* * *

 Гур снова пропал и не показывался более недели. С ним ничего не случилось - каждую ночь я по-прежнему слышала его мягкие кошачьи шаги по коридору мимо моей двери. Под утро он возвращался к себе и, похоже, забыл о моем существовании.
          Поначалу его отсутствие меня даже радовало - я была слишком занята собой в связи с очередным открытием. По всей вероятности, я не избежала участи Риты и тоже влюбилась в Гура. Или Рита была не при чем и это случилось с Ингрид Кейн, которая когда-то пожалела, что ей не двадцать? Или а Гура влюбилась новая Николь, которая вместе с ним открывала Землю-альфа, чтобы, постигая того человека, постичь себя?
          Я думала о нем все время. Даже когда не думала о нем. Когда сидела в тайнике одна перед экраном, в наушниках или с книгой. Представляла себе, что бы он сказал в том или ином месте, соглашалась, спорила. А потом откладывала книгу и просто думала о нем. Хаос из его реплик, жестов, мимики. Гур, Гур, Гур...
          Открывать в одиночку Землю-альфа не хотелось - мне не хватало Гура, его души, мыслей. Впервые в жизни я заскучала наедине с собой.
          Мне нужно было его видеть.
          "Мне все время хотелось его видеть..."
          Можно было позвать его, но мне нужна была иллюзия. Что я по-прежнему спокойна. Инстинкт самосохранения. Если бы Гур не откликнулся, я оказалась бы безоружной.
          Я боялась его власти над собой. Теперь я знала, откуда она.
          И когда Гур, наконец, пришел как ни а чем не бывало, будто мы лишь вчера расстались, я приняла правила игры.
          Гур был подчеркнуто равнодушен - это его выдавало. Я знала, что он играет. И он знал, что играю я. Мы оба, перестав быть бетянами, играли в бетян. Как те, с Земли-альфа. Никаких чувств, никакой зависимости друг от друга. Каждый в своей скорлупе, каждый сам по себе.
          Гур опять приходил ежедневно, но больше я не думала о нем. Мне было легко, спокойно и пусто. Мы снова занимались лишь Землей-альфа.
          Это произошло неожиданно. Я поймала взгляд Гура в зеркальной грани какого-то прибора. Он смотрел на меня и не знал, что я его вижу. В нем будто что-то распахнулось, прежде наглухо запертое, а теперь открытое, обращенное ко мне. Он перестал для меня быть бетянином. И хотя я понимала, что это происходит в нереальности, по ту сторону зеркала, что Гур воображает, будто наедине с собой, я не могла оторваться и, как завороженная, увязалась за ним в эту нереальность и тоже ответила ему взглядом, каким посмотрела бы на него наедине с собой.
          Наши взгляды встретились в зеркале. Но ни он, ни я не отвели глаз - нереальность была слишком хороша.
          Мы смотрели друг на друга, было очень страшно. Бетянка во мне бешено сопротивлялась, но я ее скрутила. Преодолеть себя, рискнуть. Преодолеть спокойствие. Еще хотя бы несколько мгновений...
          Гур улыбнулся. Не так, будто он наедине с собой, а улыбнулся мне, как бы переводя в реальность то, что произошло между нами. Выдержать, рискнуть. И вот уже зеркала нет, его руки у меня на плечах. Лицо в лицо, глаза в глаза. Я - ТЫ. ТЫ. ТЫ.
          "Не может быть",-подумала я, закрывая глаза.
          И все-таки это было - иллюзия, что я не одна. Всего несколько секунд, но ради них... Страдания ради иллюзии? Пусть.
          Что с нами теперь будет, Эрл Стоун? Мы больше не бетяна, мы вроде сиамских близнецов, связанных одним кровообращением. Каждое неосторожное движение будет причинять боль другому. Все, как у них. - Эрл...
          Я назвала его настоящим именем, и он даже не удивился, ничего не спросил. Как я бы не удивилась, если бы он назвал меня Ингрид. Все предыдущее было чудом. Всего лишь пара небольших чудес в придачу.

