С Борисом на Оке. Через несколько месяцев родится Вика.

(1959 год)

       Весной 59-го (кажется, в день Печати) у моего Бориса был выпускной вечер, который почтит своим присутствием сам Алексей Аджубей, тоже выпускник нашего факультета журналистики.

 Я приду в весьма экстравагантном и модном тогда наряде, называющемся почему-то “сари”. 

“Последний писк” представлял собой широкий прямой рукав искусственного чёрного трикотажа с серебряными нитями, в который надо было просто целиком влезть и уже на себе моделировать, что заблагорассудится.
 У меня были ещё две трофейные немецкие серебряные бабочки. Одной я скрепила платье на правом плече, оставив левое голым, а другой – прихватила сбоку подол аж у самого бедра.

“Писк” дополнили чёрные колготки и мамины красные туфли на высоких шпильках.
Долго наводила в туалете марафет, отправив Бориса занимать места за банкетным столом.
 На каблуках я, в отличие от мамы, ходить не умела.
 И, когда, покачиваясь, дефилировала к Борису мимо сдвинутых банкетных столов, вдруг кто-то схватил меня за руку и заставил сесть рядом на пустой стул.
       Это был сам Аджубей! Зять Хрущёва и главный редактор "Известий".

       Перед ним стояла ополовиненная бутылка “Двина”, из которой он плеснул себе и мне, предложив выпить “за нашу замечательную профессию”.
 Я, само собой, хлебнула и тут же попыталась завязать бескомпромиссный разговор об “Известиях”.
 О том, что, как показал мой скромный журналистский опыт, в стране много острых проблем и надо их не бояться, а бить в набат. Иначе страна зайдёт в идеологический тупик.
 Что мы, журналисты, часто трусим, лукавим, и всё такое.

 Он внимательно слушал, сочувственно кивал, всё бесцеремоннее разглядывая меня уже изрядно осоловевшими глазами.
Потом снова плеснул в рюмки и неожиданно изрёк, наклонившись совсем близко. То ли с вызовом, то ли оправдываясь:
 - “Знаешь, без лукавства не продраться. Но зато теперь я могу всё”.

       Меня это поразило – откровенничать с незнакомой женщиной человеку такого ранга...
Значит, не всё ладно в “Датском королевстве”, в его вознёсшейся на самый пик славы душе...
Господи, они ведь тоже люди! – вдруг дошло до меня.

       Меня спас выросший рядом будто из-под земли обожаемый наш декан Ясен Николаевич Засурский: - мол, это наша лучшая студентка, очень талантливая. Письма ей от читателей мешками приходят, и всё такое.
 Алексей Иванович заявил, что он тоже очень талантливый, с чем все вокруг дружно согласились.

       - А может ли ваше юное дарование сочинить сходу роман из пяти слов? - поинтересовался зять Хрущёва, обращаясь снова ко мне.
 Я сказала, что не знаю.
       - А я могу! – заявил он и что-то начертал на бумажной салфетке. Сложил вчетверо и подал мне.
 По его лицу я поняла, что “роман” предназначен лично мне.
 На коленке под столом, как шпаргалку, развернула салфетку:

       “Женщина в сари! Где, когда?”

       Действительно, пять слов, если не считать знаки препинания.
 У меня внутри похолодело.
 Глянув на Бориса, который всё это время молча сидел напротив с глупой одеревеневшей улыбкой, заявила, что могу сочинить роман из четырёх слов. Взяла ручку:

       “Напротив сидит мой муж”.

       Он прочёл и сказал:

       - А я - из трёх!

       “Муж объелся груш” – было написано на салфетке.

       - А из двух можешь? – он положил мне руку на колено.

 Вокруг уже никого не было.
И Борька, мой ревнивец Борька, который, говоря словами Высоцкого, “направо, налево раздавал чаевые”, только улыбался, будто окостенел.
 Впрочем, слава Богу, что окостенел.

       - Могу, - кивнула я и написала:

 “Пойду покурю”.

       Встала, уступая место кому–то из бывших однокурсников “зятя”, долго ошиваюшегося окрест с наполненной рюмкой.

