ПО ЗАДАНИЮ РЕДАКЦИИ
Юлия с фотокором "Смены" Тюккелем

(лето 1958 года)

       Вот листаю сейчас старые журналы с первыми своими публикациями - везде просматривается одна и та же тема: поиск смысла жизни.
Человек, его место в мире и обществе. Его высокое предназначение.
 Получается, что с самых первых шагов я искала Изанию.

       И – первый щелчок по носу. Еду в командировку с группой журналистов и фотокорров “Смены” в Ставрополье, в совхоз “Россия” – один из лучших в Союзе.
Там недавно сняли председателя Лыскина – за несоветские методы. Возил продукты в дальние края, продавал по “спекулятивным ценам”. А на вырученные деньги строил новые фермы. Отгрохал дворец культуры, стадион, бассейн.
 Что-то так и не достроил – помню, повсюду были развалины и остовы каких-то незавершёнок.
 Но народ Лыскина поминал добром.
Вот сейчас сразу же думается - а как бы решалась проблема состыковки богатейших и беднейших районов Советского Союза при наличии Изании?
 Да очень просто! Нужна лишь единая база данных и система современной связи всех со всеми. И на дух не подпускать никаких хапуг-чиновников.
 Допустим, с утра в конторе сельсовета лежит сводка всех проблем на сегодняшний день. Начиная с дефицита продуктов и кончая срочной медицинской или иной помощью.
  Выходим по поисковику на базу данных. Предложения по району, области, Союзу.
 Совсем необязательно Лыскину везти на Север яйца и фрукты - явно найдутся районы поближе, у которых и урожай хороший, и дешевле получится.
Затем выходим на транспортную базу и договариваемся о доставке.
 Загрузи порожняк!Наверняка окрестные реки и леса какой-нибудь тьмутаракани полны грибов, ягод, рыбы. Тоже невостребованых из-за транспортных проблем. Можно и мини цеха по переработке им подкинуть Договариваемся с местным населением и вперёд!
Всё по системе взаимозачётов через народный Изан-банк, где у каждого хозяйства - свой счёт. Дебет-кредит, все на виду. Халявщики не пройдут, а от жулья, само собой, нужна надёжная защита.

И кошки сыты, и лыскины целы.

       Впрочем, про Лыскина я тогда писать не собиралась.
 Мне повезло – киногруппа во главе с режиссёром Татьяной Лукашевич приехала в совхоз снимать кино.
 Сценарий никакой – про непутёвого паренька, мечтающего стать трактористом, с которым вечно что-то приключается.
 Комедия вроде “Ивана Бровкина”, только гораздо хуже.
 
Во время съёмок знакомлюсь с реальным учеником на тракториста. Иду к нему домой, беседуем о том, о сём.
Поражает нищета, развешанное во дворе застиранное тряпьё, самодельная мебель.
 На столе сушится хмель.
       - Пиво собираетесь варить? – спрашиваю.
       - Какое там пиво, - отвечает мать подростка, - Хлеб печём. Покупать-то больно дорого.
       И это – в одном из богатейших совхозов страны!

       Пьём чай с ликёром “Красная роза”. Я быстро усекла – хочешь разговорИть народ, бери с собой флягу. Кому вино, кому водку, смотря по обстоятельствам. А кому и недорогой тогда коньяк.
 Парень признаётся, что хочет податься из совхоза в город, хотя технику любит, в моторе готов копаться часами.
 Но если б ещё и платили... Молодёжи развалюхи дают, а новая техника – для передовиков. Ему б, Витьке, нормальный трактор, он бы давно на почётной доске висел. А тут мать не прокормишь.
 Куртку вот польскую в сельпо приглядел, хоть с девчонками после клуба погулять. Так уже три месяца грошей собрать не может...

       Ещё много о чём невесёлом повествует мне разоткровенничавшийся от “Красной розы” Витька.
 А тут и мать, утирая глаза краем платка, начинает вспоминать о витькином отце. Какой он был первый парень, и в работе, и на гармошке играл. Как они радовались, что он с войны живой вернулся – пусть калекой, но живой.
 Почки в окопе застудил, всё по больницам.
 “Не горюй, - говорит, - мать, зато мы Витьку нашему завидную судьбу отстояли – скоро знаешь, как заживём”!
Не дождался.