                * * *

          Ночью я ждала его в своей комнате, уверенная, что он придет. И Эрл действительно пришел и молча сел на край тахты, не решаясь ко мне прикоснуться. Я подумала, что этого, в сущности, могло бы и не быть. Визит Риты, мой последний эксперимент, все, что произошло потом... Цепь случайностей. Я ушла бы из жизни, и ничего бы не было. Ни этой сырой, похожей на дно колодца комнаты, ни жужжания кондиционера, ни Эрла Стоуна, не решающегося ко мне прикоснуться, ни нашего молчания.
          И все же чудо происходило. Мне было двадцать, и я была гораздо красивее, чем Ингрид Кейн в те годы, и Эрл Стоун пришел ко мне и сидел рядом, не решаясь ко мне прикоснуться...
          Спасибо тебе, Рита! "Спасибо" - их слово. Оно слишком мало, а другого нет. Почему их слова значат так мало?
          Спасибо за чашку кофе. Спасибо за жизнь.
          И еще я подумала, что ему проще - ведь Николь уже была прежде его подружкой. Но когда ею стала Ингрид Кейн и умирала в его руках, когда это произошло и его лицо в моих ладонях снова стало реальностью, лицом Эрла Стоуна, я услышала:
          - Ты не Николь. Может, я сошел с ума, но ты не Николь. Кто же ты? Кто ты?
          Я знала, что никогда не отвечу ему. Как бы близки мы ни были.
          Он мог бы быть моим внуком.
          Нет, я слишком женщина. А он - мужчина. Это нас сблизило, и это нас разделяет. Я остаюсь Ингрид Кейн, вещью в себе, я не могу открыться ему полностью. В чем-то я боюсь его.
          Потому что я женщина, а он мужчина.
          В чем-то мы всегда останемся тайной друг для друга.
          И на Земле-альфа тоже было так.

                * * *

          Они сравнивали любовь с огнем - наивно, но точно. Я "горела". И все тепло, все лучшее во мне - ему.
          Мое тепло как бы материализовалось в нем, каждый раз Эрл уносил с собой часть меня. И чем больше я в него вкладывала, тем сильнее привязывалась к нему. Тем больше любила.
          Теперь я понимала Риту - она отдала ему слишком много, чтобы продолжать жить без него. Для себя ничего не осталось. Она сгорела совсем, ей было двадцать. А может, это действительно прекрасно - сгореть дотла?
          Иногда я жалела, что не способна на это. Всегда останется несгораемый сейф, надежно запертый изнутри, куда никому нет доступа. Даже Эрлу Стоуну.
          Мои сто двадцать семь. Последний эксперимент. Наверное, поэтому мне не по силам было то, что они называли СЧАСТЬЕМ. Это когда думаешь "не может быть", когда ты до предела натянутая поющая струна, которая вот-вот оборвется. Оно абсолют, оно "слишком", чтобы его можно было вынести долгое время.
          "Вечное счастье" - бессмыслица. Все равно что "вечная молния". Разве что в настоящем раю.
          Я "горела". Даже не знаю, хорошо мне было или плохо. По-всякому. Но все мое прошлое я бы отдала за полчаса с Эрлом. Даже когда мы играли в бетян, даже когда было плохо. Когда его взгляд вдруг останавливался на мне в мучительном недоумении:
          - Ты не Николь. Может, я сошел с ума... Кто ты?
          Он осмелился спросить это вслух лишь однажды. Он знал, что я не Николь. Он сомневался в очевидном, сомневался в самом себе. Вопрос был слишком интимен, все равно что признаться в потере рассудка.
          Только я могла бы ему помочь. Но не могла. Оставляла одного и сама оставалась одна. Нам обоим было плохо в такие минуты. Но уже эта схожесть состояний вновь сближала нас, уже это казалось чудом.
          Я по-прежнему не знала, куда и зачем он уходит по ночам, и не стремилась узнать. Эта его тайна как бы компенсировала мою. Так было легче удирать от его мучительного: "Кто ты, Николь?"
          Будто причиняя боль себе, я частично избавляю его от боли. Иллюзия? Возможно, Спасительная жертва. У них тоже так было.
          Но я знала - рано или поздно Эрл мне все расскажет. Моя неосведомленность тяготила его самого едва ли не больше, чем меня. Он был человеком абсолюта. Отдать все. Дотла. В этом отношении он походил на Риту. Или просто они оба были молоды?
          Почему Эрл не полюбил ее?..
          Гаснет сеет, мы на дне колодца. Жужжит кондиционер. Тело Риты, душа Ингрид. Кто из нас умирает в твоих руках?
          Ингрид была совсем другой. Любопытно, понравилась бы она тебе? Или все-таки я с тобой остаюсь Ингрид? Ты разжимаешь руки. Опять тот взгляд: "Кто ты, Николь?"
          Притворяюсь, что сплю. Мы играем в бетян. Ты одеваешься и крадешься к двери с бесшумной грацией зверя из семейства кошачьих. Стараешься не разбудить меня, хотя знаешь, что я не сплю.
          Твои шаги по коридору - куда и зачем, не знаю. Мы встретимся через сутки, а я уже жду.
          Всю ту жизнь за полчаса с тобой. Даже когда нам плохо. Ты не должен знать, что я ненастоящая. Я не могу, Эрл!