       - А я - из одного, - неугомонный “романист” опять что-то нацарапал и сунул мне салфетку в руку.

       Проносясь мимо Бориса, забыв даже про высокие каблуки, я сделала ему знак: “За мной”!
 Он догнал меня и на моё злобное: “сидишь тут!” сказал, что тоже как раз собирался подойти к мэтру.
       Только его там не хватало! Минуй нас пуще всех печалей...

       В туалете развернула салфетку.
 “Жду!” – Действительно, одно слово.

       Я закурила и подожгла салфетку – всё-таки, вещественное доказательство.
Пепел бросила в унитаз и спустила воду.
 Выхватила у гардеробщика своё узкое розовое пальтишко – похожее увижу потом на Катрин Денёв в “Шербургских зонтиках”, и пустилась наутёк, волоча за собой упирающегося супруга. Который чего-то там не допил, не доел и не допонял.

       Тогда в народе говорили: “Не имей сто рублей, не имей сто друзей, а женись, как Аджубей”.
 Судьба жестоко обошлась с этим незаурядным и талантливым человеком.Как, впрочем, и со многими другими фаворитами и родственниками низверженных “сильных мира сего”.

 Жене его, Раде, - обаятельной, умной, интеллигентной, кажется, повезло больше.

(1998 год)

  В тот погожий августовский день 98-го я, как всегда, стояла с ведрами букетов у вокзала.
 Спиной к солнцу, лицом к табло обменника напротив, где обычно выставлялся курс валют.
Уже много месяцев и дней давали за доллар шесть с копейками. И вдруг...
Шесть пятьдесят, шесть семьдесят, семь пятьдесят...

Я протёрла глаза.

- Девки, гляньте, что с долларом!

- Что с ним может быть?

- Да скачет!

- Ну и пусть себе. У меня их сроду не было.

  Буркнув в ответ что-то вроде “клухами родились, клухами помрёте”, я сплавила спекулянткам оставшиеся букеты и помчалась домой, где у меня хранилась энная сумма в рублях.
Растолкала традиционно спящего Бориса. Велела снарядить пару тачек с пустыми коробками, велосипед с корзинкой сзади и побольше мешков и наволочек.

- Да в чём дело?

- Потом объясню.

  Я ещё сама толком не знала, в чём. Просто почуяла опасность, что было, в общем-то, естественно.
Забавно другое – действия мои были чёткими и последовательными на каком-то подсознательно-генетическом уровне – все эти мешки, тележки.
  И потом в ближайшем местном гастрономе, где стояла тишь да гладь... Несколько покупателей, берущие по полкило конфет и риса да по бутылке постного масла, зевающие от жары и безделья продавщицы, - куда мы диссонансом ворвались – всклокоченные, запыхавшиеся.
Но главное – размах.

- Мешок песку, мешок риса. Гречки, пшена, лапши, - сыпьте в наволочки.

- Сколько?

- Сколько войдёт. А ещё соли пачек двадцать. Коробку бульонных кубиков, приправы, зелёного горошка, томатной пасты. Три коробки постного масла...
Что там ещё у вас?
Да, муку забыли – десять пакетов…

  То ли глубинная память военных лет сказалась, то ли ещё что, но при следующей ездке мы набрали уже в промтоварах стирального порошка, хозяйственного и туалетного мыла, каких-то белил и красок, кремов и даже электролампочек.
  Продавцы даже не поинтересовались, почему такой базар – мало ли какие у людей проблемы...

- Рубль падает, - проинформировала я их и очередь по собственной инициативе.

- Куда падает?

- По отношению к доллару.

В очереди облегчённо засмеялись. Мол, у нас и рублей-то нет. От получки до получки.

Я покрутила пальцем у виска.

  Паника начнётся на следующий день. А сегодня, и в нашу вторую, и в третью ездку будут всё те же сонные продавщицы и редкие “полукилограммовые” покупатели.

  Истратив почти все наличные, я брошусь информировать посёлок.
Соседи - Игорь с Женькой, как всегда, керосинили.
Игорь отмахнулся, что никаких денег у него нет. А Женька сказал, что давно откладывает пенсию на специальный счёт, с которого ни копейки снимать нельзя, потому что пропадут проценты.