       Рассказывают наперебой, не успеваю записывать.
 А в голове уже созрел замысел: жизнь выдуманная, киношная, и реальные проблемы молодёжи.
 На этом всё и построю.
 Пусть дурацкие эпизоды показушного сценария пересекаются с этим невесёлым рассказом. С витькиным лежанием под трактором, с его единственной промасленной курткой, с отцовской гармонью на стене рядом с медалями и орденами...
Так и назову: “Снимается кино”.

       Сама жизнь подкинула мне для очерка и нужный эпизод.
 Снимали сцену, когда непутёвый герой заехал на тракторе в пруд и в панике прячется в камышах, а мать (её играла Татьяна Пельцер), да и собравшийся на берегу народ думают, что бедолага утонул.

       - Кровинушка ты моя ро-одненькая! Да на кого ж ты меня поки-инула! – начинает голосить Пельцер. Да так, что все собранные для массовки бабы, вспомнив каждая своё, причитают и ревут, сливаясь в один скорбный вой.
 В котором и похоронки, и одинокие вдовьи ночи, и растущие без отцов сыновья...

       - В самое яблочко, молодчина, - похвалит очерк зам.главного, - Только боюсь, кина не будет.

       “Кина” действительно не было – весь номер был изъят цензурой прямо из типографии.
 Меня утешали, что не только из-за моего материала, что такое не впервой.
 Но я долго не могла успокоиться. Рвалась куда-то в высшие инстанции искать правду-матку, пока мне не намекнули, что будет только хуже. Для всех.
 Что им там виднее.

       С горя решили напиться всей редакцией, и я в который раз пожалела, что не родилась мужиком.
 Чтобы вот так, с авоськой поллитровок, загудеть у кого-нибудь на квартире и поговорить по душам “за жизнь”.
 Приставать начнут, перессорятся, жена приревнует – такое уже не раз случалось.

 Так что пришлось мне одной горестно размышлять, что же происходит у нас в стране, гуляя по промозглой осенней Москве и затягиваясь студенческим “Дукатиком”.

 А фильм "Ход конём" до сих пор иногда показывают по ящику.

(конец семидесятых)

       И вот на плите загорелся голубой огонь.
 То, что в Москве было само собой разумеющимся, здесь, в сорока километрах от Центрального телеграфа, казалось чудом.
Посёлок ликовал. Рассказывали о какой-то бабке, которая в порыве чувств поцеловала плиту и обожгла нос.
       Для меня же газ пока был лишь очагом в голых стенах, ещё мало напоминающих жильё.
   Предстояло “начать и кончить” отделку, хотя бы вчерне, чтобы провести в доме отопление и подключить АГВ.
 То есть нужны были батареи, трубы, всякие там углы, вентили и сгоны. Бойлер для ванной, который предстояло как-то исхитриться замаскировать, чтобы не придралась комиссия при приёмке.
 И ещё, раз такое дело, надо было провести в дом воду из колодца со всеми вытекающими отсюда затратами. И всё это не считая стоимости работы, которую можно было доверить лишь профессионалам.
       Уже не хватало никаких борисовых зарплат и гонораров, никаких моих договоров в “Экране”, никаких займов.

 Не понимаю как, но я ухитрялась что-то урывками писать – давно задуманную трагическую историю любви...
 Когда во время съёмок по сценарию героини-журналистки погибает оператор... Кто-то в снежную бурю, спасая свою шкуру, бросил раненого в лесу и сбежал.
 Главный подозреваемый – режиссёр будущего фильма. Он же - возлюбленный героини.
 Ей предстоит написать о нём обличительный материал, и она мужественно идёт на это, жертвуя личными интересами ради принципов.
 Но продолжает “копать”, пока не узнаёт, что с погибшим был совсем другой человек...

       Очерк ещё не напечатан, никто ничего не знает.
 И главный редактор говорит ей, что всё легко можно исправить, оставив обличительный пафос, лирические отступления и “художественные особенности”, заменив лишь имя героя и кое-какие детали.
Она идёт на это во имя опять-таки “высшей цели” (обличительный острый материал должен быть напечатан). Но сообщает герою, что предала его и не имеет права стать его женой.

 Её поражает, что он эту историю принимает неожиданно спокойно, - мол, не исключено, что первый вариант очерка не так уж далёк от истины...Что он не знает, как бы повёл себя в той ситуации, когда нужно было выбирать между возможной гибелью и подлостью.
 Этого никто о себе не знает, не побыв в той шкуре...Потому и сказано: “не суди”.