                * * *

          Прошла осень, кончалась зима. За все это время произошло лишь одно пустяковое событие - у меня выпала пломба. Возможно, об этом и упоминать бы не стоило, если бы...
          У Риты не было запломбированных зубов!
          Я твердо это знала, так как в свое время обследовала на приборах каждую клетку ее тела - от пальцев ног до пепельных, с зеленоватым отливом волос.
          И впоследствии я ни разу не обращалась к дантисту. Но вот, чистя зубы, обнаружила справа вверху маленькое аккуратное углубление, несомненно, искусственного происхождения, и вспомнила, что, когда накануне грызла орехи, мне действительно показалось, будто выскочила пломба.
          Может, приборы ошиблись?
          Или Рита, готовясь к смерти, за те два отпущенных ей дня решила запломбировать вполне здоровый зуб? Сомнительно.
          Или... Или я не Рита? Забавно.
          Или...
          Ореховую скорлупу мой Раздирающий Душу успел выбросить, и я тоже постаралась выбросить из головы это происшествие. Кто я? - не все ли равно. Я замечала, что даже для Эрла Стоуна этот вопрос постепенно теряет былую остроту.
          Мы были слишком поглощены друг другом: тем чудом, которое они называли ЛЮБОВЬЮ.
          Земля-альфа, лучшее, что когда-либо было создано тем человеком, принадлежало нам. Шекспир, Гёте, Достоевский, Толстой, Бетховен, Чайковский, Моцарт... Все, что они называли КРАСОТОЙ, ПРЕКРАСНЫМ.
          Теперь мы почти не разлучались - его ночные прогулки прекратились. Я и радовалась этому и чего-то боялась. Я знала, что он принял решение один, без меня, но ему необходимо, чтобы я его одобрила. Он ждал моих расспросов, но я молчала, опасаясь его откровений.
          Он и так уже слишком был мной, а я не могла ответить ему тем же.

 

  История шагнула вспять
  На семь столетий разом -
  Решил Господь нас наказать
  И отобрал ум-разум...

  Ну что ж, гуляй, шалава-Русь -
  Ты этого хотела...

  Без горниц - кров,
  Без крыльев - гусь,

  БЕЗБАШЕННОЕ ТЕЛО!