- Немедленно забери и купи баксы, балда.

Он посмотрел на меня, как на агента международного империализма, и предложил выпить.

  Из всех знакомых, кого мне удалось застать дома и предупредить, только один врубился и помчался в Москву.
  Потом долго благодарил.
  А у Женьки, по сути, обесценилась накопленная на автомобиль сумма.
Не лучше обстояло дело и с моими приятельницами по цветочной торговле, которых я на следующий день уговаривала немедленно забрать наличность из банка и перевести в доллары.

У обменников уже росли очереди, за доллар давали около восьми рублей.
Некую Зину я вроде бы сагитировала, она поехала в банк. Но впоследствии плакалась, что кассирша так страстно уговаривала её “не делать глупостей и не поддаваться панике”, так сладко пела опять же про утерянные проценты, что бедная Зина сдалась и тоже в результате погорела.
Потом она робко интересовалась, в каких верхах у меня такие осведомлённые знакомые. И чтоб в следующий раз я её непременно предупредила согласно их информации, - мол, уж тогда она обязательно послушается…

  Затем была бойкая торговля накануне первого сентября, рубль продолжал падать.

Помню, как на вырученные деньги купила портативный телевизор на аккумуляторах, турецкую кожаную шубу, несколько пар кроссовок, ещё какую-то необходимую ерунду.
Бегство от рубля.

Последнее, что отпечаталось в памяти – свалка у оптовых ларьков, торгующих блоками сигарет, кофе, чаем и плитками шоколада.
Попросила приглядеть за букетами, побежала через улицу узнать, в чём дело.
Народ расхватывал пакеты с арабикой в зёрнах и банки растворимого кофе.
Постояла в очереди, набрала кофейных банок и пакетов полные руки. Не хватило рубля.

  - Сейчас принесу.

  Рубль нашёлся не сразу – у продавца лотерейных билетиков.
  А окошко кофейно-сигаретного киоска было уже закрыто, народ рассосался.
Парень от моего рубля брезгливо отмахнулся – он спешно менял ценники в два-три раза подорожавшего товара.

На фото: Развалины советского сортирно-помоечного комплекса. 2001г.

БЫЛ МЕСЯЦ СЕНТЯБРЬ

БУДЕТ ЛИ ПРАЗДНИК НА НАШЕЙ УЛИЦЕ?
( в сокращённом виде статья опубликована 5 сентября 2001)

       Мы встречаемся почти каждое утро. Я выгуливаю собаку, они – спешат в школу.

   Малышня с телохранителями из мамок-бабок, непредсказуемый “переходный возраст”, щебечущие стайки девчонок.
 И иногда – одинокие “Мыслители”.
 Такой никогда не спросит: “А она у вас не кусается?” или про породу, а просто замрёт, присядет на корточки.
И грозный пёс мой рванёт к нему, и, прежде чем я успею испугаться, они уже обнимаются, глаза в глаза, что-то друг другу шепчут.
А затем, как-то разом сокрушённо вздохнув (видимо, о несовершенстве бытия), прощаются лишь им понятной странной улыбкой.

       Затем мы сворачиваем к лесу, а школяры торопятся дальше, навстречу знаниям и светлому будущему. В которое ещё верили в далёком семьдесят третьем, когда я, сбежав из светско-советской застойной богемы, решила начать новую жизнь в этом подмосковном посёлке.
       С тех пор обязательную школьную форму и потёртые портфельчики вытеснила яркая разношёрстная “упаковка”, а у меня сменились две собаки.

       Поначалу зимовали в посёлке лишь старики.
 Я, тогдашняя неофитка, печатала на “Эрике” и разносила им религиозно-духовные брошюрки о церковных таинствах и смысле жизни.
Летом съезжалась на природу многочисленная родня, дачники с детьми. Вечерами гуляли группами “по интересам” от угла до угла, отмечали всем миром свадьбы и похороны.

