(конец 69-х, начало 70-х)

       Всё началось с импортного покрывала из “Берёзки”.
 В году эдак шестьдесят пятом объявился у моего Бориса дядюшка в Австралии.
 Отец Николая до революции был в Харькове владельцем ювелирного магазина, всё у них отобрали, в том числе и собственный дом. Но чердак оставили, где и жили дядя Коля и тётя Тоня с тремя сыновьями.

 Потом началась война, дядя Коля и старший сын ушли на фронт.
 Сын погиб, а муж пропал без вести.
 Оказалось, был в плену, затем попал в Австралию, завёл новую семью.
Писать на родину боялся по вполне понятным причинам, но после “оттепели” решился, подал весточку.
 Жена ответила, что по-прежнему одна, любит и ждёт.
 И вот, спустя двадцать лет, дядюшка приехал – сначала на побывку, потом насовсем.
 Наведался и к нам, в Москву и подарил мне пятнадцать “бесполосых” чеков. Чтоб купила себе что-либо в “Берёзке”.

       В “Берёзу” я попала впервые, глаза, естественно, разбежались.
 Примеряла платья, туфли, кофточки – всё нравилось, всё было впору.
И вдруг увидела ЕГО.
Покрывало.
 На двуспальную кровать - воздушное, нежно-розовое, с оборками и букетами розочек...

 У нас с Борисом не было никакой двуспальной кровати. И спальни не было - лишь старая плюшевая тахта в нашей комнате, подаренная бабушкой ещё к свадьбе.

 Я понимала, что собираюсь сделать чудовищную глупость, но не могла выпустить покрывало из рук.
 Оно невесомо струилось в пальцах, журча о какой-то иной сказочной жизни.
 Где белые с золотом кровати, шкуры на полу, французские шторы на окнах...

Где нет ни мрачных прокуренных редакционных коридоров, ни дверей с табличками, ни секретарш с фальшивыми улыбочками - только “мороженое из сирени” и “ананасы в шампанском”.
       “Dacron” – было написано на этикетке.
 И “счастливый”, как на автобусном билете, шестизначный номер: 565 484.

       В общем, я его купила. Притащила пакет домой и побыстрей спрятала в шкафу на верхней полке, где уже лежала кукла Леночка, подаренная мамой в день моего восьмилетия.

       Так они и сейчас покоятся вместе в том же шкафу, только уже на даче.

       Ну а через несколько лет после покупки покрывала мы приобрели машину.
 История мистическая. Один наш знакомый уезжал в загранку и уже ехал с потенциальным покупателем своего “Москвича” в ГАИ оформлять сделку.
 Но по дороге машину кто-то легонько тюкнул в багажник.
 Крайне суеверный покупатель от сделки наотрез отказался – мол, плохая примета. А приятель, у которого уже был билет на самолёт, грустно поведал эту историю Борису.
 Борис спросил, сколько он хочет. Узнав, что четыре тысячи, выразил готовность купить.
 Тогда на машины была большая очередь. А тут в экспортном исполнении, почти новая и за такую приемлемую сумму...

       Приятель сказал, что согласен на три тысячи сразу и тысячу – когда в очередной раз приедет в Москву.
 Борис примчался ко мне в Немчиново – брать иль не брать?
 Права у него были – он не раз брал автомобиль напрокат и возил нас к маме на Оку или просто за город на пикник.
Машина нам тогда нужна была так же, как и покрывало в розочки, однако ни у него, ни у меня не хватило сил отказаться.
 Борис отдал приятелю весь гонорар за свою только что вышедшую книжку, сделку оформили как доверенность, и Борис стал ежедневно приезжать ко мне в Немчиново с работы.

Мы вместе совершали вечерние пробежки по лесу, потом купались в пруду или Сетуни, и всё бы ничего, но я всё время боялась каких-то связанных с машиной несчастий.
 И, как оказалось, не зря.

       Был у нас друг, Саша Дряхлов, которого командировали с семьёй в Лондон корреспондентом ТАСС.
 Мы их проводили на аэродром на нашем “Москвиче”, Саша помахал рукой с трапа, а я вдруг поняла, что вижу его в последний раз.
 Сказала об этом Борису – тот лишь отмахнулся.
Мы подождали, пока самолёт скроется из глаз, потом я до вечера нервничала, пока Сашина жена не позвонила из Лондона, что всё в порядке.