   
*   *   *
 "Большинство граждан России не могут вспомнить каких-либо значимых достижений страны с момента распада Советского Союза. К такому выводу пришли социологи ВЦИОМ по результатам исследования, приуроченного к празднованию Дня России, пишет 11 июня «Коммерсантъ».
 Дать ответа на вопрос о последних успехах России не смогли 70 процентов респондентов, 48 процентов из них заявили, что за последние 10-15 лет в стране не было значимых событий".

(Лента новостей).

“Изания – выход”

Часть 6


(Приложение для тех, кто не в курсе Проекта или не понял.
У остальных автор просит прощения за неизбежные повторы)

ИЗАКРАТИЯ

“Выйди от неё, народ Мой, чтобы не участвовать вам в грехах её и не подвергнуться язвам её”, - таков строгий приказ Спасителя о Вавилоне последних времён.

 Он адресован именно “знающим Голос”, а не только “воцерковлённым”.
Короче, всему потенциальному контингенту Изании.
 Известно, что “кто владеет информацией, тот владеет миром”.

 Изания, как уже подчёркивалось, даст нам шанс спокойно, без крови и стрельбы, “выйти”.

 Для этого, кроме коллективного желания, нужна обширная информационная база данных о потребностях и предложениях каждого участника и современные мобильные средства связи, с перспективой осторожного завоевания интернета с его грандиозными возможностями, но и не менее серьёзными опасностями.

 “Всемирная паутина”, которая, вроде бы, должна нас окончательно опутать и поработить, может, как это ни парадоксально, помочь нам построить альтернативную цивилизацию, относительно мирно сосуществующую с “обществом потребления”.

Изания начнёт постепенно освобождаться от “Вавилона”, поначалу хотя бы на уровне обеспечения каждого “хлебом насущным”.
Не позволяя претендовать на наши жизни и свободу, “купленные дорогой ценой” крови и страданий Сына.

Как известно, “приказывают тому, кто не может повиноваться самому себе”.
На языке Изании свобода – это осознанная необходимость исполнять волю Творца.
 Изания предоставит личности возможность непосредственного подчинения Его Закону, минуя всевозможных “царей”:

“Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмёт и приставит к колесницам своим, …и чтобы возделывали они поля его и жали хлеб его.

 И дочерей ваших возьмёт, чтобы варили кушанье и пекли хлебы.
 И поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмёт и отдаст слугам своим. От мелкого скота вашего возьмёт десятую часть; и сами вы будете ему рабами.

И восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда”.
 (1-Ц, 8)

Не правда ли, пророчество на все времена?

Но речь вовсе не о том, чтобы кого-то свергать, “мочить”, захватывать места наверху или навязывать обществу свою волю и веру.

 Речь лишь о возможности сосуществовании двух параллельных систем, где каждый свободным выбором служит “своему господину” - словом, делом, помышлением.

Предлагаемую альтернативу порабощающим земным “кратиям” можно назвать Изакратией, то есть обществом Исполняющих Заповедь (Закон, Замысел) о мире и человеке.

Прямое послушание Небу, что нам и заповедано, исходя из вышеприведённого Библейского отрывка.
 Воля Творца вписана свыше в сердца людей, в их внутреннее ведение (совесть), она в устройстве любого живого организма.

Поэтому изакратию можно с полным основанием считать адресованной всему человечеству. В отличие, например, от “теократии”, ведущей к неизбежному расколу на почве разных религий.

Изакратия, повторяем, – путь не только к смягчению классовых, национальных и религиозных распрей, но и к подлинно народному самоуправлению и взаимопомощи в среде её сторонников.

 К освобождению из-под власти “всемирного казино”, денежных воротил и их администрации, к взаимному разрешению большинства насущных вопросов путём простого нажатия кнопок, без волокитных учреждений и магазинов, без обязаловки сталкиваться друг с другом лбами.
 Путь к ликвидации сообща и оперативно экологических, техногенных и прочих проблем, включая последствия природных катаклизмов.