       В конце семидесятых нас газифицировали. В развороченной бульдозерами дороге нещадно застревали машины. Вытаскивали их тоже всем миром, никто не роптал.
 Газовщиков поили-кормили и ещё долго потешались над бабкой Клавой, которая, при виде долгожданного синего пламени, расцеловала плиту и обожгла нос.

       Потом разразился строительный бум.
 На юго-западе Москвы сносили дома, освобождая место для олимпийской деревни. Тянулись по нашей улице вереницы мазов, зилов и кразов – с досками и брусом, кровельным железом и печным кирпичом – всё б/у, но лучше нового и почти даром.
 А купил – надо строиться.
Расплачивались за работу, в основном, бутылками – и со своими, и с шабашниками.
 Посёлок запил. Понаехало много неприкаянных – кто по пьянке документы потерял, кто вообще всего лишился, кто скрывался от алиментов.
 А кто после отсидки обнаружил свою квартиру опечатанной, а жену – с другим...

       Полетели белые мухи. Милиция отлавливала бомжей по лесам-шалашам и грозила мне санкциями, ежели не перестану привечать у себя всякую шушеру и усугублять в районе криминальную обстановку.
 Бедолаг было жаль. Водила их по паспортным столам, исповедальням, ЛТП и наркологам...

Там рекомендовали лучше заняться своим прямым делом, то есть воспитывать народ писательским словом. Причём с раннего детства.
А я доказывала (иногда на практике), что и “совсем пропащего” надо тянуть в гору, не давая сорваться. Тогда он сам начнёт эти горы двигать.
 Но, чуть ослабли пальцы “удерживающего” – всё, улетел, костей не соберёшь.

 И опять доблестная милиция отлавливала по лесам и электричкам моих подопечных, а мне оставалось лишь повторять, что нам ведь это заповедано свыше: “Накорми, одень, приюти, утешь”...
И снова их впускала, голодных и промёрзших, вздрагивая от каждого стука – не милиция ли?
 А наутро вместе шли туда с повинной. И история повторялась.

 Она, эта история, тогда меня в лишний раз убедила, что почти все наши беды – от разобщённости и невостребованности.
Человек, лишённый места в жизни, определённого Творцом, своего Предназначения – что может быть трагичнее?

       Сейчас принято поминать о “семье”, противопоставляя бывший Союз цивилизации индивидуалистов. Но, наверное, уместней было бы говорить именно о "восхождении в связке".
 Потому что семья может быть и обывательской, и хищной, и даже преступной – мало ли бед принесли нам эти “дружные семьи” сильных мира сего?..

       Шли годы. Нас телефонизировали и заасфальтировали. С рёвом носились по гладкому шоссе, пугая кур и дачников, оборзелые мотоциклисты.
       Дорогу быстро раздолбали, но ремонтировать не стали. А построили магистраль в обход посёлка, так что всё получилось во благо.
       Затем нас то отучали от пьянства, то опять приучали.
       Потом грянул Чернобыль.

       На этой фразе я отключила компьютер и легла спать, а назавтра была чернобыльская годовщина. О чём совсем позабылось.
 И никак не могла я понять, что за нечистая сила стёрла вдруг из памяти компьютера и эту статью, и прочие мои произведения вместе с материалами интернетовского сайта и форума.

 Получалось, что проклятый чернобыльский вирус, запущенный каким-то японцем, одним махом ликвидировал всю духовно-творческую сторону моей прошлой жизни. Неслабо.

 Но я не обиделась на японца – пусть таким варварским способом, но он напомнил о страшной дате, которую мы не имеем права забывать...

       “Имя сей звезде чернобыль; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки” (Отк.,8, 11).

       Я уныло брела по нашей улице уже 2001 года, размышляя, что Чернобыль вот так же разом убил мою страну, отравил души, стёр главное из народной памяти.

 И священные вехи многовекового противостояния царству Маммоны, и великие имена предков, собравших и отстоявших кровью, трудом и слезами каждую пядь ныне разодранной на части земли.
И строгий евангельский запрет на пир и веселье, когда внизу на ступенях страдает голодный нищий.
       В общем, заплати налоги и спи спокойно – вот тебе и вся идеология.
 А истина, ребята, по словам товарища Парамонова с радиостанции “Свобода” - в гонораре.

