(конец 69-х, начало 70-х)

       Всё началось с импортного покрывала из “Берёзки”.
 В году эдак шестьдесят пятом объявился у моего Бориса дядюшка в Австралии.
 Отец Николая до революции был в Харькове владельцем ювелирного магазина, всё у них отобрали, в том числе и собственный дом. Но чердак оставили, где и жили дядя Коля и тётя Тоня с тремя сыновьями.

 Потом началась война, дядя Коля и старший сын ушли на фронт.
 Сын погиб, а муж пропал без вести.
 Оказалось, был в плену, затем попал в Австралию, завёл новую семью.
Писать на родину боялся по вполне понятным причинам, но после “оттепели” решился, подал весточку.
 Жена ответила, что по-прежнему одна, любит и ждёт.
 И вот, спустя двадцать лет, дядюшка приехал – сначала на побывку, потом насовсем.
 Наведался и к нам, в Москву и подарил мне пятнадцать “бесполосых” чеков. Чтоб купила себе что-либо в “Берёзке”.

       В “Берёзу” я попала впервые, глаза, естественно, разбежались.
 Примеряла платья, туфли, кофточки – всё нравилось, всё было впору.
И вдруг увидела ЕГО.
Покрывало.
 На двуспальную кровать - воздушное, нежно-розовое, с оборками и букетами розочек...

 У нас с Борисом не было никакой двуспальной кровати. И спальни не было - лишь старая плюшевая тахта в нашей комнате, подаренная бабушкой ещё к свадьбе.

 Я понимала, что собираюсь сделать чудовищную глупость, но не могла выпустить покрывало из рук.
 Оно невесомо струилось в пальцах, журча о какой-то иной сказочной жизни.
 Где белые с золотом кровати, шкуры на полу, французские шторы на окнах...

Где нет ни мрачных прокуренных редакционных коридоров, ни дверей с табличками, ни секретарш с фальшивыми улыбочками - только “мороженое из сирени” и “ананасы в шампанском”.
       “Dacron” – было написано на этикетке.
 И “счастливый”, как на автобусном билете, шестизначный номер: 565 484.

       В общем, я его купила. Притащила пакет домой и побыстрей спрятала в шкафу на верхней полке, где уже лежала кукла Леночка, подаренная мамой в день моего восьмилетия.

       Так они и сейчас покоятся вместе в том же шкафу, только уже на даче.

       Ну а через несколько лет после покупки покрывала мы приобрели машину.
 История мистическая. Один наш знакомый уезжал в загранку и уже ехал с потенциальным покупателем своего “Москвича” в ГАИ оформлять сделку.
 Но по дороге машину кто-то легонько тюкнул в багажник.
 Крайне суеверный покупатель от сделки наотрез отказался – мол, плохая примета. А приятель, у которого уже был билет на самолёт, грустно поведал эту историю Борису.
 Борис спросил, сколько он хочет. Узнав, что четыре тысячи, выразил готовность купить.
 Тогда на машины была большая очередь. А тут в экспортном исполнении, почти новая и за такую приемлемую сумму...

       Приятель сказал, что согласен на три тысячи сразу и тысячу – когда в очередной раз приедет в Москву.
 Борис примчался ко мне в Немчиново – брать иль не брать?
 Права у него были – он не раз брал автомобиль напрокат и возил нас к маме на Оку или просто за город на пикник.
Машина нам тогда нужна была так же, как и покрывало в розочки, однако ни у него, ни у меня не хватило сил отказаться.
 Борис отдал приятелю весь гонорар за свою только что вышедшую книжку, сделку оформили как доверенность, и Борис стал ежедневно приезжать ко мне в Немчиново с работы.

Мы вместе совершали вечерние пробежки по лесу, потом купались в пруду или Сетуни, и всё бы ничего, но я всё время боялась каких-то связанных с машиной несчастий.
 И, как оказалось, не зря.