С постепенным расширением Изан-нета и выводом из общего оборота ничем не обеспеченных бумажных денег, путём перевода изанских операций в виртуальную плоскость на основе взаимозачётов, будет уходить почва из-под ног всевозможного ворья, жулья, преступных бизнесов.
 Ммафиози, порно и наркодельцов, ныне завоёвывающих улицы, в основном, бумажным хрустом. Ведь манипулировать какими-то “иуе” будет куда сложнее.

В нашем новом Союзе найдётся почётное место и банкирам, и просто талантливым предпринимателям. При условии, что они станут в нём лидерами, пастырями, увидят в ближних не потенциальную отбивную к семейному обеду, а братьев “по образу и подобию”.

Спасение (восхождение от седьмого дня творения, отданного человеку, к восьмому - Царству Будущего века) – соборный процесс формирования Богочеловечества.

 Каждый на своём месте, любящий своё дело и осуществляющий призвание – творец.
 Но самое угодное Богу творчество - спасти отверженных, расчистив иконы их ликов, изуродованные отпавшим от Бога обществом.

Создать, например, Изан-банк под силу не только олигарху, но и одному или нескольким обычным инвесторам, готовым вложить в проект энную сумму, которая в случае успеха не только вернётся, но и принесёт дивиденды.
В том числе и политические.

Это и явится, повторяем, несгораемым вкладом – в человека.
 Не в его “дурь”, не в зверя в нём, а в его богоподобие и спасение.

 Наши счета в Изан-банке станут списком “разумных, добрых и вечных” дел, которые можно будет предъявить на Суде, избежав адских сожалений о неиспользованном “звёздном билете”, когда уже ничего нельзя исправить.

Ну а не мыслящие столь высокими категориями смогут для надёжности обезопасить кредиты через обычные страховые компании.

Члены Изании со временем получат возможность осуществлять и различные благотворительные проекты.
 Благотворительность в общепринятом понимании – это когда удачливый рыбак, допустим, поделится на берегу пойманной рыбой с отчаявшимся талантливым художником, собравшимся от беспросветной нужды утопиться.

 Существует ещё и “активная благотворительность” – подарить художнику удочку и научить ловить рыбу.
 Благотворительность Изании – помочь ему затем эту рыбу реализовать, чтобы хватило не только на еду, но и на краски и холсты, а потом устроить выставку-продажу его картин (через рекламную службу Изан-нета).
 Разумеется, небезвозмездно.

Возможности Изании трудно переоценить.
 Она, повторяем, даст каждому нужное любимое дело, пробудит творческую инициативу, решив острейшие проблемы зрелого и подрастающего поколения – преступности, пьянства и наркомании от вынужденного безделья. Обеспечит достойную старость.

Позаботится о беженцах, о ремонте и строительстве жилья для них, обеспечит работой, подключит к освоению пустующих земель.

 Улучшит качество жизни, наладит связи “наших” на местном и общероссийском уровнях, а также со странами СНГ и дальним зарубежьем.

 Изания постепенно оторвёт от народной шеи накрутчиков и бесполезное чиновничество всех видов.
 Позволит перебрасывать из урожайных районов в неурожайные овощи и фрукты, не давая простаивать собственному автопарку, а селу доставляя попутно оргтехнику, стройматериалы и т.д.

 То есть включить систему саморегуляции общего кровообращения, позволяющую адресно посылать кровь и кислород согласно первоочередной необходимости и в нужных количествах, избавив общество от “эффекта переедания”, от дурного необузданного: “хочу”.
 
Сэкономив на этом немалые силы, здоровье и средства, Изания поможет многим реализовать прежде неосуществимые проекты (творческие, деловые, научные) – индивидуально или в доле с другими. Расплачиваясь затем частью продукции, прибылью с внедрённого в жизнь изобретения, с проката фильма или с книжного тиража.
 Поучаствовать в возрождении страны и в международных проектах.
 Поможет устоять в случае не только финансовых и прочих кризисов, но и прогнозируемого краха мировой финансовой системы.

Изания для тех, кто не желает ни подчиняться злу, ни устраивать в борьбе с ним очередную резню.