       Пустеет наш посёлок. Старики вымирают, трудоспособное население или подрабатывает спозаранку по вагонам “посредническими услугами”, а по-старому – спекуляцией, или спешат опохмелиться, чтоб к десяти быть в форме и помахать несколько часов топором или лопатой на очередной бутылочный кайф.

 Дачники практически исчезли – теперь несколько тысяч за сезон мало кому по карману. Вместо них – украинцы, узбеки и молдаване снимают углы по 20-25 рублей за койку.
 Строят фазенды новым русским или тоже приторговывают в Москве кто чем, таскают каждое утро к станции неподъёмные тюки и сумки.
“Гостей столицы” нещадно обдирают, кому не лень, начиная с милиции и всевозможных рэкетиров и кончая новыми господами.
 Недоплачивают, “кидают”, шантажируют, пользуясь их полным бесправием.
 Пришельцы порой тоже не дают спуску. Случаются в посёлке межнациональные разборки, иногда с летальным исходом.

       За кирпичными заборами – убежища господ.
 Укрыться не удаётся – монументальные хоромы на стандартных наших десяти, а то и шести сотках, впритык друг к другу, напоминают динозавров, в панике сбившихся в кучу и мечтающих слинять обратно в свою мезозойскую эру при первом удобном случае.

 Их хозяевам тоже не по себе – некоторые поместья сменили уже не одного владельца. Кто погиб в разборке, кто – в автокатастрофе. А кто просто куда-то сгинул, оставив себе печальный памятник их кирпичного остова без крыши над затопленным подвалом и пустым подземным гаражом.

       Ведёт наша улица к станции, откуда мы ездим чаще всего в ближайший храм или в Москву.
Входы-выходы на платформах теперь заделывают решётками, то есть к храму прихожане могут пробраться лишь имея при себе билет за проезд. А они и так едва сводят концы с концами. Значит – в обход, через овраг.
 Сколько же будет поломанных рук и ног, когда земля обледенеет?
 Сколько будет несчастных случаев с “зайцами”, привыкшими после работы “расслабиться” и перелезающими “в расслабухе” через ограду, чтобы успеть на “свою” электричку?
 Попробуй убеди их купить вместо поллитровки билет!

       А может, так и задумано – меньше народа, больше кислорода? Чтоб “дорогая моя столица” принадлежала лишь шустрым.
 Тем, кто умеет “красиво жить”, воруя у пожилых заслуженную старость, у их детей – достойную жизнь и работу по призванию, у внуков – будущее.
Не желаете служить его величеству капиталу – добро пожаловать в резервации, то бишь в клетки.
 Уже сейчас принадлежащий господам конец улицы, выходящий к лесу, перекрыт шлагбаумом.
 А вот примем закон о купле-продаже земли – ни в лес не сунуться по грибы или на лыжах, ни в пруд окунуться. Частные владения!
 Что нам запрет Всевышнего: “Землю не должно продавать навсегда: ибо Моя земля; вы пришельцы и поселенцы у Меня”.

       Исчезают и с московских улиц магазины, ларьки и коробейники с дешёвыми необходимыми товарами. Ответ на поверхности – чем ретивей будут силовики гоняться за пчёлами, тем меньше конкурентов у настоящих хищников и больше возможностей жиреть на нелегально-преступном бизнесе, щедро подкармливая “свою милицию”.
 Потом – “свою армию”.
Замкнутый круг, неуправляемая цепная реакция.

 В супермаркеты народ всё равно не повалит. Да и средств оплачивать баснословные счета за коммунальные услуги у него не будет. Как и на передвижение по шоссе и железным дорогам, по воде и нашим славным аэрофлотом, не говоря уж о боингах.

 Вот и рассадят нас, уже рассаживают, по этим самым клеткам-резервациям.
Без света, воды и тепла, без работы и связи с прочим миром.
 Эдакий экспериментальный зоопарк. Будут показывать за доллары туристам.
 Полюбуйтесь, господа, всё у “товарищей” отобрали – землю и недра, тепло и работу, сынов и дочерей, заводы и шахты. Оленей и рыбу.
 Даже воздух не оставили – отравили.
 Куда “зверям алчным, пиявицам ненасытным” времён крепостничества до нынешних!
 “Человек проходит как хозяин необъятной Родины своей”.

