На снимке: Юлия с пастором Кларком, автором книги "Христианство и коммунизм" и его русской женой Ксенией.

(1984 год)

 Так я и буду лавировать между двумя духовниками – отцом Германом и отцом Владимиром. Совершенно разными, иногда с противоположными мнениями, но в то же время непостижимым образом друг друга дополняющими.
  - Ну и когда ж ты начнёшь христианскую жизнь? – распекал меня на исповеди отец Владимир, - Посмотри, какая у тебя в душе помойка!

-Бедная ты, бедная, - сокрушался над моими откровениями отец Герман, - Как же тебе достаётся.. Дай Господь сил нести крест...

  Он трогательно опекал нас с Борисом, своим крестником, дарил на именины то иконку Спасителя. То репродукцию “Сикстинской мадонны” (“Она, правда, немного католическая”)...   
То подсвечник, то открытку с благословением из Иерусалима.

  Как-то в храме после службы я познакомила его с мамой.
Батюшка вдруг стал ей меня нахваливать, спросив, как ей удалось воспитать “такое сокровище”.
Я даже подумала – не шутит ли, а потом ужасно смутилась.

Он же всё знал обо мне!
Да и я сама, оценивая состояние собственной души, объективно ставила себе неуд.
И ведающая о моих пороках мама удивилась – среди трёх её дочерей я по многим показателям, особенно “отношение к людям”, занимала последнее место.
И в коллективе меня всегда недолюбливали...Наверное, было за что, хоть и старалась из всех сил свою “самость” маскировать.

  Потом я много размышляла о причинах такой особой милости со стороны обычно строгого отца Германа.
Так, наверное, для командира не имеет особого значения, какие тайные демоны терзают душу его солдата, – лишь бы горяч был воин на поле боя.
  Сколько у батюшки их перебывало – моих, нет, наших “неприкаянных”, - потому что он всех их брал под крыло.
Хотя на моей памяти не однажды вдруг резко поворачивался и уходил, когда что-либо в словах или поведении прихожанина ему не нравилось.
А то и прогонял.

  Я, как умела, молилась за них и просила его молитв.
Не только за родичей, дачников, соседей, бомжей, алкашей, но и просто за случайных знакомых - по месту в электричке, очереди за колготками или стиральным порошком.
Я рассказала на этих страницах лишь малую толику, - их было куда больше. В том числе и поживших у меня в доме.

Крестины, исповеди, отпевания, венчания, просто одноразовые душеспасительные собеседования...
Подаренные брошюрки о смысле церковных таинств и праздников, бурные диспуты на вечные темы с разной по количеству и качеству аудиторией:
“Спрашивай – отвечаем”.
  Я вцеплялась в каждого, кто проявлял к духовным вопросам хоть малейший интерес. И готова была снова и снова реанимировать “полумёртвые души”, вытаскивая их под огнём с поля житейской битвы.

  Иных уж нет, а те – далече. И неведомо, чем наша встреча обернулась для них...   

  Проснулся ли кто, “исполненный сил”, иль “духовно почил навеки”?
Может, всё зря, потому что “в чём застану, в том и судить буду”...
Лишь Господь знает ответ.
Мне ж теперь остаётся лишь молиться за их упокой и прощение.
Артемия, Лилии, троих Анатолиев и четверых Александров (трое из них убиенных). Убиенных Нины, Лидии, Евфросинии, Евгения, Владимира, Николая, Екатерины...

  Но я ни разу не пожалела о днях и силах, потраченных на “неприкаянных”, которые занимали тогда, по сути всё моё свободное и несвободное время.
Я по-прежнему зарабатывала цветами, возилась в огороде.
Заключала какие-то договора, варила каши и борщи, стирала, стояла в очередях.
И даже ухитрялась продолжать “Дремучие двери” – уже как историю пути души к Богу.
Безо всякой надежды когда-либо при жизни опубликовать.

  От политики и “злобы дня”, от мрачных пророчеств и имиджа Кассандры я совсем отошла. Сидела себе в “астрале” и полагала, что так будет навеки.
А тем временем один за другим умирали “кремлёвские старцы”, - похоже, тоже так или иначе тоже “убиенные”.
Но меня тогда волновало лишь одно – как будет новый генсек относиться к Церкви?

  Потом умер Андропов.

  Я пришла в храм заказать панихиду по бабушке, не помню, на какую годовщину.
Была весна.
После службы, как обычно, подошла к кануну - месту, где у большого распятия горят поминальные свечи, лежат записки, складываются приношения.

  Записки, приношения, свечи – всё, как обычно. Но народу – никого.
Ни скорбящих родных, ни певчих, ни священника.
Я положила свою записку поверх прочих и деньги в блюдо, – тогда так было принято.   Бросился в глаза лежащий отдельно от прочих лист бумаги с крупно выведенным:

“новопреставленный Юрий”.

  Между тем, народ уже подходил к кресту, храм быстро пустел.
  Я схватила за рукав проносившуюся мимо знакомую певчую и спросила, будет ли панихида.
 
  В ответ она сделала большие глаза, замахала руками и прошептала, что все смылись, потому что велено отпевать по всем храмам новопреставленного Юрия, “сама знаешь какого”.