       Через пару месяцев нашу машину угнали. Мы, естественно, были в шоке. В милиции сказали, что, может, просто взяли покататься или “на дело”.
Ну а если не отыщется до понедельника – дело серьёзное.

       Машину нашли в воскресенье вечером, брошенную. Украли только запаску. Следователь сказал, что у неё заклинило клаксон, и она стала дико верещать, заставив злоумышленников спешно ретироваться.
       Произошло это на Войковской, у дома Саши Дряхлова. Тогда мы просто подивились совпадению.
 А ещё через месяц Саша погиб в Англии в автокатастрофе, не вписавшись в поворот на мокром шоссе.
       Потом на нашей машине мы везли с аэродрома его урну с прахом.
 Затем Борис уехал в Берлин, а я в Немчинове не могла спать одна в домике. Как только выключала свет, остро чувствовала, что Саша здесь, в комнате.
 Включала лампу – никого. Выключала – тут.
 Даже дыхание слышно…
       Засыпала лишь с рассветом. Хозяйка Маруся спросила, что это на мне лица нет, и, узнав, в чём дело, посоветовала сходить в Переделкинскую церковь и подать “за упокой”.
 Я послушалась и с тех пор спала как убитая.

       Потом Борис неожиданно получил на работе квартиру – двухкомнатную, в Тёплом Стане. Это был шанс разъехаться со свекровью, которая совершенно узурпировала власть, вмешиваясь в наши с Борисом разборки и завладев воспитанием Вики.
 Я приехала, поглядела… Здесь будет Викина комната, здесь – наша.
 Но как же покрывало?
       И решила съезжаться.

       Теперь у нас была отличная трехкомнатная квартира с лоджией, с видом на Сокольнический лесопарк, где можно было бегать и зимой, и кататься на лыжах, и купаться в пруду.
 И все разместились.
 В одной комнате – Вика со свекровью, в другой – гостиная, она же столовая.
 В третьей – мы с Борисом и, разумеется, покрывало.
 То есть наша спальня, одновременно с кабинетом.

       Но вот беда – квартира нуждалась в капитальном ремонте, отовсюду поползли клопы и тараканы. А мы ещё не расплатились полностью за машину.
 Да и прежняя мебель к покрывалу не подходила.
 Короче, срочно нужны были деньги.

       Тут-то и пришлось мне мобилизовать все свои доселе дремавшие рыночные способности.
 Во-первых, я нашла способ делать деньги буквально из воздуха.
 Вернувшийся из Америки отчим (там у него, после смерти эмигрировавшего в двадцатые годы отца, обнаружились сёстры по мачехе) презентовал мне двадцать бесполосых чеков.

 Я прошлась по “Берёзам” и обнаружила, что часть товаров (например, синтетические ткани и мохер), на бесполосые и жёлтые чеки стоят дёшево, а на синие дорого.
 Другая же часть (натуральная кожа и меха) – дешево на синие и дорого на жёлтые и бесполосые.
Дальше оставалось лишь занять очередь в кассу и предложить какой-либо даме, собирающейся купить синтетику на синие, оплатить её покупку бесполосыми с условием, что свои синие она отдаст мне.
 Даме было всё равно, даже удобно - не нужно отстаивать очередь.
 Она забирала свою покупку, а я – её “синие” и шла в другую “Берёзу” (их в Москве было около десятка), где становилась в очередь за ондатровыми шапками.
 И также потом предлагала даме или джентльмену в конце очереди, собирающимся платить за шапки жёлтыми, купить им нужное количество шапок за синие, получив взамен их чеки.

       Дальше операция повторялась, разноцветные чеки в моей сумке стремительно множились.
 Оставалось лишь периодически покупать только входящий тогда в моду дефицитный мохер и продавать родственникам и знакомым по 25 рублей за моток.
 А затем рассчитываться за ремонт квартиры, покупку мебели и т.д.