Вот он, “хозяин”, вот она, “страна героев, мечтателей и учёных”.
 Сидят герои по суверенным клеткам, будто те кролики, жуют траву и глядят, что же, в конце концов, у господ-экспериментаторов получится.
 Их едят, а они глядят.

       А дальше? Дальше выжившим выдадут номера (уже выдают) и поставят печати на чело и руку – вроде пропуска в новую жизнь. Без печати этой – ни продавать, ни покупать, ни работать.
 А на челе у некоторых она уже давно просматривается – их едят, а они глядят.
 Мол, приятного аппетита, господа, лишь бы войны не было.

       Жаль кроликов, но ещё больше – самих “экспериментаторов”. Обитателей “золотых клеток” собственной жадности и непотребств.
Ведь ведают, что творят: и в храм ходят, и на нужды церкви отстёгивают.
 Или не слыхали, что отвергнет Господь жертву неправедную?

       Так, в невесёлых размышлениях и в мучительных поисках выхода придумалась мне Изания. Для несломленных и не подчинившихся Зверю. Ценящих в себе и других превыше всех благ образ и замысел Творца и отвергающих служение Вавилонской блуднице (его величеству капиталу) – даже ценой собственной жизни.
 Создать как бы альтернативную цивилизацию.

       Их девиз – “make yourself” (сотвори себя сам).
 Наш – сотворим друг друга.
 Ведь Человек “по образу и подобию” – сотворец Творцу!
       Могла ли я предположить, что, опубликовав в 1973 году фантастическую повесть “Земля спокойных” (“Последний эксперимент”), через каких-нибудь 30 лет сама окажусь на Земле-бета?
       “Как я их ненавидел! Их непробиваемое спокойствие. Их можно поодиночке уничтожить, превратить в рабов. Заставить убивать друг друга. Я мог бы стать их господином, диктатором”.
       На Бете не было места для тех, кто “по образу и подобию”, там всем управляла клонированная “Семья”. Запрограммированная на охрану общества “мёртвых душ” Верховная Пирамида, или ВП.
 Все нелюди имели карты с номером, без них компьютер никуда не пропускал.
 Надо же – ВП!
       Не дать им загнать нас в клетки!
      
       А что если они, школяры? Те из них, кого ещё не успел развратить и зомбировать вирус нынешнего бытия.
 Те из них, что никогда не спрашивают об имени пса или его породе...
 Изания для юных!

       Утром был субботник, и я вспоминаю, как они старательно сгребали мусор на обочине в отдельные кучи.
 Машина за мусором так и не приехала, ну так ещё не вечер. Прорвёмся через “мерзость запустения”, очистим нашу улицу и весь посёлок, отремонтируем друг другу дома, сараи, вскопаем огороды, вырастим замечательные яблоки и огурцы с помидорами...

       Всё же проще простого. Создать добровольные учебно-производственные бригады по интересам – строительно-ремонтные, огородно-садово-животноводческие, автодело (ремонт и вождение).
 Изучим новейшие технологии, вместе построим теплицы и хозблоки.
Преподавать будут и сами родители, и другие жители посёлка – разве мало у нас умельцев?

 Обучение прямо на месте, в деле – на раскачку нет времени.
 Учёт работы каждого – в уе, приравненных к рублю. У каждого - свой счёт, личная карточка, продублированная в компьютере.

Власти обещают ребятам выход в Интернет – значит, опыт нашей школьной Изании сможем быстро распространить.
 Часть отремонтированных домов на лето сдадим, можно тем же дачникам в обмен на обучение ребят той или иной полезной профессии.
 Или на вырученные средства прикупим стройматериалов, плёнку для теплиц, элитные посадочные семена.
 У кого пилорамы простаивают, станки полезные – всё пойдёт в ход.
 Из собранных ребятами и родителями средств можно будет начислять стипендии будущим студентам.
 Накапливать будем несгораемые уе, а живые деньги сразу же пускать в дело.
Что же касается реализации нашей продукции – вначале будем снабжать друг друга по системе взаимозачётов, потом постепенно начнём сотрудничать с другими Изаниями.