 Ему удаётся сломить её сопротивление, они вместе.
Но приключается с ней едва ли не худшая беда – приступы отвращения к чистому листу бумаги.
 Она больше не может писать и боится, что навсегда потеряла свой талант.

       Я ещё не знала, чем кончу эту историю, и тем более не знала, что уже пишу свою будущую мистерию “Дремучие двери”.

 Я вообще до "любви" ещё не добралась, а успела поведать лишь о военном и послевоенном детстве героини.
 Но очень нужны были деньги.
 Решила настрогать из рукописи несколько притч-рассказов, предложив в “Смену” и “Работницу” – авось, где-то возьмут.
 Результат получился неожиданным – взяли сразу в оба журнала.

Пришлось мне извиняться и делить между ними “рассказы” по-братски.
 Правда, две притчи и там, и там отвергли - историю с пленным немцем (пацифизм) и с бабкой Ксенией (религиозная тематика).
 В “Смене” рассказы были признаны лучшим материалом года и отмечены премией.

                * * *

Я еще продолжала по инерции идти, еще где-то в подсознании предстоял путь через кабинет вниз, по коридору к старой шахте, на аэрокаре к серым скалам, где Эрл Стоун прятал свою лабораторию. Но я уже остановилась. Так лопнувший стакан еще какое-то мгновение сохраняет видимость формы, но он уже перестал быть стаканом - это груда осколков, цепляющихся друг за друга.
          В кресле у дверей кабинета сидел человек. Заходящее солнце золотило его голое, точно полированное, темя.
          Почему-то Шеф ВП не носил парика.
          Он обернулся и встал нам навстречу.
          Не может быть. Та же мысль, что в лучшие минуты с Эрлом. Вернее, антимысль той. Слишком плохо, чтобы быть на самом деле. Я успела заметить повисший за окном полицейский аэрокар. Неужели конец? Я все еще чувствовала на плече руку Эрла, но уже летела куда-то вниз, в бездну, вместе с кувыркающимся сердцем. Темно, душно, шум в ушах. И будто в тумане приближающееся лицо Эрла.
          - Николь, что с тобой? Николь!
          Но физически я уже в порядке - мне ведь только девятнадцать.
          Удается, наконец, восстановить дыхание, предметы вокруг приобретают нормальные очертания. С этой минуты я буквально мечтаю о физической дурноте, о небытии. Но я в порядке. Я даже машинально пожимаю протянутую руку отца.
          - Вот и я, Рита. Неважно себя чувствуешь? Тогда можешь идти. Поль проводит тебя домой. Ты свою миссию выполнила.
          Эрл! Я молчу. Я смотрю на Эрла, который отвечает на вопросы.
          - Эрл Стоун, гражданский номер такой-то, год рождения такой-то, бывший химик, ныне иллюзионист, выступающий под псевдонимом Дэвида Гура, вы обвиняетесь в величайшем антигосударственном преступлении - сокрытии и хранении предметов, несущих информацию о Земле-альфа...
          Мы знали, что это может когда-либо случиться, но гнали прочь подобные мысли, как мысли о смерти. Так же вероятно и так же невероятно, как смерть в любую минуту. И не были готовы к этому, как люди всегда не готовы к смерти.
          Эрл наивно попробовал отпираться:
          - Ничего не понимаю, Шеф, Какие у вас основания?
          - Основания? - У этого человека была моя улыбка! Я знала, что Эрл сейчас подумал об этом. Отец извлек из кармана уже знакомое мне яйцо, о существовании которого Эрл знал.
          - Как дела, Рита? Как дела, Рита? Как дела, Рита?
          Меня не оставляло ощущение, что я всего лишь марионетка в жутком хаосе. Яйцо открылось. Я ожидала услышать какой-либо из монологов Риты, а вместо этого:
          - Если ты думаешь, что меня подослала ВП... Давай рассуждать логически. Я больна и не совсем нормальна, значит, во-первых, не являюсь полноценным агентом... Зачем было им отправлять меня одну прямо тебе в руки?
          - Как мы и полагали, это прозвучало достаточно убедительно,- прокомментировал Шеф.
          Мой голос! Эрл отвечает. Опять я.
          - Просто я их убедила, что здорова. Обманула ВП, чтобы встретиться с тобой и выяснить...
          - Когда я понял, что к чему, первой мыслью, естественно, было сообщить куда следует. Но кое-что в этом хламе меня заинтересовало...
          Наш тогдашний разговор. Каким образом? Откуда? Что-то должно произойти, сейчас же, немедленно. Со мной, с Эрлом, с этой комнатой, с миром. Но ничего не происходит. Мы стоим и слушаем самих себя, то, что говорилось только друг для друга, самое сокровенное, самое интимное. В тайнике, в моей комнате, похожей на дно колодца, во время наших конспиративных прогулок. Нет, не может быть, мы же тогда были совсем одни! И "только человек" мог проникнуть... Как ни странно, техническая невероятность, неосуществимость этого спектакля помогла мне выдержать, убедить себя в нереальности происходящего. Абсурд, это не имеет ко мне никакого отношения. Нелепый сон.
          - Прекратите!
          Кажется, это крикнул Эрл, но я не узнала его голоса. А лицо! И напряженное тело, будто спрессованное, скрученное, готовое к прыжку. "Он его убьет",- вяло подумала я. Не как участница, а как зрительница.
          Шеф отключает магнитофон, "яйца" в его руках как не бывало, на губах по-прежнему отштампована улыбка Риты.
          - Я так и полагал, что этого окажется достаточно. Вы арестованы, Эрл Стоун. Мы бы хотели обыскать помещение.
          - Вам нужно мое разрешение?
          - Нет, помощь. Ведь мы не люди.
          Ирония? Вряд ли. Просто констатация факта. Эрл тоже спокойно, как настоящий бетянин, распахивает дверь кабинета. - Прошу.
          Отец проходит, за ним "мальчики", неизвестно откуда взявшиеся. Эрл пропускает их, входит сам, не глядя на меня. Дверь захлопывается.
          Я по-прежнему зрительница. Оба они вывели меня из игры. С кем я, кто я? Я лишена индивидуальности. Безвольное, одеревеневшее тело без чувств и без мыслей. Шок. Инстинкт самосохранения.
          Рука на моем плече, там, где только что была рука Эрла. Красивый блондин с моим лицом. Поль, брат Риты, мой брат. Он что-то спросил, я ответила. Мягкое сиденье аэрокара. Телевизор, футбольный матч. Поль оставляет меня в покое. Я зрительница, я смотрю футбол.