       Я понимала, разумеется, что делаю что-то не слишком законное. Меняла “Берёзы”, свой облик, тактику (иногда просто приносила назад шапку (не подошла). И получала разрешение у продавца её продать – разумеется, за жёлтые или бесполосые).
 Со временем познакомилась с продавцами, дарила им мохер, и никаких неприятностей у меня ни разу не было.

       До сих пор не ведаю, попадала ли моя предприимчивость под какую-либо статью.

БЫЛ МЕСЯЦ ИЮНЬ

  Юлия - Игнатову Игорю:
 - Давайте вернёмся к нашим овцам (сторонникам Изании).
 В прошлый раз я написала: “У меня они есть, и у меня их нет”.
 Это правда.
 Представьте себе, что я сконструировала самолёт, способный долететь до Страны Счастья. Построила маленькую модель и даже испробовала. Летает!
 Теперь представьте, пожалуйста, что я бесплатно обнародовала чертёж самолёта и получила много отзывов:
 - О да, это замечательно! Зарезервируйте для нас билеты, когда самолёт будет построен.
       - Простите, господа-товарищи. - говорю , - Но суть проекта в том, что вы должны строить самолёт сами. Я – лишь автор идеи и чертежа.
       Ответ – как в песне:
 - Вы пашите, мы вас подождём.

       Можно ли таких назвать “сторонниками”?
И второй вопрос: является ли вообще число “сторонников” показателем верности духовно-идеологического проекта. Или здесь зависимость обратная?

       Помните – “Эта идея недостаточно безумна, чтобы быть истинной”.

 Ведь главная цель Изании – помочь желающим идти “узким путём”, против течения. То есть преодолевая себя.
 Но “Бремя Моё легко”.
Убеждаться в этом означает строить Изанию.

Вывод таков: вернейший путь к Изании – это сама Изания.
 Вот почему есть два выхода: ждать лучших времён, когда “дурик прозреет” - мол, самое время сколотить что-нибудь летающее, пока совсем не сожрали.
 Или второй – начать строить самолёт самой. Уповая разве что на чудо.

        Знаете, Игорь, я действительно не занималась практической Изанией, только теорией. И сейчас вижу несколько быстрых и несложных способов реализовать проект.

 Но вначале я должна сказать по поводу проекта всё, что имею сказать, (никто, кроме меня, этого не сделает).
 А затем, если будет на то воля Божья, освобожусь с чистой совестью для “последнего эксперимента” на практике.
 Жаль, что затратила время на Игры с нашей “официальной оппозицией” - казалось очень перспективным испытать Изанию в партийных “первичках”.
 Вы были абсолютно правы, когда предупреждали меня.
 Но захотелось убедиться самой – у нас нет оппозиции. Конструктивной – тем более.
       Продолжу в следующий раз. Простите за плохой английский (двухгодичные курсы).
       2001-06-06

*   *   *

ЧТО СКАЗАЛ БЫ ЕВАНГЕЛИСТ ЛУКА О СТАЛИНЕ? (2)

       Круг:
 - В дискуссии уже несколько страниц обсуждения разных аспектов вопроса о властителях.

 Для многих участников несомненно, как бы не подлежит обсуждению, антисталинская позиция.
Я попробовал вывести их из этой несомненности цитатой из мистерии Ю.Ивановой:

       К вопросу, что сказал бы евангелист Лука о тов. Сталине.

       “Я вам задам вопрос: осмелились бы вы святого Отца провести по улицам “покончившей с атеизмом” Москвы? По подземным переходам, зрелищам, книжным прилавкам?
 Показать фильмы или телепрограммы, допустим, Сергию Преподобному?
 Устыдились бы.
 А по Москве Сталинской? Ведь провели бы, несмотря на закрытые храмы”.
       2001-06-10

*   *   *

       Игнатов Игорь (из Америки):
  - Привет, Юлия.
 Получил вашу маленькую историю (в двух частях). По правде говоря, я что-то подобное предвидел.
 Ну, это коллективный портрет поверженного большинства, возможно, даже не худшей его части.
 Здесь лежит ответ, почему мы потеряли Советский Союз и оказались без собственной страны.
 С некоторых пор я стал убеждаться, что подлинная основа режима, его “коренная” поддержка (сознательная или бессознательная), исходит, как ни странно, от этих безмолвно страдающих масс “дорогих россиян”.