  А они там все в правительстве – великие грешники и безбожники. Потом Бог так накажет, что костей не соберёшь.
Потому что власти наши – добыча сатаны и нечего нам в их дела соваться.
Я возразила, что, выходит, не Бог, а сатана накажет, потому что молиться заповедано за всех.
  Тем более, что сама церковь дала на “Юрия” прямое указание.
А что “нельзя за царя Ирода” - так это Пушкин выдумал.

Но певчая лишь крутанула мне пальцем у виска и ретировалась.
Ладно, Юрий Юрием, хотя это явно несправедливо, - “кремлёвские старцы”, кроме разве что Никиты, да и то из-за его антицерковной политики, особой неприязни у меня не вызывали...

Ну а с бабушкой-то что мне делать?
Я вспомнила “Юрия” - худощавого, строгого аскета, который очень пытался, но не успел что-то изменить в номенклатурном гадюшнике.
А может, не дали?
Ладно, пусть назавтра, но записки зачитать всё равно придётся…

  И я с вызовом начертала и на своей бумажке рядом с именем бабушки:

  “Ново-пр. Юрий”.

  И тут появился отец Герман:

- А певчие где?

Не дослушав моих путаных объяснений, буркнул:

- Будешь помогать.

  Так мы и отслужили вдвоём панихиду.
И по Юрию, и по бабушке, и ещё по многим усопшим в стопке записочек.

С отцом Германом я ничего не боялась, хоть и гнездилась в подсознании мыслишка, что даром мне “Юрий” не пройдёт.

B БЕСЕДКЕ С: Филиппом П. (Доброжелателем) и Виктором Йогом

 

Варианты Изании. Ответ Филиппу (продолжение).

О кассе Взаимопомощи и Фонде Взаимопомощи

Юлия:
 - Недавно мы на форуме обсудили возможность создания Фонда Взаимопомощи “Изания”, куда все желающие могли бы делать взносы, допустим, в форме “пожертвований”.

 Но не безвозмездных, а именных. С обязательством со стороны Изании в процессе её формирования эти взносы постепенно “отоваривать” различными услугами.

 То есть взносы фиксируются на именных счетах этих “жертвователей” в тех же условных иуе, а сами наличные, в отличие от практики многих фондов, немедленно поступают по назначению.
 Допустим, на оплату бензина, электроэнергии, комбикормов или стройматериалов какому-либо бедствующему колхозу или фермерам (с обязательством данного хозяйства со временем компенсировать нам кредит (долг) своей продукцией – мясом, молоком, фруктами, овощами, обувью, тканями и т.д.).

 Изания делает эти платежи открытыми для инспектирования всех уровней, объявив себя некоммерческой организацией.
 То есть исключительно Союзом Взаимопомощи, помогающим осуществить право на жизнь и самореализацию той части населения, которой государство предоставить эти права не в состоянии.
 Неплохо было бы предварительно заручиться поддержкой различных органов социальной защиты и возможно Церкви.

  Наличные сразу поступают в помощь перспективным для Изании хозяйствам, начинаниям или проектам.
 Кредит беспроцентный.
 Разумеется, при работе с тем или иным производителем, изобретателем или организацией мы будем соблюдать бдительность, начиная с малых кредитных сумм.
 А также на первых порах отдавать приоритет там, где возможна быстрая отдача.

 Взносы в фонд могут быть общими (на развитие Изании) и целенаправленными (в помощь конкретному хозяйству или проекту).
 Жертвователи могут также объединиться для участия, допустим, в создании фильма.

 И не только сценарист, простаивающие режиссёр, оператор и актёры, но и какой-либо сантехник-изанин с деньгами, которому понравился замысел будущего фильма, сможет поучаствовать в его создании, как бы приобщившись “к высокому” и получая свою долю прибыли в случае успеха.
 Тут уж, конечно, без налогов не обойтись.
 Но мы – законопослушные граждане и будем платить, когда это предусмотрено законом, отдавая “кесарю кесарево”.

  У нас должны быть свои юристы и экономисты. Своя охрана из числа тех парней, которые не желают примыкать ни к вампирам, ни к отстреливающим их террористам, а ищут тот самый “третий путь”.

 Во всяком случае, создание такого фонда Взаимопомощи с тенденцией к постоянному расширению (как и самого союза Изания ), сулит поистине безграничные перспективы не только для избавления от всевозможных вампирских накруток в данном конкретном селе или городе, но и по всей стране. В ближнем и дальнем зарубежье, в любом уголке земного шара, где сейчас человек в одиночку бессилен противостоять злу.

  С помощью Интернета (в идеале – изан-нета, то есть своей компьютерной связи со всеми современными средствами защиты) или, на худой конец, при наличии любой другой оперативной связи через местные пункты Изании и надёжных активистов, вполне реально поставить дело так, чтобы каждый изанин мог получить от Союза помощь любого уровня, где бы ни находился.
  Достаточно лишь иметь электронную карту Изании и счёт в иуе в любом из филиалов её Фонда.

 Деньги должны вернуться к своей подлинной функции – эквивалента труда.
 А Изания в перспективе стать Союзом тружеников Земли.