                * * *

          Прячусь, бегу от самой себя куда угодно - в небытие, в безумие. Я облако, трава на лугу. Что-нибудь поэтичное. Легко и просто. Или я Рита? Настоящая Рита, бетянка, дочь Шефа ВП.
          Нельзя, не смей. Надо вернуться в реальность, потому что там Эрл. Ты Ингрид Кейн. Все кончено, они увели Эрла. Слышишь, ты Ингрид Кейн? Ты в здании ВП, куда тебя привез Поль. В комнате Риты, на ее тахте. Я Ингрид Кейн. Я, я...
          Все во мне сопротивляется, потому что Ингрид Кейн - это боль. Неслыханная, нечеловеческая, гораздо страшнее физической. Эрл - они убьют его, может быть, уже... Я никогда его не увижу. Эрл!
          Я молча кричу от этой боли. Отчаянно, исступленно...
          Я катаюсь по тахте, но я... неподвижна.
          Со стороны похоже, что я сплю.
          Тысячи глаз, тысячи ушей. Возможно, они следят за каждым моим жестом. В спальне темно и тихо, но мне кажется, что это тишина сцены, перед которой зрительный зал. Невидимые наблюдатели, от которых невозможно скрыться.
          Мне плевать, что сделают со мной. Только Эрл. Эрл, который неотделим от меня.
          Так вот что они называли Страданием, вот от чего бежали на Землю-бета. Зло, несправедливость, жестокость окружающего мира. И бессилие что-либо изменить. Не могли? Не умели? Не знали?
          Туда, где ты сам по себе и не страдаешь от зла. На планету одиноких и спокойных.
          А мне некуда бежать, разве что от себя самой. Потому что Эрл-это я.
          Боль. Молча кричу, неподвижно бьюсь на тахте, плачу без слез, притворяясь спящей, притворяясь бетянкой для тысячи невидимых глаз.
          Эрл считает меня шпионкой, предательницей. Объективно так и есть. Неужели ничего нельзя исправить? Неужели? Я взываю к чуду, к Богу. Господи, если ты есть...
          Встаю, заказываю кофе и сандвичи. Пусть смотрят. Мне нужны силы.
          Что, собственно, они знают? Эрлу предъявлено обвинение в сокрытии тайника. Но ни слова об альфазине, о лаборатории, о намерении уничтожить "рай" бетян. Почему? Маневр или просто не знали? Если знали, то почему не арестовали Эрла прежде? О "критической массе" альфазина был осведомлен только сам Эрл, и тянуть было крайне рискованно. Выжидали, когда он полностью откроется? Это произошло сегодня, но ведь Эрл ничего мне толком не сказал, лишь общие слова.
          Мы шли осматривать его лабораторию - наиболее ценная информация наконец-то плыла ВП прямо в руки. Казалось бы, самый подходящий момент, чтобы на месте все выяснить, захватить нас и обезвредить.
          Но они непостижимым образом отказываются от добычи, которую так долго караулили. Сами себе перебегают дорогу. Зачем? Нелепо.
          Не знали? Маловероятно. Нас подслушивали даже в постели.
          И что они знают обо мне? Теперь, когда я наконец-то обрела способность мыслить и попыталась вспомнить сцену ареста, мне и в ней открылось нечто странное.
          Они как будто опасались чего-то, связанного со мной. Сразу же взяли под крылышко, изолировали, увели... Я чувствовала, что еще нужна им. Зачем? Почему отец лично пришел арестовывать Эрла Стоуна - ведь обычно он поручает это кому-либо из помощников? Почему никто из агентов до поры до времени не присутствовал в холле? Мы могли бы вести себя не совсем спокойно, кстати, так и было. Я вспомнила, какое было у Эрла лицо. Шеф предпочел рискнуть, но не допустить посторонних. Он явно боялся. Чего?
          Я бессильна что-либо придумать, предпринять, и это хуже всего. Остается только ждать. Я даже не знаю, жив ли Эрл. Эрл, считающий меня предательницей.
          Боль, отчаяние, бессильная злоба - всю ночь я с ними наедине. Даже плакать я не имею права, и притворяюсь бетянкой, которую караулят тысячи глаз...
          Утром, меня вызвали к Шефу. К одиннадцати. Заставляю себя позавтракать. Причесываясь, замечаю, что волосы надо лбом будто обсыпаны пудрой. Я поседела. Что ж, у них тоже так было. Немного косметики, и мне снова двадцать.
          Теперь и у Риты крашеные волосы.
          Хорошо, что Ингрид все еще сохраняет чувство юмора.
          Но я знаю, что стала другой. Эта ночь изменила Ингрид Кейн едва ли не больше, чем счастливые месяцы с Эрлом.