       Был у нас друг, Саша Дряхлов, которого командировали с семьёй в Лондон корреспондентом ТАСС.
 Мы их проводили на аэродром на нашем “Москвиче”, Саша помахал рукой с трапа, а я вдруг поняла, что вижу его в последний раз.
 Сказала об этом Борису – тот лишь отмахнулся.
Мы подождали, пока самолёт скроется из глаз, потом я до вечера нервничала, пока Сашина жена не позвонила из Лондона, что всё в порядке.

       Через пару месяцев нашу машину угнали. Мы, естественно, были в шоке. В милиции сказали, что, может, просто взяли покататься или “на дело”.
Ну а если не отыщется до понедельника – дело серьёзное.

       Машину нашли в воскресенье вечером, брошенную. Украли только запаску. Следователь сказал, что у неё заклинило клаксон, и она стала дико верещать, заставив злоумышленников спешно ретироваться.
       Произошло это на Войковской, у дома Саши Дряхлова. Тогда мы просто подивились совпадению.
 А ещё через месяц Саша погиб в Англии в автокатастрофе, не вписавшись в поворот на мокром шоссе.
       Потом на нашей машине мы везли с аэродрома его урну с прахом.
 Затем Борис уехал в Берлин, а я в Немчинове не могла спать одна в домике. Как только выключала свет, остро чувствовала, что Саша здесь, в комнате.
 Включала лампу – никого. Выключала – тут.
 Даже дыхание слышно…
       Засыпала лишь с рассветом. Хозяйка Маруся спросила, что это на мне лица нет, и, узнав, в чём дело, посоветовала сходить в Переделкинскую церковь и подать “за упокой”.
 Я послушалась и с тех пор спала как убитая.

       Потом Борис неожиданно получил на работе квартиру – двухкомнатную, в Тёплом Стане. Это был шанс разъехаться со свекровью, которая совершенно узурпировала власть, вмешиваясь в наши с Борисом разборки и завладев воспитанием Вики.
 Я приехала, поглядела… Здесь будет Викина комната, здесь – наша.
 Но как же покрывало?
       И решила съезжаться.

       Теперь у нас была отличная трехкомнатная квартира с лоджией, с видом на Сокольнический лесопарк, где можно было бегать и зимой, и кататься на лыжах, и купаться в пруду.
 И все разместились.
 В одной комнате – Вика со свекровью, в другой – гостиная, она же столовая.
 В третьей – мы с Борисом и, разумеется, покрывало.
 То есть наша спальня, одновременно с кабинетом.

       Но вот беда – квартира нуждалась в капитальном ремонте, отовсюду поползли клопы и тараканы. А мы ещё не расплатились полностью за машину.
 Да и прежняя мебель к покрывалу не подходила.
 Короче, срочно нужны были деньги.

       Тут-то и пришлось мне мобилизовать все свои доселе дремавшие рыночные способности.
 Во-первых, я нашла способ делать деньги буквально из воздуха.
 Вернувшийся из Америки отчим (там у него, после смерти эмигрировавшего в двадцатые годы отца, обнаружились сёстры по мачехе) презентовал мне двадцать бесполосых чеков.

 Я прошлась по “Берёзам” и обнаружила, что часть товаров (например, синтетические ткани и мохер), на бесполосые и жёлтые чеки стоят дёшево, а на синие дорого.
 Другая же часть (натуральная кожа и меха) – дешево на синие и дорого на жёлтые и бесполосые.
Дальше оставалось лишь занять очередь в кассу и предложить какой-либо даме, собирающейся купить синтетику на синие, оплатить её покупку бесполосыми с условием, что свои синие она отдаст мне.
 Даме было всё равно, даже удобно - не нужно отстаивать очередь.
 Она забирала свою покупку, а я – её “синие” и шла в другую “Берёзу” (их в Москве было около десятка), где становилась в очередь за ондатровыми шапками.
 И также потом предлагала даме или джентльмену в конце очереди, собирающимся платить за шапки жёлтыми, купить им нужное количество шапок за синие, получив взамен их чеки.

       Дальше операция повторялась, разноцветные чеки в моей сумке стремительно множились.
 Оставалось лишь периодически покупать только входящий тогда в моду дефицитный мохер и продавать родственникам и знакомым по 25 рублей за моток.
 А затем рассчитываться за ремонт квартиры, покупку мебели и т.д.