       Со временем можно будет организовать цеха по переработке овощей и фруктов, молока и мяса. Пекарню, столовую, обеды на дом.
 Транспорт-то будет свой! Нужны, значит, и собственные кадры технологов и поваров-кулинаров.
 И конечно же, электрики, ремонтники бытовой техники, мастерская по починке одежды и обуви, пошиву всякой там недорогой модной экипировки для молодёжи.

       Организуем бригаду первой медицинской (с одновременной подготовкой к поступлению в медучилище или вуз) и ветеринарной помощи, уход за больными и одинокими престарелыми – для них вообще можно будет сделать в каком-либо помещении что-то вроде Дома Ветеранов – с питанием, досугом и лечением.

 Кстати, некоторые ещё бодрые “бабули-дедули” смогут и обеды готовить, и за малышами присмотреть. И носки вязать, подшить валенки, получая за всё свои баллы.

       А участки их с домами на правах аренды надо будет “довести до ума”, пустить под дачи москвичам, парники или птицефермы – опять же по системе взаимозачётов в общепринятых ценах.

       Своя парикмахерская, ритуальные услуги...но что это я всё о материальном?
 Конечно же, компьютерные и языковые классы - поначалу для занятий с ребятами будем привлекать профессионалов – дачников-москвичей. Селить на лето в уже отремонтированные дома.
 Отдых им обойдётся практически бесплатно.

       Художественная студия и народные промыслы, своя добровольная дружина, экологическая служба..
 Пруды вот заброшенные и замусоренные можно взять под охрану, продавать входные билеты, ну хотя бы по рублю. А деньги – на экологию...

       Свой газетный листок можно издавать - “Голос Изании”. Пусть организуются ребята и в других школах, посёлках, городах и странах.
 Чтобы расширяться нашим “Новым Васюкам”, сотрудничать между собой и крепнуть.

       Все окажутся “при деле” – и молодняк, и взрослые. Постепенно исчезнут проблемы пьянства, наркомании, преступности.
 И плевать нам тогда на “вампиров” всех мастей с их экспериментальными клетками на выживание.
 Вот где подлинно народное самоуправление...

       Выживем. Будет и на нашей улице праздник!

       До того я размечталась, что в горячке стала заходить во все знакомые дома, где проживали наши местные “мастера”. По плотницкой части и “жестянке”, к автолюбителям и ремонтникам, специалистам по выращиванию урожайных яблок, редиски, петрушки и гладиолусов.
К тем, у кого никогда не дохнут козлята и кролики, а коровы дают самое вкусное молоко. Кто чинит телевизоры, компьютеры и старинные часы. Кто умеет шить крутые курточки и печь вкусные блины и пироги, делать уколы, вправлять позвонки и рисовать замечательные здешние пейзажи, которые так охотно покупают господа на Арбате.

       Господи, сколько же их оказалось в нашем посёлке, умельцев “блоху подковать”!
За несколько часов я обошла десятка три домов, и никто, практически никто! не отказался посильно обучать новое поколение своему мастерству. Хоть и у многих не было родни среди местных школяров.
 И машины свои согласились предоставить, и пилорамы, и вообще, что потребуется.

 Я агитировала, что вот, вам за работу будут идти баллы, на которые вам починят крышу, вскопают огород, будут привозить на дом готовые обеды и парное молоко.

       А они, наши матери, отцы и деды просто мечтали – как хорошо, ежели можно будет кому-то передать то бесценное, чему тоже в юности кто-то обучил, или что сам открыл и придумал.
Разве можно, чтоб всё это вместе с тобой ушло навсегда?

       Я сама от них выходила с комом в горле, думая, какие они все замечательные. И почему, едва шагнёшь за порог, - всё те же разваливающиеся дома, заросшие огороды, больные сады.
 И венчающая пейзаж огромная помойка у рухнувшего, когда-то монументального туалета, что у самой станции.