                * * *

          Я вошла по форме. Шеф кивнул и указал на стул. Эрл... На секунду перехватило дыхание. Только бы знать, что он жив!
          Пауза кажется бесконечной.
          - Так-то, девочка. А ты думала, всех провела, да? Впрочем, их ты и вправду провела, целую комиссию. До сих пор ни о чем не догадываются. Только я знаю, что ты...
          Он помедлил. Если бы он сказал, "что ты Ингрид Кейн", я вряд ли удивилась бы.
          - Что твоя болезнь неизлечима. Знал, что отправишься к Гуру, как только мы тебя отпустим. Предвидел, что он клюнет. Мы опасались, что он связан с Землей-альфа, и не хотели раньше времени спугнуть. Правда, шутка с зубом тоже была рискованная, но уж очень заманчива. Моя идея.
          - С зубом? - У меня пересохло во рту.
          - Как, ты не знала? - Шеф усмехнулся.- А я был уверен, что вы обнаружили. Передачи вдруг прекратились, да, собственно говоря, я уже выяснил все, что хотел. Поэтому и решил - пора кончать. А то мало ли...
          Меня даже замутило от отвращения к себе: примитивно, как дважды два - обычная пломба в зубе. Разоткровенничалась! Пломба, которой не было у Николь и которая вдруг выпала у Риты. А я, погрузившись во всякие мистические измышления, не сумела сообразить... Наркоз, когда я спала, крошечный передатчик в просверленном зубе. Я даже не искала толком эту пломбу - выпала и выпала. Тьфу!
          Это я виновата, Эрл. Я действительно была шпионкой.
          Они поспешили нас арестовать! Счастливая случайность. Они ничего не знают о троде и лаборатории. Впрочем, какое, это имеет значение, когда за одну только книгу с Земли-альфа Эрлу грозит смерть?
          А может, они его спровоцировали рассказать о лаборатории? Вряд ли. Шеф бы сейчас не был здесь.
          - Что вы с ним сделали? - будто кто-то другой это спросил. Я приготовилась к крику, знала, что не смогу сдержаться, что от этой боли закричу, упаду на пол, признаюсь, что я Ингрид Кейн, стану травой на лугу, умру...
          - Он здесь, в четвертом блоке. Тебе нехорошо?
          Мотаю головой. Пара глубоких вздохов, и я в порядке. Я даже могу говорить.
          - Отец, он же не причинит никакого вреда. Уничтожьте тайник, Эрл снова займется химией, или любая профессия... Я вылечу его. 0тец!
          Ловлю себя на том, что пытаюсь воздействовать на его чувства. Чувства, которых нет. Я разучилась разговаривать с бетянами. Шеф слушает меня терпеливо и снисходительно, как больную.
          - Дочь Шефа ВП просит отца нарушить закон - лучше молчи, Рита. Ты больна и не понимаешь, что несешь. Это будет показательный процесс - народу не мешает напомнить, к чему приводит любопытство. Кто знает, может быть, подобные тайники... Эрл Стоун должен умереть.
          - Когда?
          - Об этом я и хотел с тобой посоветоваться. Как тебе известно, право лишить преступника жизни принадлежит разоблачившему его агенту.
          - Так вы хотите, чтобы я...
          Это уж слишком. Они предоставляют мне право убить Эрла. Меня душит смех, не могу остановить. Что-то вроде истерики. Плохо, сдают нервы...
          Шеф терпеливо ждет, когда я успокоюсь.
          - Ты должна, девочка. Они думают, что ты здорова. Я их убедил, будто ты действовала по моей инструкции. Если бы они знали... Тебя бы поставили с преступником на одну доску.
          Забота обо мне? Отцовский инстинкт? Любопытно.
          - Я их убедил, но кое-кто сомневается. Ты играла слишком правдоподобно. Я опасался: ты что-либо выкинешь, когда мы будем брать этого парня, и предпочел обойтись без свидетелей. Но ты держалась молодцом. А теперь... Если ты откажешься, они все поймут. Тебя будут судить. Или отправят в сумасшедший дом.
          - Мне все равно.
          - Но наша семья будет дискредитирована, мне придется подать в отставку. Наша династия...
          Так вот откуда этот мягкий просящий тон, вот зачем я ему нужна. Династия.Клоны. Смешно.
          - Значит, ты законник только в том, что не касается тебя лично?
          - Глупости. Разве ты виновна в своей болезни? Это было нужно для дела. Сразу же после смерти Эрла Стоуна ты получишь полную свободу. Можешь спуститься вниз, отдыхать, выбрать любую профессию. Единственное условие - никогда не упоминать о Земле-альфа. Если не хочешь, чтобы сами бетяне донесли на тебя. Надеюсь, ты достаточно благоразумна. Когда Эрла Стоуна не станет, твое безумие постепенно пройдет, я уверен. Ты должна выполнить свой долг для собственного же блага.
          - А если нет?
          - Тогда... я уберу тебя незаметно - воздушная катастрофа, несчастный случай, мало ли... У меня нет другого выхода. А Эрлу Стоуну уже не поможешь ничем.
          Молчу. Все бесполезно: Шеф рассуждает вполне логично. Ничего, кроме логики. Мы говорим на разных языках, и мы в их власти.
          - Когда я должна дать ответ?
          - Сейчас. С Эрлом Стоуном все ясно - любая отсрочка с исполнением приговора покажется подозрительной. Завтра в полдень преступник должен быть мертв.
          - Можно мне с ним увидеться?
          - Нет.
          Даже на боль уже нет сил, только мозг, отказываясь сдаваться, лихорадочно ищет выхода. Будто бесполезные удары в глухую, непробиваемую стену.
          Эрл, Эрл, Эрл...
          И вдруг свет. Даже не мысль, а внезапное озарение, еще не успевшее сформироваться в слова.
          Спокойнее, Ингрид, Шеф ничего не должен заметить.
          - Я согласна.