  Глобальная диспетчерская, помогающая взаимно разрешать проблемы “хлеба насущного”, (кроме “дури”), - как на местном, так и на межгосударственном уровне, всерьёз противостоящая НМП (царству Зверя) – такой я вижу Изанию.

 Способную реально объединить людей в их стремлении к самореализации в самом высоком понимании этого слова (осуществления призвания, предназначения).
 И в противостоянии злу – как вампиризму, так и порождённому им терроризму.
 В возможности поучаствовать в проектах друг друга разных планов и уровней.
  В стирании извечных противоречий между умственным и физическим трудом, между трудом и капиталом.
 Например, деньги за прокат фильма могут по взаимному соглашению пойти на создание изанской автомастерской, медицинского центра, тепличного хозяйства или бассейна.   
  Которыми все обладатели изанских карт будут пользоваться по указанной выше системе взаимозачётов.
 А прочие граждане – внося наличные в фонд в форме пожертвований – этими деньгами тут же оплачиваются текущие заявки изан.

 То есть налицо исполнение данных нам свыше заповедей: накорми, одень, приюти, излечи, утешь.
 И дай, по возможности, дело по душе, потому что “безделье – мать всех пороков”. 
 Пьянства, разврата, наркомании и связанных с этим букетом всевозможных преступлений.

  Мы попытаемся привить людям понимание того, что заповедь “возлюби ближнего как самого себя” – не просто нравственная догма, а Закон Жизни.
 Формула всякого живого Целого, которым по высшему замыслу должны осознать себя наследники “будущего века”.
 Всякая суверенная рука, нога и прочие печёнки-селезёнки сами по себе существовать не могут.
  Даже голова, какой бы умной она ни была.

  Изания даст каждому возможность воочию увидеть высокую цель своего труда, любой конкретной работы в русле единения с другими людьми и Целым - как ступени восхождения к Замыслу.
 Только так можно постепенно с Божьей помощью изменить человека.
 Умножение жатвы Господней, формирование Богочеловечества для Царства Будущего Века - ключевая цель исторического процесса.
 Изания должна внести сюда свой посильный вклад, потому что в заповеди о “любви к ближнему, как к самому себе” Творец завещал нам спасать друг друга.
 Лишь спасая других, можно спастись самому.
 Что и делали святые, неся молитвенный подвиг за весь погибающий мир.
 В этом смысл загадочных евангельских слов:
 “Сберегший душу свою потеряет её; а потерявший душу свою ради Меня и Евангелия сбережёт её”.

  Разумеется, слова “ради Меня” означают “ради Моего дела, Моего Замысла, Моего учения”. Во имя которого Бог вочеловечился и принял мученическую смерть на кресте.
 Наше приобщение к Кресту во имя умножения исторической жатвы бессмертия.

  Верю, что Вам, Филипп, как человеку верующему, символ возрастающего к Небу исторического “Древа Богочеловечества” будет понятен.
  Это та самая “вечная память”, венчающая судьбу каждой личности, состоявшейся “по образу и подобию”.
 Здесь “никто не забыт, ничто не забыто”.
 Здесь жив в “вечной памяти” каждый прошлогодний лист, внесший свою малую лепту в прорыв древа к Небу.
  Живы все, кроме паразитирующих лишайников и бесполезных засохших ветвей, потерявших связь с Целым и попытавшихся жить “сами по себе”.

  “Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают”.

  А “пребывать во Мне” – это приобщиться к Делу Спасителя, нести Его Крест по спасению “братьев меньших”:

  “Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то сделали Мне” (накормили, напоили, приютили, одели, облегчили страдания, утешили духовно – Ю.И.)

  “Тогда скажет и тем, которые по левую сторону:
“Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его:
 Ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили меня;
Был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня;
 болен и в темнице, и не посетили Меня.
Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне”.

  Простите меня за эти непривычные в Инете цитирования, но уж очень часто слышу в ответ от наших верующих и даже священников:
 - Спасай себя, а все эти проекты – блажь.
 Не устаю доказывать, что именно Изания с её “планов громадьём” способна реально изменить обстановку в мире.
 А не разовая подачка и отдельные благотворительные акты (хотя и это необходимо).

  Пока мы бездействуем, “Васька слушает, да ест”.
 Причём не цыплёнка, а “меньших сих”. Не только тела, но и души.

  “Как Ты послал Меня в мир, так и Я послал их в мир. Да будут едины, как Мы едины”.

  Но это пока – мечты.
 Не знаю, можно ли назвать нашу будущую деятельность “коммерцией”, но некоторые участники недавнего обсуждения возможности создания фонда Взаимопомощи (Л.Хачатуров, к примеру), пугали, что “пожертвования” обложат огромными налогами.

 Не очень в это верится, но пришлось на всякий случай придумать подстраховочный вариант Кассы Взаимопомощи с системой взаимных долговых обязательств.
 То есть, как уже было сказано выше, существует некая КВП, представляющая собой как бы два параллельных потока заявок – на вход и на выход.

 Потенциальный изанин берёт у нас “в долг” общую или целенаправленную карту обслуживания. Оставляя взамен или долговое обязательство погасить кредит своими конкретными услугами, или же, в свою очередь, как бы даёт “в долг” другому изанину соответствующую сумму наличными. Оплачивая ему операцию грыжи или покупку стройматериалов для ремонта дома.