       Я понимала, разумеется, что делаю что-то не слишком законное. Меняла “Берёзы”, свой облик, тактику (иногда просто приносила назад шапку (не подошла). И получала разрешение у продавца её продать – разумеется, за жёлтые или бесполосые).
 Со временем познакомилась с продавцами, дарила им мохер, и никаких неприятностей у меня ни разу не было.

       До сих пор не ведаю, попадала ли моя предприимчивость под какую-либо статью.

(конец семидесятых)

       И вот на плите загорелся голубой огонь.
 То, что в Москве было само собой разумеющимся, здесь, в сорока километрах от Центрального телеграфа, казалось чудом.
Посёлок ликовал. Рассказывали о какой-то бабке, которая в порыве чувств поцеловала плиту и обожгла нос.
       Для меня же газ пока был лишь очагом в голых стенах, ещё мало напоминающих жильё.
   Предстояло “начать и кончить” отделку, хотя бы вчерне, чтобы провести в доме отопление и подключить АГВ.
 То есть нужны были батареи, трубы, всякие там углы, вентили и сгоны. Бойлер для ванной, который предстояло как-то исхитриться замаскировать, чтобы не придралась комиссия при приёмке.
 И ещё, раз такое дело, надо было провести в дом воду из колодца со всеми вытекающими отсюда затратами. И всё это не считая стоимости работы, которую можно было доверить лишь профессионалам.
       Уже не хватало никаких борисовых зарплат и гонораров, никаких моих договоров в “Экране”, никаких займов.

 Не понимаю как, но я ухитрялась что-то урывками писать – давно задуманную трагическую историю любви...
 Когда во время съёмок по сценарию героини-журналистки погибает оператор... Кто-то в снежную бурю, спасая свою шкуру, бросил раненого в лесу и сбежал.
 Главный подозреваемый – режиссёр будущего фильма. Он же - возлюбленный героини.
 Ей предстоит написать о нём обличительный материал, и она мужественно идёт на это, жертвуя личными интересами ради принципов.
 Но продолжает “копать”, пока не узнаёт, что с погибшим был совсем другой человек...

       Очерк ещё не напечатан, никто ничего не знает.
 И главный редактор говорит ей, что всё легко можно исправить, оставив обличительный пафос, лирические отступления и “художественные особенности”, заменив лишь имя героя и кое-какие детали.
Она идёт на это во имя опять-таки “высшей цели” (обличительный острый материал должен быть напечатан). Но сообщает герою, что предала его и не имеет права стать его женой.

 Её поражает, что он эту историю принимает неожиданно спокойно, - мол, не исключено, что первый вариант очерка не так уж далёк от истины...Что он не знает, как бы повёл себя в той ситуации, когда нужно было выбирать между возможной гибелью и подлостью.
 Этого никто о себе не знает, не побыв в той шкуре...Потому и сказано: “не суди”.

 Ему удаётся сломить её сопротивление, они вместе.
Но приключается с ней едва ли не худшая беда – приступы отвращения к чистому листу бумаги.
 Она больше не может писать и боится, что навсегда потеряла свой талант.

       Я ещё не знала, чем кончу эту историю, и тем более не знала, что уже пишу свою будущую мистерию “Дремучие двери”.

 Я вообще до "любви" ещё не добралась, а успела поведать лишь о военном и послевоенном детстве героини.
 Но очень нужны были деньги.
 Решила настрогать из рукописи несколько притч-рассказов, предложив в “Смену” и “Работницу” – авось, где-то возьмут.
 Результат получился неожиданным – взяли сразу в оба журнала.

Пришлось мне извиняться и делить между ними “рассказы” по-братски.
 Правда, две притчи и там, и там отвергли - историю с пленным немцем (пацифизм) и с бабкой Ксенией (религиозная тематика).
 В “Смене” рассказы были признаны лучшим материалом года и отмечены премией.