Символика Изании.
 Цвет – фиолетовый (сплав небесной синевы и алой крови, пролитой во все времена за свободу от “Вавилона”):
 “Ибо купцы твои (Вавилона – Ю.И.) были вельможи земли, и волшебством твоим введены в заблуждение все народы. И в нём найдена кровь пророков и святых и всех убитых на земле”. (Отк.18;23-24)

Символ Изании – перехваченные в поддержке руки двух невидимых альпинистов на фоне встающей за горами над чёрной бездной восьмиконечной Вифлеемской звезды.
 Восхождение в связке к Царству Будущего Века.

(Москва, 1956 год)

       Осенью началась моя студенческая и трудовая жизнь.
 Деканат требовал справки о работе, и я сразу же стала печататься в разных газетах и журнальчиках, включая издания на английском. Помню какую-то свою публикацию об обычаях народов Севера.
 В “Вечёрке” - об активном пенсионере из ЖЭКа, который выхлопатывал малоимущим пенсии побольше.
 После моей заметки активист стал до того популярен и востребован, что в панике сменил место жительства.

       На лекции и занятия ходила то на дневное, то на вечернее отделения. Быстро научилась курить, шпаргалить (у меня была для этого специальная нижняя юбка с обоймой кармашков), пролистывать по диагонали Сумарокова и Фонвизина, Данте и Гомера вперемешку с постановлениями партии и правительства о печати. И всё успевать.

 Такая насыщенная программа нравилась, я даже раздумала переходить на дневное.
 Личная жизнь меня интересовала постольку, поскольку. Нравились ухаживания, подарки, приглашения в рестораны, но от двусмысленных предложений увиливала, памятуя первый тусклый сексуальный опыт.
 Один из ленинградских лёшек, который учился в Москве в престижном вузе, простил мне злостное нарушение туристской дисциплины и поведал, что мечтает посвятить свою жизнь реабилитации Троцкого.

 Потом несколько раз сводил в консерваторию. Однажды остался у меня ночевать (семья была тогда на новой даче под Рязанью) и сделал предложение. Серьёзное.

Я в ответ разразилась проповедью о жалком физическом и духовном состоянии современного общества, улучшению которого мы, передовые умы, должны посвятить жизнь.
 А чтоб жениться и плодить детей – “кому ума не доставало”.
 Мол, обывательский семейный сектор и без нас перебьётся.

       Короче – вот тебе моя дружеская рука и спокойной ночи.

       Наутро Лёшка исчез. На двери жёваным хлебом была приклеена записка:
 “Прощай, Юля. Желаю тебе счастья, которого ты всё-таки никогда не получишь”.

       Недавно видела вроде бы его по телевизору. Похож, неплохо выглядит, фамилия и имя совпадают. Известная личность. То ли профессор, то ли академик в своей области.

       Интересно, а его планы насчёт Троцкого – с ними как?
 Кто бы мог поверить, что спустя почти полвека (дело было ещё до хрущёвских “разоблачений”) мне придётся реабилитировать самого Сталина? Который пропахшим "Герцеговиной Флорой" пальцем смахнул лёшкиного Троцкого с игрового поля Истории...
       Да разве тогда я сама бы такому поверила?

       Потом был двадцатый съезд и дальнейшая, как теперь говорят, “либерализация нравов”.
 К новым вождям я относилась весьма недоверчиво и презрительно. Как и к публикациям о “культе личности”, продолжая просто верить в “наши ценности”, оказывающиеся, в основном, христианскими и отвечающими моей совести.
 И по-прежнему молилась перед сном о вечной памяти “усопшего Иосифа”. Надеясь, что рано или поздно обязательно появится новый вождь или вожди, которые продолжат его дело и поведут нас не в “сытое”, а в “Светлое” Будущее.