 А прооперированный изанин, имея на счету минус 300 иуе, должен к такому-то сроку или вернуть долг услугами (допустим, сдавая Изании часть квартиры или занимаясь английским с изанскими детьми), или наличными, заработав, допустим, у себя на службе нужную сумму.

 Сумма эта тут же будет отдана “в долг” третьему изанину – на покупку нового компьютера или колёс для автомобиля.
 Впрочем, теперь у каждого будет стимул пустить в ход все резервы.
 В базе данных всегда будет информация о простаивающем жилье, гаражах, подержанных автомобилях.
 Оргтехнике, бытовых приборах, детских вещах, одежде, книгах, медицинском и прочем оборудовании.
 Где по поиску всегда можно будет за минимальную сумму в иуе подобрать для себя необходимое.

  Таким образом, как бы получается взаимное прощение (оставление) долгов, заповеданное нам в самой известной на земле молитве Господней:
 “Оставь нам наши долги перед Тобой, как и мы оставляем нашим должникам”.

 Изания понимает эти слова гораздо шире и глубже, чем “прощение обид” друг другу – об этом я писала ещё в “Дремучих дверях”.
 Но никак не ожидала, что по предложению одного из участников нашего форума “высокие материи” вдруг через пару лет обернутся на практике буквально жизненной необходимостью.

*   *   *

  Филипп П.:
 - Поэтому удачи вам в трудах над Изанией – придёт время и её можно будет вписать в более реалистическую систему как частный случай.

  Юлия:
 - Но если с помощью этого “частного случая” нам удастся избавить хотя бы нескольких человек от тоски и пьянства из-за бессмысленной постылой жизни...
хотя бы нескольких детей от наркоманов и содомистов...
 хотя бы нескольких девушек от панели, а отцов семейства – от воровства и других преступлений из-за невозможности кормить семью – будем считать задачу выполненной.

   Спасти героев войны – от соблазна стать киллерами.
 Учёных – продаваться за бугром “Вавилонской блуднице”, которая с помощью их же мозгов постепенно обескровит и разрушит их Родину.
 Обезумевших от жадности толстосумов – от поклонения Золотому тельцу.
  А всех вместе – от голода и обжорства, от зависти и ненависти, от убийства и самоубийства, просто переключив их души на иные ценности...
 Разве этого мало?

  Теперь и ёжику ясно, куда направляют российский корабль нынешние капитаны.
 Что же в этой ситуации делать?
 Не только православным, но и каждому, кто видит в историческом процессе хоть какой-то высший смысл. А не просто шанс прошвырнуться на “Титанике”, согласно купленному билету, в ожидании неизбежного айсберга.
 Ведь убивают ежедневно, ежечасно.
 Тела и души “братьев меньших”, втягивая весь мир в глобальное служение греху.

  Вот мы каемся на исповеди, что служим своему греху.
 Но где сказано, что можно служить чужому?
 Врачи, учителя, строители, повара, портные, творческая интеллигенция, учёные, юристы – кого они сейчас обслуживают?
 На Троицу на первой обедне в переделкинском храме берёзовые ветки святили прямо в церкви. Толкались, потому что весь церковный двор был забит иномарками.
 Прихожане роптали, благодать ушла.

  Изания – тот самый мирный “выход” из системы Вавилона, которым надо воспользоваться как можно скорее, пока часы тьмы из знакомой вам повести не пробили полночь.
 Всё слишком серьёзно.
 Вот почему я “зациклилась” на Изании.
 И даже моя автобиографическая книга, которую сейчас пишу, по сути, – о ней, о “Двери в потолке” – так будет называться книга.
 Это и есть символ Изании – выход в Небо из камеры смертников для всех, у кого Бог в душе.
  Но для этого надо стать друг другу на плечи – иначе не получится.
 Лестница – мы сами.

2002-06-26

*   *   *

Читатель Виктор Йог. Только что полученная рецензия
(4марта 2010)2010-03-04

  Добрый день!

Если ещё обобщить, то в книге "Дремучие двери" две линии: линия Иоанны и линия Сталина. Изания объединяет их.
 Изания - наследница Антивампирии Сталина и попытка выхода из тупика для Иоанны.

 Конечно, в Изании можно многое увидеть. И социальную утопию наподобие "Города солнца", и монастырь, и религию, и секту, и коммунизм, и светлое будущее, и систему "ты - мне, я - тебе", существовавшую при советской власти, и суфийский орден и многое другое.

 И одновременно ни то, ни другое, ни третье.
Это оригинальная идея воплощения Царства Божия на земле.
Причём идея глобальная, противостоящая грядущему новому мировому порядку, царству антихриста.

  В этой идее объединяются прошлое,настоящее и будущее.
 Всё лучшее, что наработано человечеством за его существование.
 От мелких вкладов типа тех, которые делают Фасоля и шефы для Мани, (персонажи "Дремучих дверей - Ю.И.) - до подвигов Александра Матросова и молодогвардейцев.
 От современных достижений технического прогресса (мобильная связь, интернет и т.п), организационных инноваций до прорыва в другое измерение бытия. Который невозможен без самореализации каждого человека, каждой нации и всего человечества Земли в целом.

