наша”.

Может, и не целиком за этих, но наверняка против тех.
Разрыв со своим классом или со своей “классовой прослойкой”, как учили в школе...   
  Сжатая со всех сторон локтями, спинами, боками, она растворилась в толпе, в её злой, сдавленной хлипкими барьерчиками энергии, выплёскивающейся время от времени выкриками, свистом.

- В отставку!.. Под суд!.. Советский Союз!.. Вся власть Советам!..

  Она вместе со всеми горланила. То со стадным болезненным наслаждением сливаясь с толпой, жаждущей выплеснуться через заграждение и обрушиться на тех – “торгашей, ублюдков, дерьмократов, продажных иуд”...То трезво сознавая, что, если это действительно произойдёт и толпа опрокинет заграждение, первые ряды будут наверняка затоптаны.

Неудержимая сила заставляла её вопреки инстинкту самосохранения пробираться всё ближе к составленным вместе барьерам. Туда, где так же плечом к плечу застыли омоновцы в камуфляже.
  Теперь она уже могла разглядеть в сумерках и противника – много молодёжи, почти все поддатые, есть и пенсионеры, как она.
И тоже не боятся.

- Коммуняк на свалку истории! Мумию из мавзолея!

- Господи, мы все больны, - думала она, - Бесноватые. Нас отчитыавть надо, “Петра Могилу” над нами читать...
Ну хотя бы эта, в седых кудряшках – её-то какой свободой соблазнили? Сын-коммерсант? Внук в загранколледже?
Просто зомбирована сериалами?

- Ноннка с Пятницкой, - будто читая её мысли, сообщил сосед, дыхнув смесью перегара и лука. – “Роялем” торгует.

- Каким роялем?

- Да спиртом. Разбавляет и косит под водяру. Нары по ней плачут.

-  Эй ты, самогонщица! Почём Родину продала, тварь патлатая?

Та в ответ огрызнулась совсем уж нецензурно.

- Ель-цин! Ель-цин! – скандировала толпа”.

Информация о материале

Администратор

Категория: Верни Тайну!

08 сентября 2022

Просмотров: 213

*   *   *

- А Гламур ваш - ГЛупый АМорфный УРодец! Он же из бутылки не вылезает!
Смотрите все!

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Дверь в потолке. Часть II

26 сентября 2018

Просмотров: 864

(октябрь 1993)

    “А назавтра утром прибежала соседка и сказала, что по телеку показывают расстрел Дома Советов.
    Но у неё ветер повалил антенну, плохо видно, и вообще телевизор чёрно-белый, так что:
 - Включай скорей, я у тебя погляжу.

  Она (Иоанна – “Дремучие двери” – Ю.И.) не сразу осознала, что происходит.
Происходило то, чего не могло быть никогда.
Шла вселенская, на весь мир, трансляция – показательное сожжение остатков страны мальчиша-Кибальчиша... Постаревшего, а может, и погибшего на военном или трудовом фронте.

  А то и в лагере по ложному навету коварных буржуинов, набравших нынче сил и скинувших красное обличье.
Ритуальное сожжение страны детской мечты о так и неразгаданной Тайне.
Разумеется, никто в этот страшный день ни о чём таком не говорил.

В лучшем случае, поминали обнищание масс, верность конституции, права человека.
Но она понимала – “бочка с вареньем” снова пытается воцариться над Тайной.
Которую в муках искали избранники Святой и Советской Руси, прозревая глубинами души.
За которую сражались и погибали.

  Конечно же, - убеждала она себя, - “победа” эта ненадолго.
Уж не раз менялось в истории “первородство” на “похлёбку”, и толпа кричала “Распни Его!”, грезя о сытом земном Иерусалиме.

  Но Тайна всякий раз воскресала, на то она и Тайна.
И теперь именно из-за неё, заветной, неразгаданной, стекались люди к Дому Советов, многие на смерть.
Именно по ней палили из танков “не ведающие, что творят” танкисты из славной Кантемировской дивизии в обмен на обещанные квартиры.