       Между тем, кончилась весенняя сессия и грянул московский молодёжный фестиваль.
 Совсем другой мир.
 Будто ворвалась вдруг развесёлая, манящая и одновременно взрывоопасная толпа незнакомых ряженых в пуритански строгую нашу Москву.
 Я удрала туда на попутке и двух электричках с нового деревенского поместья.
Есенинские места, липовая роща на крутом берегу Оки. Внизу – потрясающий вид на заливные луга и Мещеру. Свежая зелень и фрукты.

 Куда там! В Москву, в Москву!..

 Помню, как стояла перед зеркалом в пустой квартире, сравнивая своё отражение с девушкой на обложке журнала, который только что сунул мне в авоську темпераментный итальянец. Уверяющий, насколько я поняла, стоя рядом в очереди за кефиром, что мы с этой “Анной” очень похожи.
 До сих пор не знаю, кто эта “Анна” - (только не Маньяни).

       А ведь и вправду были похожи – такая же загорелая. И платья похожи, только у неё куда короче.
 И туфли у меня такие есть - узконосые “калошики”, хоть и на микропорке.
 А модный “хорс тэйл” (лошадиный хвост) сделать пару пустяков.

       Вмиг отхватила подол до колен. Когда подшила – получилось даже короче, чем у образца. Надела широкий лаковый поясок в тон “калошикам”.
 Косищу свою подрезать не стала – просто расчесала и туго перехватила на затылке кожаным шнурком. Получился “хорс тэйл” почти до талии.
 Порылась в маминой косметике. Нашла там заодно и модную сумочку через плечо, которой не было даже у той, на фото.
 Класс!
       И рванула на ВДНХ. Где, по информации, диковинные гости размещались в окрестных гостиницах.
 Чтоб людей поглядеть и себя показать.

       Села на скамью у входа, закинув ногу на ногу, и достала из пачки традиционный студенческий “Дукатик”.
 Мне тут же предложили “Кэмел”, чиркнули зажигалкой.
Завязался разговор на ужасном французском, потом на “Инглише” – кто да что.

 На факультете мы учили французский, но по-английски, спасибо школьной англичанке Софье Николаевне, я читать и болтать научилась.
 Меня понимают, я понимаю – здорово.
 Постепенно подсаживается народ, сыплются вопросы.
 Что-то вроде пресс-конференции – ну как же, журналистка!

- А почему у вас однопартийная система, да железный занавес, да нет свободы слова и прав человека?..
В ответ козыряю бесплатной медициной, образованием, жильём и отдыхом по профсоюзным путёвкам в лучших черноморских здравницах.
 Сыплю цифрами и фактами, поражая гостей знанием английских числительных.
Крою последними словами капитализм, империализм, апартеид. Ку-клукс клан, гонку вооружений, маккартизм и все их реваншистские буржуазные правительства. Обдирающие народ непосильными военными налогами и скрывающие правду о Стране Советов.
А заодно и продажных журналистов, вторящих своим хозяевам за доллары.
На которых “следы грязи и крови”.

       Вокруг – одобрительные возгласы, особенно насчёт военных налогов.
 Я всё больше распаляюсь и заявляю, что, в конце концов, “каждый народ имеет правительство, которого достоин”.
 Аплодисменты.
 По поводу “прав человека” безуспешно пытаюсь перевести на английский известное высказывание Пушкина.
 Мне помогает неизвестно откуда взявшаяся переводчица:

       Не дорого ценю я громкие права,
       От коих не одна кружится голова.

       Я не ропщу о том, что отказали боги
       Мне в сладкой участи оспаривать налоги
       Или мешать царям друг с другом воевать;

       И мало горя мне, свободно ли печать
       Морочит олухов, иль чуткая цензура
       В журнальных замыслах стесняет балагура.

       Всё это, видите ль, слова, слова, слова…

       Переводчица – чудесный “рояль в кустах”, умудрилась процитировать классика аж в чьём-то поэтическом переводе.
 Наизусть и с выражением.

 Становится что-то уж очень шумно. Поднимаю голову и обнаруживаю вокруг целую толпу всех расцветок, возрастов и темпераментов.
Становится немного не по себе. Нет, уж лучше не смотреть.