  Эта идея наполняет бессмысленную жизнь людей ярким благородным смыслом - Исполнить Замысел Неба.
 Человек обретает крылья веры, надежду на жизнь вечную и божественную любовь.
 Любовь деятельную, бескорыстную,святую.

Ваш читатель

Виктор Йог

2010-03-04

                * * *

 Гур снова пропал и не показывался более недели. С ним ничего не случилось - каждую ночь я по-прежнему слышала его мягкие кошачьи шаги по коридору мимо моей двери. Под утро он возвращался к себе и, похоже, забыл о моем существовании.
          Поначалу его отсутствие меня даже радовало - я была слишком занята собой в связи с очередным открытием. По всей вероятности, я не избежала участи Риты и тоже влюбилась в Гура. Или Рита была не при чем и это случилось с Ингрид Кейн, которая когда-то пожалела, что ей не двадцать? Или а Гура влюбилась новая Николь, которая вместе с ним открывала Землю-альфа, чтобы, постигая того человека, постичь себя?
          Я думала о нем все время. Даже когда не думала о нем. Когда сидела в тайнике одна перед экраном, в наушниках или с книгой. Представляла себе, что бы он сказал в том или ином месте, соглашалась, спорила. А потом откладывала книгу и просто думала о нем. Хаос из его реплик, жестов, мимики. Гур, Гур, Гур...
          Открывать в одиночку Землю-альфа не хотелось - мне не хватало Гура, его души, мыслей. Впервые в жизни я заскучала наедине с собой.
          Мне нужно было его видеть.
          "Мне все время хотелось его видеть..."
          Можно было позвать его, но мне нужна была иллюзия. Что я по-прежнему спокойна. Инстинкт самосохранения. Если бы Гур не откликнулся, я оказалась бы безоружной.
          Я боялась его власти над собой. Теперь я знала, откуда она.
          И когда Гур, наконец, пришел как ни а чем не бывало, будто мы лишь вчера расстались, я приняла правила игры.
          Гур был подчеркнуто равнодушен - это его выдавало. Я знала, что он играет. И он знал, что играю я. Мы оба, перестав быть бетянами, играли в бетян. Как те, с Земли-альфа. Никаких чувств, никакой зависимости друг от друга. Каждый в своей скорлупе, каждый сам по себе.
          Гур опять приходил ежедневно, но больше я не думала о нем. Мне было легко, спокойно и пусто. Мы снова занимались лишь Землей-альфа.
          Это произошло неожиданно. Я поймала взгляд Гура в зеркальной грани какого-то прибора. Он смотрел на меня и не знал, что я его вижу. В нем будто что-то распахнулось, прежде наглухо запертое, а теперь открытое, обращенное ко мне. Он перестал для меня быть бетянином. И хотя я понимала, что это происходит в нереальности, по ту сторону зеркала, что Гур воображает, будто наедине с собой, я не могла оторваться и, как завороженная, увязалась за ним в эту нереальность и тоже ответила ему взглядом, каким посмотрела бы на него наедине с собой.
          Наши взгляды встретились в зеркале. Но ни он, ни я не отвели глаз - нереальность была слишком хороша.
          Мы смотрели друг на друга, было очень страшно. Бетянка во мне бешено сопротивлялась, но я ее скрутила. Преодолеть себя, рискнуть. Преодолеть спокойствие. Еще хотя бы несколько мгновений...
          Гур улыбнулся. Не так, будто он наедине с собой, а улыбнулся мне, как бы переводя в реальность то, что произошло между нами. Выдержать, рискнуть. И вот уже зеркала нет, его руки у меня на плечах. Лицо в лицо, глаза в глаза. Я - ТЫ. ТЫ. ТЫ.
          "Не может быть",-подумала я, закрывая глаза.
          И все-таки это было - иллюзия, что я не одна. Всего несколько секунд, но ради них... Страдания ради иллюзии? Пусть.
          Что с нами теперь будет, Эрл Стоун? Мы больше не бетяна, мы вроде сиамских близнецов, связанных одним кровообращением. Каждое неосторожное движение будет причинять боль другому. Все, как у них. - Эрл...
          Я назвала его настоящим именем, и он даже не удивился, ничего не спросил. Как я бы не удивилась, если бы он назвал меня Ингрид. Все предыдущее было чудом. Всего лишь пара небольших чудес в придачу.