  Неразгаданная Тайна всё же открыла людям, что она “не есть”.
Что она “не есть” ни бочка варенья, ни дармовая квартира, ни конституция с “правами и свободами”, которые “что дышло”.
И советская власть, по которой сейчас палили доблестные кантемировцы, всё же худо-бедно уважала это выстраданное и завоёванное народом знание. Защищая его всякими “моральными кодексами” и цензурами, выговорами и порицаниями, фельетонами о “перерожденцах”, о чуждой идеологии и т.д.

  Но вот дверь в новоявленное царство российской демократии вдруг распахнулась, окно с треском вылетело вон “и страшная свиная рожа высунулась, поводя очами, как бы спрашивая:
  - А что вы тут делаете, добрые люди?.

  Ужасны были даже не сами танки, хладнокровно расстреливающие собственный парламент посреди своей столицы, а заодно и всех попавших под руку, в том числе женщин и детей...
   Не этот ритуально-кровавый спектакль с трансляцией на всю планету, но беспрецедентная реакция зевак на мосту.
  Их дружно-восторженный вопль при каждом залпе.
Покуривающих на мосту, обнимающихся, надувающих на губах пузыри из жвачки и перебрасывающихся матком...
Дьявольский спектакль, подключивший весь мир телезрителей к греху массового убийства.
 
  Этому она впервые ужаснулась, когда транслировали войну в Ираке - американскую “бурю в пустыне”.
  Какая прекрасная адская идея – заставить всё человечество скопом нарушить заповедь “не убий!” – оком, слухом, услаждением, звериной жаждой крови ближнего и дальнего.
  Не боевик, не компьютерная игра – реальность.
Как быстро нас приучили к преддверию ада, где до геенны всего несколько метров “свободного” падения.
Свободного вам приземления, господа-товарищи!
  Режиссёры Преисподней непременно получат своего “Оскара”.

  Она предложила соседке кофе, налила и себе, сделала бутерброды.
Кофе как кафе, сыр как сыр. Сидим, балдеем.
Скоро будем с горчичкой и кетчупом есть друг друга, а по чашкам разливать ещё тёплую кровь…

  Она ужасалась будто со стороны себе, пьющей кофе с бутербродами – в душе было темно и глухо, как в танке на экране.
  Потом поняла, что просто не врубилась, никак не могла врубиться в происходящее... Что там, в горящем здании, гибнут в муках живые люди, а не виртуальные фигурки, не каскадёры разыгрывают очередной ужастик.
   То, что с каждым залпом разрывается в клочья плоть и содрогается Небо, сознание не вмещало – сгорели предохранители.
  Как и у многих из тех, на мосту.
Не чувствуем прильнувших к нашим душам и шеям причмокивающих “гайдаров”, мертвеем и тоже жаждем крови, попивая кофе с бутербродами...

  Господи милосердный, вбей в нас осиновый кол, только спаси души.

  - Ну, я пойду, - сказала соседка, - Всё одно и то же. Скорей бы перестреляли друг друга, ироды, наши кровные никак не поделят.
Нахапали, а за газ, слышь, опять прибавили.
Ты сколько нынче плотишь?”
(“Дремучие двери”).

  Когда соседка ушла, я несколько раз порывалась выключить ящик, но не смогла. Так и досмотрела до конца.
Готовила обед Борису.
Потом позвонил в дверь сосед, пригласили, естественно, к столу.
Появилась традиционная бутылка, к ней пиво, копчёная рыбка.
Прослушала я в теленовостях и “Раздави гадину!”, и другие аналогичные призывы давних своих знакомых по творческому цеху.
Поглядела на “тяжело здорового” президента и отправилась гулять с собакой.

Информация о материале

Юлия Иванова

Категория: Июльский веник

01 ноября 2018

Просмотров: 513