 Снова опускаю глаза. Так и есть.
 Туфли. Тупоносые кремовые сандалеты, совсем рядом с моими “калошиками”.
 Я уже разобралась – иностранцев от приодевшихся “наших” теперь внешне можно отличить лишь по острым носкам обуви.

       Доболталась. Взглянув на часы, ахаю, раскланиваюсь на все стороны и спешно ретируюсь.
 Так и есть – идёт следом. Невзрачный такой, но в джинсе и яркой рубашке – не отличишь, если б не сандалеты. Останавливаюсь.
       - Здрасьте. Я что-либо не так говорила?
       Он смеётся:
       - Вы это про что?

       Сходу выкладываю ему про сандалеты и прошу извинения, ежели что не так.
Села вот на минутку отдохнуть, навалились, что да почему, пришлось импровизировать.
 Уходить от вопросов тоже нельзя – они, небось, думают, что у нас по улицам медведи ходят...

       - Нельзя, - кивает он, по-прежнему улыбаясь, и протягивает руку, называя своё имя-отчество и переходя на “ты”,
 - Почему же, ты всё правильно отвечала. Только у меня немножко другое управление.
 Я – разведчик.
       Ого!
       - А ты вправду журналистка?
       - Учусь на журфаке, печатаюсь понемногу.

       - Молодец. Нет, ты всё правильно отвечала. Кое-кому не мешало б поучиться.
       - Тогда почему вы..

       - Понимаешь, мы везли этих гавриков на очень интересное мероприятие. Подогнали два автобуса, а эти ни с места. Как приклеенные.
 Наши говорят: “Иди погляди, что там за дела”.
 Вот и сел тебя послушать...
 
Помочь нам в работе с иностранцами сможешь, если понадобится?

       От перспективы стать Матой Хари я в полном восторге. Обмениваемся телефонами.

       Уже через полчаса где-то в районе Охотного ряда лихо отплясываю огненный незнакомый танец с высоким красавцем-египтянином по имени Али.
Он из Каира. У него там любимая девушка, что меня очень устраивает – не будет приставать.

 Али просто учит меня танцевать – что-то невообразимое, с элементами акробатики. Но я гимнастикой занималась, у меня неплохо получается.
 Мы гуляем рука об руку по Москве. Али угощает меня жвачкой. Присоединяемся то к одной, то к другой группе с гитарой, транзистором или целым оркестром.
Поём, знакомимся, обмениваемся сувенирами.
 И пляшем, пляшем, отхватывая всякие экзотические призы.
 Сверкают загорелые коленки, бьётся по спине в такт бешеному ритму мой “лошадиный хвост”.

       Замечательный приз – набор пластинок с автографом получаю от Яниса – он приехал на фестиваль из Кракова со своим джазом.
 Тоже высокий и красивый, женат, двое детей.
 Мы и с ним, когда он свободен от концертов, гуляем потом по Москве рука об руку.
 Не танцуем, а беседуем о всяких высоких материях.
 И тоже по-английски – почему-то по-польски я ни бум-бум, как и он по-русски.
 Иногда целуемся. Нежно и невинно, как брат с сестрой.

       Близится к концу фестивальная сказка.
 С Али прощаемся быстро и легко, будто расстаёмся на неделю.
 Он ещё долго будет передавать мне с оказией коробки разноцветной жвачки.

 Янису дарю своё фото:
 - Береги – мы ведь никогда не увидимся”.

 Неожиданно он заплачет. Оказалось, “мужчины тоже плачут”.
 И у меня сердце щемило, но как-то не плакалось.

       Через несколько лет он всё же приедет в Москву и зайдёт к нам на квартиру (я буду уже жить у мужа).
 Выпросит у “пани маменьки” ещё одну мою фотографию, галантно поцелует ей ручку. А мне заочно пожелает счастья, произведя на маму большое впечатление.