        Наш подлинный враг – не высокопоставленный “ельципут” или “олигарх” - они не более чем метка чумы. Но “маленький человек”, маленький негодяй, копающий картошку на своём огороде.
 Они представляют собой другую сторону медали, на которой крепится ельцинский дракон. Эти люди и сегодняшний политический режим взаимно совместимы.
 Советский Союз был убит прискорбным отсутствием граждан.

       С другой стороны, Юлия, в этой маленькой печальной истории нет ничего нового. Все мы знаем, с кем имеем дело.
 Это разочарование – один из предпрограммных шагов на пути к Изании.
 Проблема существует, но это не означает, что проект нереалистичен.
 Это просто ставит нас перед определёнными важными рамками реальности, с которой мы имеем дело.

       Проект надо продолжать, нет сомнения.
Вы не должны впадать в депрессию, хотя я понимаю, что очень трудно не впасть в депрессию, когда получаете такой результат.

 По-моему, нужно сделать следующее: вы должны продолжать распространять информацию и просвещать – разными путями, как можно больше людей.
 С другой стороны, в таком мероприятии нужно рассчитывать не на количество, а на качество.
 Нам нужно немного народу, но золотой расы.
 “Дорогие россияне, голосующие сердцем” или ожидающие чуда, к которому они потом присоединятся – в мусорную корзину. Проект не нуждается в таком балласте.
 Нам нужна новая порода – порода воинов, которые способны осуществить проект.

       С другой стороны, какие-то уроки должны быть извлечены.
Между прочим, я изучаю тоже ваш опыт. Это очень ценный опыт.
 Проект, который я предпочитаю, другой, и может называться “Русская нация”, “Объединённая коммуна Руси”, “Советская Евразия” и т.д.
 Но содержание примерно одно и то же.
 Иными словами, вы полагаете, что экономическая идея (обмен трудом) может вытянуть вагон из болота и создать базу для общества.
 А можно и наоборот: только предварительно созданная община (базирующаяся на глубоких идеях и духовных ценностях) может положить основание экономической системе, её последующему росту и, наконец,– развитию большого общества с мощной системой жизнеобеспечения.

       Нет сомнения, такие люди, золотые зёрна умирающей нации, должны существовать. Мы только должны различными путями их разыскать.
 Как это сделать – вопрос вопросов. Сейчас я не знаю ответа.
 Но нет абсолютно никакого основания для депрессии. Мы просто столкнулись с нормальными трудностями.
 Кто сказал, что их не должно быть?

       Что же касается оппозиции...
Я понимаю, Юлия, ваше разочарование. Но, я думаю, мы должны быть более реалистичны.
 Это не люди “плохие” – возможно, они лучшее, что у нас есть.
Если бы их не было, могло быть намного хуже. Они просто...ossified.
Как предположил Сергей Кара-Мурза, эти люди годятся на то, чтобы сделать ступеньку в туннель. Но от них трудно требовать супертворчества или суперума.

Не забывайте, что часть нации, которая построила эту страну, ушла. Лучшая часть нации.
 Вы не должны слишком полагаться на оппозицию. Они - хорошие ребята, но у них свои проблемы и страх власти.
Самое главное, что они используют зонтик против смертельной радиации гниющей ельципутинской плоти, надеясь её защитить.
 Это означает, что отыщется свой собственный творческий и самобытный путь избавиться от негодяев во власти.
       Не берите близко к сердцу, Юлия. Мы их одолеем”.

       В тот вечер я буду одна брести по непривычно опустевшей Москве и гадать, где бы раздобыть денег на завтрашний билет до Рязани.
 Неожиданно рядом остановится небольшой фестивальный автобус, шофёр высунется из кабины:

       - Садись по-быстрому. Вон французов к себе полный короб везу, в гости напросились. А этому своих мамзелей мало – догони её, да догони...