Фото Виктории Банновой

 С крещением долго не получалось.
 Уж Борис и таблетки свои отглотал, и пошёл на работу, и весна наступила.
Однажды совсем было собрались к отцу Герману – попостились, приготовили чистое бельё, завели будильник, чтоб встать пораньше.
Борис давно похрапывал, я читала “Свет невечерний” Сергия Булгакова, свернувшись в старинном кресле.

И вдруг…

- А креститься–то ему завтра нельзя.

Я уже знала этот Голос - вроде бы во мне, но не от меня исходивший.

- Но почему, Господи?

- А ты подойди и спроси: зачем ты креститься идёшь?

Я встала, растолкала, спросила.
Борис сквозь сон пробормотал:

- Чтоб ты от меня не ушла.

Всё стало ясно. Я отключила будильник и легла спать.

Произошло это уже в мае, как-то само собой.
Просто в одно воскресное утро он положил в сумку приготовленное чистое бельё и сообщил, что идёт креститься.
Я не стала ничего уточнять.

Возвращался он от отца Германа... - не могу сказать, чтоб совсем другим человеком, хоть та семейная буря и улеглась.
Искушений нам предстояло достаточно – но уже совсем иного плана.
Одно бесспорно – из купели Борис вышел верующим.

Его замечательная фраза, высказанная “до того”: “Бог, конечно, есть, но я в Него не верю” обернулась теперь фанатичным упованием на чудо с Небес – вот сейчас, немедленно, по щучьему велению.
И Господь посылал ему в утешение эти чудеса, как настрадавшемуся непослушному ребёнку, обжёгшемуся об утюг.

Подходя после крещения к станции, мы издали увидали электричку.
Я сказала, что бежать ни к чему, потому что по расписанию наша ещё нескоро, а эта наверняка мимо.
Однако Борис вдруг заявил, что нет, это именно “наша” электричка.
И понёсся.
Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.
Мы скакали через колдобины, на бегу переругиваясь.

- Она остановится, остановится, - твердил он.

Запыхавшись, взбежали на ступени платформы.
Электричка приближалась.
Не так быстро, чтоб мимо, но и не так медленно, чтоб окончательно затормозить.

- Остановится, остановится, - повторял Борис.

До сих пор не понимаю, что это было.
То ли машинист услыхал его молитвы, то ли действительно сам Господь, но чудо произошло.   
Неизвестно откуда взявшаяся электричка, абсолютно вне расписания и совершенно пустая, вдруг замедлила ход, и прямо перед нами гостеприимно раздвинула двери.

- Погоди, может, она не туда…

- Туда, туда! – торжествующе орал Борис, запихивая меня в тамбур, - Я просил, и Он услышал!

Теперь уже я молилась, чтоб всё так и было.
Волшебная электричка мчалась мимо подмосковных дач в нежной майской зелени, тормозила на каждой станции, сажала изумлённо осчастливленных пассажиров, тоже недоумевающих, откуда она взялась...
И Борис всякий раз победоносно на меня поглядывал, с трудом удерживаясь, чтоб не объявить всему вагону, кто виновник этой счастливой случайности в железной закономерности, установленной МПС.

Зато в Москве случился скандал.
Борис поведал, что свекровь, увидав на шее сына крест, побелела и потребовала, чтоб тот его немедленно снял.
Иначе она умрёт.
При этом вид у неё был такой, что свою угрозу она намерена сию минуту выполнить. Испуганный Борис повиновался и положил крест в карман.

Мне его рассказ не понравился.
Я сказала, что устами матери говорил бес и снимать крест не следовало.

- А если б она действительно умерла?

- Глупости, это - духовная брань.
К тому же сказано:
“Кто любит отца или мать более, нежели Меня, тот не достоин Меня”.
Вот пойдёшь на исповедь, обязательно покайся.

Борис не возражал.
В результате - ещё одно чудо.
Через пару недель мы отправились на исповедь.
Немного опоздали – отец Герман уже начал проповедь, которой обычно предварял таинство.

Из-за приоткрытой двери филипповского придела мы услышали:

- А некоторые ещё вот что делают: крест с шеи снимают да в карман кладут...