       И платформу нашу тоже скоро перекроют решёткой, а помойка останется навсегда.

Если, конечно, не осчастливит нас когда-нибудь ассенизаторская машина - та самая, что должна забрать кучи мусора у обочин убранной ребятами улицы в день субботника, когда-то именуемого ленинским.
       Ну а ежели не осчастливит? Тогда кучи станут постепенно расти, пока не превратятся в одну сплошную гору, которая сольётся с помойкой у станции. И тогда...

       Будто в подтверждение мрачных моих мыслей парень в шлёпанцах, выскочив из калитки, вывалил содержимое пластикового мешка на близлежащую кучу листвы на обочине и буркнул:
 - Машина заберёт.

       Зато утешил дед-сосед, пожертвовав на нужды Изании два ведра нарциссов со словами:
 - Надо же когда-то начинать.

       Правильно, дед, надо. Завтра я продам твои и свои цветочки на вокзале (если, конечно, не отберёт и не поломает милиция и не посадит в обезьянник за “несанкционированную торговлю”).
       На вырученные деньги мы распечатаем, размножим и расклеим по школе объявления о начале новой жизни.
 И, если мусоровозка так и не приедет, сами вывезем помойку.

       Чтобы был, наконец, и на нашей улице праздник.

       Пока эта статья дожидалась в редакции своего часа, произошёл ряд знаменательных событий.
Дума одобрила куплю-продажу земли.
 Состоялся визит заокеанской дамы за Милошевичем.
 Ихний президент похлопал нашего по спине и отказался соблюдать договор по ПРО.
А за бугром пробудились антиглобалисты, недовольные, что кто-то собирается их глобально оседлать и кататься таким образом в светлом капиталистическом завтра аж до конца света.

       Напрасно наездники убеждали, что без разницы, кто на ком едет, лишь бы вперёд, напрасно вели разговоры а пользу бедных на самом высшем уровне...
Антиглобалисты брыкались, хулиганили и грозились “глобальным устроителям” этот самый “конец света” приблизить.

       И подумалось – уж не зреет ли на “гнилом Западе”, пока мы на печи плачем да безмолвствуем, последняя Революция, предсказанная в Апокалипсисе и призванная уничтожить “Вавилонскую блудницу” руками ею же соблазнённых народов?

       “Воздайте ей так, как и она воздала вам, и вдвое воздайте ей по делам её; в чаше, в которой она приготовляла вам вино, приготовьте ей вдвое”.

       (“И он (вождь) верил в пророчество “Откровения” Иоаннова о последних временах, о ВАВИЛОНСКОЙ БЛУДНИЦЕ – символическом торговом и политическом центре будущего единого антихристова царства со всемирным правительством, объединённой денежной системой и религией” - цитата из “Дремучих дверей” - 1999г. – Ю.И.)

       А у нас на улице теперь вместо туалетно-помоечного ансамбля – груда шлакоблоков, грязи, скворечник на две персоны и три мусорных ящика, уже переполненных.

 По слухам, для столь кардинального решения потребовалось вмешательство самогО губернатора области.
У развалин оживление – народ с тачками, ломами и верёвками растаскивает шлакоблоки по своим участкам.
 Особой популярностью пользуются плоские плиты – сгодятся на дорожки.
 Раз уж намечается такое светлое будущее, то и шагать к нему с помойными пакетами и вёдрами надо цивилизованно.
 Верно, господа-товарищи?
       А может, ещё не конец, ещё есть время?
 Тоже пробудиться и вспомнить, что мы – от Неба...

       Я попросила мужа Бориса сфотографировать помоечный акрополь, легковушку у скворечника с открытым багажником, куда какой-то трудолюбивый мужичонка затаскивал те самые плиты. Замечательный получился снимок. В цвете.

       Прошло почти три года.
 Борис сделал ещё снимок – помойка разрослась на всю улицу.
 Утонули в ней и скворечник, и мусорные баки – только свора озверевших от голода собак и кошек разгребают гнильё в тщетной надежде хоть чем-то поживиться.

       Но никто не ропщет. Потому что к выборам помойку обязательно вывезут и наступит всё-таки на нашей улице праздник.