                * * *

          Ночью я ждала его в своей комнате, уверенная, что он придет. И Эрл действительно пришел и молча сел на край тахты, не решаясь ко мне прикоснуться. Я подумала, что этого, в сущности, могло бы и не быть. Визит Риты, мой последний эксперимент, все, что произошло потом... Цепь случайностей. Я ушла бы из жизни, и ничего бы не было. Ни этой сырой, похожей на дно колодца комнаты, ни жужжания кондиционера, ни Эрла Стоуна, не решающегося ко мне прикоснуться, ни нашего молчания.
          И все же чудо происходило. Мне было двадцать, и я была гораздо красивее, чем Ингрид Кейн в те годы, и Эрл Стоун пришел ко мне и сидел рядом, не решаясь ко мне прикоснуться...
          Спасибо тебе, Рита! "Спасибо" - их слово. Оно слишком мало, а другого нет. Почему их слова значат так мало?
          Спасибо за чашку кофе. Спасибо за жизнь.
          И еще я подумала, что ему проще - ведь Николь уже была прежде его подружкой. Но когда ею стала Ингрид Кейн и умирала в его руках, когда это произошло и его лицо в моих ладонях снова стало реальностью, лицом Эрла Стоуна, я услышала:
          - Ты не Николь. Может, я сошел с ума, но ты не Николь. Кто же ты? Кто ты?
          Я знала, что никогда не отвечу ему. Как бы близки мы ни были.
          Он мог бы быть моим внуком.
          Нет, я слишком женщина. А он - мужчина. Это нас сблизило, и это нас разделяет. Я остаюсь Ингрид Кейн, вещью в себе, я не могу открыться ему полностью. В чем-то я боюсь его.
          Потому что я женщина, а он мужчина.
          В чем-то мы всегда останемся тайной друг для друга.
          И на Земле-альфа тоже было так.

                * * *

          Они сравнивали любовь с огнем - наивно, но точно. Я "горела". И все тепло, все лучшее во мне - ему.
          Мое тепло как бы материализовалось в нем, каждый раз Эрл уносил с собой часть меня. И чем больше я в него вкладывала, тем сильнее привязывалась к нему. Тем больше любила.
          Теперь я понимала Риту - она отдала ему слишком много, чтобы продолжать жить без него. Для себя ничего не осталось. Она сгорела совсем, ей было двадцать. А может, это действительно прекрасно - сгореть дотла?
          Иногда я жалела, что не способна на это. Всегда останется несгораемый сейф, надежно запертый изнутри, куда никому нет доступа. Даже Эрлу Стоуну.
          Мои сто двадцать семь. Последний эксперимент. Наверное, поэтому мне не по силам было то, что они называли СЧАСТЬЕМ. Это когда думаешь "не может быть", когда ты до предела натянутая поющая струна, которая вот-вот оборвется. Оно абсолют, оно "слишком", чтобы его можно было вынести долгое время.
          "Вечное счастье" - бессмыслица. Все равно что "вечная молния". Разве что в настоящем раю.
          Я "горела". Даже не знаю, хорошо мне было или плохо. По-всякому. Но все мое прошлое я бы отдала за полчаса с Эрлом. Даже когда мы играли в бетян, даже когда было плохо. Когда его взгляд вдруг останавливался на мне в мучительном недоумении:
          - Ты не Николь. Может, я сошел с ума... Кто ты?
          Он осмелился спросить это вслух лишь однажды. Он знал, что я не Николь. Он сомневался в очевидном, сомневался в самом себе. Вопрос был слишком интимен, все равно что признаться в потере рассудка.
          Только я могла бы ему помочь. Но не могла. Оставляла одного и сама оставалась одна. Нам обоим было плохо в такие минуты. Но уже эта схожесть состояний вновь сближала нас, уже это казалось чудом.
          Я по-прежнему не знала, куда и зачем он уходит по ночам, и не стремилась узнать. Эта его тайна как бы компенсировала мою. Так было легче удирать от его мучительного: "Кто ты, Николь?"
          Будто причиняя боль себе, я частично избавляю его от боли. Иллюзия? Возможно, Спасительная жертва. У них тоже так было.
          Но я знала - рано или поздно Эрл мне все расскажет. Моя неосведомленность тяготила его самого едва ли не больше, чем меня. Он был человеком абсолюта. Отдать все. Дотла. В этом отношении он походил на Риту. Или просто они оба были молоды?
          Почему Эрл не полюбил ее?..
          Гаснет сеет, мы на дне колодца. Жужжит кондиционер. Тело Риты, душа Ингрид. Кто из нас умирает в твоих руках?
          Ингрид была совсем другой. Любопытно, понравилась бы она тебе? Или все-таки я с тобой остаюсь Ингрид? Ты разжимаешь руки. Опять тот взгляд: "Кто ты, Николь?"
          Притворяюсь, что сплю. Мы играем в бетян. Ты одеваешься и крадешься к двери с бесшумной грацией зверя из семейства кошачьих. Стараешься не разбудить меня, хотя знаешь, что я не сплю.
          Твои шаги по коридору - куда и зачем, не знаю. Мы встретимся через сутки, а я уже жду.
          Всю ту жизнь за полчаса с тобой. Даже когда нам плохо. Ты не должен знать, что я ненастоящая. Я не могу, Эрл!