       “Этот” протягивает мне в окно руку.
 Ему лет тридцать, через плечо – сумка со съёмочной аппаратурой. Француз как француз. Намереваюсь “с фестивальным приветом” пожать дяде руку и топать дальше.
 Он не выпускает мои пальцы, и…
       “И внезапно искра пробежала …”

       - Некогда мне тут с вами! - орёт шофёр, - Зелёный дали.
       Господи, что я делаю? Какая-то “своя мамзель” вспархивает, уступая мне рядом с “этим” место.
       - Робер, - говорит он, глядя на мои голые коленки. В правом углу рта у него – родинка.
       - Жюли, - хмыкаю я и объясняю по-английски, что у меня интернациональное имя. Джулия, Джульетта, Жюли, Юлия, Юлька по-польски… Видел бы меня сейчас Янис!

       “Этот” говорит, что будет звать меня “Юлией”. И снова смотрит на коленки, на которые я безуспешно пытаюсь натянуть подол.
Тогда он достаёт из сумки свежую газету и закрывает мне коленки ею. Газета иностранная.
 “Этот” едва сдерживает смех – какой-то подвох.
 Вглядываюсь в фото на первой странице – да это же он, с родинкой и сумкой через плечо лежит у меня на коленях.
       - А второй кто?
       - Мендес Франс. Позавчера была пресс-конференция по Алжиру, а вечером я прилетел – надо кое-что снять в Москве.
 Вы слыхали про Алжир?

       Всю дорогу излагаю ему про Алжир и про преступную внешнюю политику французского правительства.
 Робер говорит, что именно это высказал на позавчерашней пресс-конференции Мендес Франсу, поэтому за нашу с ним солидарность надо выпить.
  И даёт мне хлебнуть из завинчивающейся бутылки чего-то крепкого и очень вкусного. А затем высыпает из кулька прямо на газету маслины, которые я обожаю и тут же начинаю уминать.

       Костина однокомнатная квартира (так зовут шофёра) где-то на окраине Москвы.
 Гостей набивается, что сельдей в бочке. “Сельди” эти сразу же разбиваются по углам и по парам, начинают целоваться и заниматься хрен знает чем, так что страшно глаза от пола поднять.
 Да и на полу всё время на что-либо непотребное натыкаешься.
 Запомнился ящик водки, коробка развесного солёного печенья, густой сигаретный дым, так что ничего не видно. И неистовые африканские вопли из магнитофона, так что никого не слышно.
 А ещё культурная нация!

       - А вроде бы культурная нация, - вторит моим мыслям Костя, жующий кусок колбасы без хлеба. - Перцовку из горлА жрут.
 Погоди, тут скоро такое начнётся...Откуси - “чайная”.

       Откусываю, но “годить” нет никакого желания.
 Робер, ухитряющийся в этом бардаке брать интервью и снимать каких-то знаменитостей, которых, по его словам, здесь пол-автобуса, нагоняет меня у двери.
 Извиняется, что оставил одну – надо было сделать дело, пока “персоны” ещё “вяжут лыко” – последние два слова он произнёс по-русски.
 А потом сказал, что тоже очень устал, и меня проводит.

       В такси мы опять обсуждали международное положение. Он рассказывал о Франсуазе Саган и фильмах с Бриджитт Бардо. Я – о работах профессора Демехова и о своём весьма прохладном отношении к “разоблачениям” двадцатого съезда.
 Шофёр такси меня поддержал и назвал наших нынешних правителей “пустобрёхами”.
 Я затруднилась перевести и подумала, что оно и к лучшему – всё-таки француз, идеологический враг, - не какой-нибудь Янис и прочие болгары с венграми.

       “Идеологический враг” отпустил такси и сказал, что отсюда близко до центра, он пройдётся пешком.
 Спросил про консьержку. Я сказала, что никаких консьержек у нас не бывает. Бывают в некоторых подъездах лифтёрши.
А будить мне никого не придётся, потому что все на даче.
 И протянула Роберу руку.

       Он руку отверг и пожелал меня поцеловать на прощанье. Я подставила щёку.
 Щёку он тоже отверг и поцеловал меня куда-то в ухо, потом в шею...

А дальше я вообще перестала что-либо соображать. Не помню, как он оказался в моей квартире, затем – в моей постели. Где мы и провалялись три дня в какой-то изнурительно-блаженной горячке. Питаясь трубчатыми отечественными макаронами с соусом “Южный”, его маслинами и чаем с сухарями-огрызками, которые запасливая баба Лёля хранила в полотняных мешочках вперемешку с головками чеснока – на чёрный день.
Объяснялись с помощью огромного англо-русского словаря, который то и дело грохался на пол. Не отвечали на телефонные звонки.

       Однажды позвонили в дверь.
 У меня сердце оборвалось – неужели предки приехали, или ещё кто похуже? Те, которые “бдят”. И, кстати, совершенно правильно делают.

       - Кто там?

       Приоткрыла дверь на цепочке. Круглое лоснящееся лицо, будто смазанный горячий блин (видать, на улице жарко). Улыбка до ушей:
       - Крыс-мышки не беспокоят?

       И ещё я научусь петь по-французски “Опавшие листья”. И получу предложение руки и сердца, на что отвечу обещанием “подумать”.
 Потом однажды проснусь, будто с угара, и обнаружу, что его нет.
 Причём, квартира заперта изнутри – значит, мы попрощались?…
 На столе – оставшиеся маслины. Записка с парижским адресом и несколько французских журналов “Эль”.

       Не помню, как добралась до Рыбного Рязанской области, потом ещё на попутке восемнадцать километров, как охнула при виде меня мама.
 Попыталась накормить, но я засну прямо над тарелкой с супом.
 Потом буду спать ещё двое суток и совру, что валялась с гриппом.

       У близняшек Никулиных была когда-то сиамская кошка Мисюсь – в то время чуть ли не единственная в Москве. А у тогдашнего постсталинского “калифа на час” Булганина был сиамский кот, который в положенный срок начал орать, требуя даму.

 А это (владельцы сиамцев подтвердят) симфония не для слабонервных.
 Так вот, приехали свыше за никулинской кошкой.
 Никулины, то ли с “почтём за честь”, то ли скрепя сердце, отдали Мисюсь. Которую увезли на булганинскую дачу, где оба животных благополучно исчезли.

Была поднята на ноги вся охрана.
 Их сняли лишь через несколько дней с какой-то вековой сосны – две высохшие от избытка чувств и недостатка пищи шкурки.

 Примерно такой “шкуркой” была и я, когда появилась в то лето на даче после “лжегриппа”.
 А впрочем, это действительно было сродни болезни, наваждение, которого я никогда потом не испытывала.
 Может, что-то подмешано в той завинчивающейся бутылочке или в банке с маслинами?

       Мама вернётся в Москву первой. Сразу же обнаружит в нашем ящике письмо мне “оттуда” и естественно распечатает.
 Придёт в ужас. Отправится на почту, что-то кому-то сунет, чтоб отныне письма передавались только ей в руки.

Писем будет много. Она их будет жечь, уже не читая.
 Это она мне потом расскажет, и я всё пойму и прощу. Тогда такая связь для всей семьи была “чревата”, включая брак с иностранцем.
 Я всё же получу через третьи лица посылку из Парижа – отрез на платье моего любимого фиалкового цвета “виолетт”.
Впоследствии цвет Изании.
       И сошью из него свадебный наряд.

       И всё же эта история не окажется без последствий.
 
Спустя лет шесть, когда я уже буду замужем и проживать по другому адресу, не помню, кто из родственников обнаружит в почтовом ящике старой квартиры письмо от Робера.
 Что он выбрался на неделю в Москву. Ждёт меня тогда-то в таком-то отеле. Что он всё помнит – и разговоры со словарём, и макароны с маслинами, и “Опавшие листья”...
И теперь, когда обида прошла, хочет всё же знать – что произошло?
Почему я не отвечала?

       Когда я вернусь из Пицунды, где мы в то лето отдыхали с дочкой, письмо мне передадут задним числом. Наверное, к лучшему.
 Не знаю, прочли ли его родичи, но, кому надо, прочли.
 Потому что оно навсегда помешает карьере мужа.

Мы как раз готовились к работе за границей, когда меня вызвали, куда надо, и поинтересовались, кто такой мсье Робер.
 Я расскажу всю правду. Что это было давно и быльём поросло.
Так, наваждение, фантазия, фестивальный роман. С тех пор - никаких контактов и переписки.
Даже лиловое платье вышло из моды...

       На этом всё вроде бы обошлось.
Но мы стали невыездными.