                * * *

          Прошла осень, кончалась зима. За все это время произошло лишь одно пустяковое событие - у меня выпала пломба. Возможно, об этом и упоминать бы не стоило, если бы...
          У Риты не было запломбированных зубов!
          Я твердо это знала, так как в свое время обследовала на приборах каждую клетку ее тела - от пальцев ног до пепельных, с зеленоватым отливом волос.
          И впоследствии я ни разу не обращалась к дантисту. Но вот, чистя зубы, обнаружила справа вверху маленькое аккуратное углубление, несомненно, искусственного происхождения, и вспомнила, что, когда накануне грызла орехи, мне действительно показалось, будто выскочила пломба.
          Может, приборы ошиблись?
          Или Рита, готовясь к смерти, за те два отпущенных ей дня решила запломбировать вполне здоровый зуб? Сомнительно.
          Или... Или я не Рита? Забавно.
          Или...
          Ореховую скорлупу мой Раздирающий Душу успел выбросить, и я тоже постаралась выбросить из головы это происшествие. Кто я? - не все ли равно. Я замечала, что даже для Эрла Стоуна этот вопрос постепенно теряет былую остроту.
          Мы были слишком поглощены друг другом: тем чудом, которое они называли ЛЮБОВЬЮ.
          Земля-альфа, лучшее, что когда-либо было создано тем человеком, принадлежало нам. Шекспир, Гёте, Достоевский, Толстой, Бетховен, Чайковский, Моцарт... Все, что они называли КРАСОТОЙ, ПРЕКРАСНЫМ.
          Теперь мы почти не разлучались - его ночные прогулки прекратились. Я и радовалась этому и чего-то боялась. Я знала, что он принял решение один, без меня, но ему необходимо, чтобы я его одобрила. Он ждал моих расспросов, но я молчала, опасаясь его откровений.
          Он и так уже слишком был мной, а я не могла ответить ему тем же.

       В тот вечер я буду одна брести по непривычно опустевшей Москве и гадать, где бы раздобыть денег на завтрашний билет до Рязани.
 Неожиданно рядом остановится небольшой фестивальный автобус, шофёр высунется из кабины:

       - Садись по-быстрому. Вон французов к себе полный короб везу, в гости напросились. А этому своих мамзелей мало – догони её, да догони...

       “Этот” протягивает мне в окно руку.
 Ему лет тридцать, через плечо – сумка со съёмочной аппаратурой. Француз как француз. Намереваюсь “с фестивальным приветом” пожать дяде руку и топать дальше.
 Он не выпускает мои пальцы, и…
       “И внезапно искра пробежала …”

       - Некогда мне тут с вами! - орёт шофёр, - Зелёный дали.
       Господи, что я делаю? Какая-то “своя мамзель” вспархивает, уступая мне рядом с “этим” место.
       - Робер, - говорит он, глядя на мои голые коленки. В правом углу рта у него – родинка.
       - Жюли, - хмыкаю я и объясняю по-английски, что у меня интернациональное имя. Джулия, Джульетта, Жюли, Юлия, Юлька по-польски… Видел бы меня сейчас Янис!

       “Этот” говорит, что будет звать меня “Юлией”. И снова смотрит на коленки, на которые я безуспешно пытаюсь натянуть подол.
Тогда он достаёт из сумки свежую газету и закрывает мне коленки ею. Газета иностранная.
 “Этот” едва сдерживает смех – какой-то подвох.
 Вглядываюсь в фото на первой странице – да это же он, с родинкой и сумкой через плечо лежит у меня на коленях.
       - А второй кто?
       - Мендес Франс. Позавчера была пресс-конференция по Алжиру, а вечером я прилетел – надо кое-что снять в Москве.
 Вы слыхали про Алжир?

       Всю дорогу излагаю ему про Алжир и про преступную внешнюю политику французского правительства.
 Робер говорит, что именно это высказал на позавчерашней пресс-конференции Мендес Франсу, поэтому за нашу с ним солидарность надо выпить.
  И даёт мне хлебнуть из завинчивающейся бутылки чего-то крепкого и очень вкусного. А затем высыпает из кулька прямо на газету маслины, которые я обожаю и тут же начинаю уминать.

       Костина однокомнатная квартира (так зовут шофёра) где-то на окраине Москвы.
 Гостей набивается, что сельдей в бочке. “Сельди” эти сразу же разбиваются по углам и по парам, начинают целоваться и заниматься хрен знает чем, так что страшно глаза от пола поднять.
 Да и на полу всё время на что-либо непотребное натыкаешься.
 Запомнился ящик водки, коробка развесного солёного печенья, густой сигаретный дым, так что ничего не видно. И неистовые африканские вопли из магнитофона, так что никого не слышно.
 А ещё культурная нация!

       - А вроде бы культурная нация, - вторит моим мыслям Костя, жующий кусок колбасы без хлеба. - Перцовку из горлА жрут.
 Погоди, тут скоро такое начнётся...Откуси - “чайная”.

       Откусываю, но “годить” нет никакого желания.
 Робер, ухитряющийся в этом бардаке брать интервью и снимать каких-то знаменитостей, которых, по его словам, здесь пол-автобуса, нагоняет меня у двери.
 Извиняется, что оставил одну – надо было сделать дело, пока “персоны” ещё “вяжут лыко” – последние два слова он произнёс по-русски.
 А потом сказал, что тоже очень устал, и меня проводит.

       В такси мы опять обсуждали международное положение. Он рассказывал о Франсуазе Саган и фильмах с Бриджитт Бардо. Я – о работах профессора Демехова и о своём весьма прохладном отношении к “разоблачениям” двадцатого съезда.
 Шофёр такси меня поддержал и назвал наших нынешних правителей “пустобрёхами”.
 Я затруднилась перевести и подумала, что оно и к лучшему – всё-таки француз, идеологический враг, - не какой-нибудь Янис и прочие болгары с венграми.

       “Идеологический враг” отпустил такси и сказал, что отсюда близко до центра, он пройдётся пешком.
 Спросил про консьержку. Я сказала, что никаких консьержек у нас не бывает. Бывают в некоторых подъездах лифтёрши.
А будить мне никого не придётся, потому что все на даче.
 И протянула Роберу руку.

       Он руку отверг и пожелал меня поцеловать на прощанье. Я подставила щёку.
 Щёку он тоже отверг и поцеловал меня куда-то в ухо, потом в шею...

А дальше я вообще перестала что-либо соображать. Не помню, как он оказался в моей квартире, затем – в моей постели. Где мы и провалялись три дня в какой-то изнурительно-блаженной горячке. Питаясь трубчатыми отечественными макаронами с соусом “Южный”, его маслинами и чаем с сухарями-огрызками, которые запасливая баба Лёля хранила в полотняных мешочках вперемешку с головками чеснока – на чёрный день.
Объяснялись с помощью огромного англо-русского словаря, который то и дело грохался на пол. Не отвечали на телефонные звонки.

       Однажды позвонили в дверь.
 У меня сердце оборвалось – неужели предки приехали, или ещё кто похуже? Те, которые “бдят”. И, кстати, совершенно правильно делают.

       - Кто там?

       Приоткрыла дверь на цепочке. Круглое лоснящееся лицо, будто смазанный горячий блин (видать, на улице жарко). Улыбка до ушей:
       - Крыс-мышки не беспокоят?

       И ещё я научусь петь по-французски “Опавшие листья”. И получу предложение руки и сердца, на что отвечу обещанием “подумать”.
 Потом однажды проснусь, будто с угара, и обнаружу, что его нет.
 Причём, квартира заперта изнутри – значит, мы попрощались?…
 На столе – оставшиеся маслины. Записка с парижским адресом и несколько французских журналов “Эль”.

       Не помню, как добралась до Рыбного Рязанской области, потом ещё на попутке восемнадцать километров, как охнула при виде меня мама.
 Попыталась накормить, но я засну прямо над тарелкой с супом.
 Потом буду спать ещё двое суток и совру, что валялась с гриппом.

       У близняшек Никулиных была когда-то сиамская кошка Мисюсь – в то время чуть ли не единственная в Москве. А у тогдашнего постсталинского “калифа на час” Булганина был сиамский кот, который в положенный срок начал орать, требуя даму.

 А это (владельцы сиамцев подтвердят) симфония не для слабонервных.
 Так вот, приехали свыше за никулинской кошкой.
 Никулины, то ли с “почтём за честь”, то ли скрепя сердце, отдали Мисюсь. Которую увезли на булганинскую дачу, где оба животных благополучно исчезли.

Была поднята на ноги вся охрана.
 Их сняли лишь через несколько дней с какой-то вековой сосны – две высохшие от избытка чувств и недостатка пищи шкурки.

 Примерно такой “шкуркой” была и я, когда появилась в то лето на даче после “лжегриппа”.
 А впрочем, это действительно было сродни болезни, наваждение, которого я никогда потом не испытывала.
 Может, что-то подмешано в той завинчивающейся бутылочке или в банке с маслинами?

       Мама вернётся в Москву первой. Сразу же обнаружит в нашем ящике письмо мне “оттуда” и естественно распечатает.
 Придёт в ужас. Отправится на почту, что-то кому-то сунет, чтоб отныне письма передавались только ей в руки.

Писем будет много. Она их будет жечь, уже не читая.
 Это она мне потом расскажет, и я всё пойму и прощу. Тогда такая связь для всей семьи была “чревата”, включая брак с иностранцем.
 Я всё же получу через третьи лица посылку из Парижа – отрез на платье моего любимого фиалкового цвета “виолетт”.
Впоследствии цвет Изании.
       И сошью из него свадебный наряд.

       И всё же эта история не окажется без последствий.
 
Спустя лет шесть, когда я уже буду замужем и проживать по другому адресу, не помню, кто из родственников обнаружит в почтовом ящике старой квартиры письмо от Робера.
 Что он выбрался на неделю в Москву. Ждёт меня тогда-то в таком-то отеле. Что он всё помнит – и разговоры со словарём, и макароны с маслинами, и “Опавшие листья”...
И теперь, когда обида прошла, хочет всё же знать – что произошло?
Почему я не отвечала?

       Когда я вернусь из Пицунды, где мы в то лето отдыхали с дочкой, письмо мне передадут задним числом. Наверное, к лучшему.
 Не знаю, прочли ли его родичи, но, кому надо, прочли.
 Потому что оно навсегда помешает карьере мужа.

Мы как раз готовились к работе за границей, когда меня вызвали, куда надо, и поинтересовались, кто такой мсье Робер.
 Я расскажу всю правду. Что это было давно и быльём поросло.
Так, наваждение, фантазия, фестивальный роман. С тех пор - никаких контактов и переписки.
Даже лиловое платье вышло из моды...

       На этом всё вроде бы обошлось.
Но мы стали невыездными.