На снимке:
Елена Стасова - соратница В.И.Ленина, и космонавт Герман Титов.
На память автору интервью.

(1958 год)

       Началась зимняя сессия.
 Обложившись килограммовыми томами, я часами сидела в читалке, грызя леденцы, чтобы не тратить времени на курево.
 Выпрашивала учебники домой, на ночь. Сдавала древнерусскую, принималась за Гомера и Вергилия.
 И за русский язык, которым, как выяснилось, совершенно не владею - в диктантах полно ошибок.
       “Матрёна Саввишна быстро акклиматизировалась и с аппетитом ела винегрет в компании с фельдфебелем и фельдъегерем”...

       Вся жизнь сосредоточилась в синенькой зачётке. Тряслась и пила валерьянку.

       Как-то подняла голову от книг.
Старшекурсник, сидевший в другом ряду читалки, чем-то похожий на моего фестивального Яниса, подмигнул мне и показал жестом, что тоже хочет конфету.
 Он мне давно приглянулся – высокий, спортивный, хоть и ходил вразвалочку из-за плоскостопия. Когда я встречала его в коридоре, сразу всплывало в памяти трогательно-заплаканное лицо Яниса, с которым мы больше никогда не увидимся.
А этот, наоборот, всегда улыбался, смешил девчонок – эдакий первый парень на деревне. Но всё равно вылитый Янис.
 Странно, что лица Робера я вообще не могла вспомнить. Может, и не узнала бы в толпе.

       Я бросила через зал леденец – он ловко поймал и, поблагодарив улыбкой, сунул в рот. Я снова погрузилась в чтение.
 Через полчаса подняла глаза – опять пялится. Так никаких конфет не напасёшься. Показывает жестом – айда покурим.

       Вышли, покурили. Борис оказался потрясающим рассказчиком. Помню, как хохотала до слёз, а он всё не умолкал со своими уморительными байками. Хотел, как признался потом, произвести впечатление.

       От смеха я совершенно обессилела, в голову ничего больше не лезло. Опять всю ночь зубрить...
 Борис провожал меня, тащил авоську с недочитанными книгами и не закрывал рот. От моего хохота он, кажется, заводился всё больше, остановить эту лавину было невозможно.
 От нас шарахались прохожие.

       На лестничной площадке он бросил авоську с книгами на пол и полез целоваться. Подробности не помню, так как была близка от смеха к обмороку.

       На другой день мы оба успешно сдали и отправились на радостях откушать в кафе “Арарат”, что располагалось возле ЦУМа.
 Мягкие диваны, горный пейзаж на стене. Пара раскалённых чебуреков за 50 копеек, порция маслин – двадцать девять копеек и бутылка неплохого кавказского портвейна “Агдам” за трёшку.
 В общем, за всё, про всё – около пятёрки.
Опять он ублажал меня своими байками. Потом мы гуляли. Затем он пригласил меня зайти в гости :
  –Это здесь недалеко, несколько остановок на троллейбусе. Мама будет рада.

       Никакой мамы, естественно, дома не оказалось со всеми вытекающими отсюда последствиями.
 Попробовала призвать Бориса к благоразумию – куда там! Вопрос был поставлен ребром: - раздевайся, или гуд бай.
       Надо сказать, что жил он как раз возле ВДНХ, где тоже поднабрался фестивальных нравов.
       Оценив обстановку, я вздохнула. Ответ мой вошёл в историю семьи:
       - Ну ладно, так и быть.

       Признаться, я к тому времени уже порядком устала от кобеляжа. Вокруг ухажёров было много. Они сталкивались лбами, трепали нервы. Никто мне толком не нравился, но никого не хотелось терять.
 Я была по уши занята, как мне казалось, делом, а они со своими разборками отнимали кучу времени.
 Надо было кого-то выбрать, потому что после “маслинового запоя” я вдруг тоже к своему стыду поняла, что презренные проблемы “ниже пояса” касаются теперь и меня.

       “Так и быть”, - сказала я, пожав плечами и полагая, что выбираю свободу.

       Какая там “свобода” – Борис оказался настоящим Цербером.
 Весь “кобелёж” он разогнал в считанные дни. Ходил за мной по пятам, контролировал каждый шаг (порой приходилось буквально от него удирать по всем правилам шпионского искусства). Сидел дома в моей комнате рядом с телефоном, сам хватал трубку. Выражался словами, а то и кулаками (он тогда занимался боксом).

       Помню, как мой однокурсник Жора, впоследствии писатель Георгий Вайнер, получил ни за что, ни про что тумака, просто по-дружески обняв меня при встрече в факультетском коридоре.
 Подобное случилось в ресторане ЦДЛ и с завсегдатаем Егором Радовым.
 Борис был совсем не из нашего “светского” круга, выходки его представлялись смешными и дикими. Многие недоумевали: “что ты в нём нашла”?

       А мне он нравился не только внешним сходством с Янисом, но и внутренним – такой же искренний и романтичный.
 Оказалось, мне нравятся мужчины, которые “тоже плачут” и перед топающим и свистящим залом открыто встают на защиту наших “советских” ценностей, не боясь прослыть “серостью и дубом”.
 Тогда, после двадцатого съезда, “совковость” в студенческой среде требовала немалого мужества.
 На стороне “совка” Бориса оказались на одном из таких бурных собраний лишь бывшие фронтовики.

       Особенно поразило, что, как я узнала много лет спустя, он был родом из очень богатой семьи на юге России.
 У деда был свой пивной завод. Другой дед состоял членом правления Калинкинского товарищества, владея производством всех слабоалкогольных и безалкогольных напитков страны).
 Были они при красных и репрессироваными, и заложниками, и ссыльными, всего лишились.

 Дед в ссылке в Новосибирске организовал пивное производство, стал директором завода и прославился (о нём даже писали в газетах). Но потом сбежал в Москву к семье, немного изменив фамилию, построил дачу, на которой и умер.
 В войну часть семьи затаилась, называла советских “они”. Другие - воевали за советскую власть.

Герман, отец Бориса, замначуправления Наркомугля СССР, хоть и вернулся при орденах, потерял на фронте здоровье и прожил после победы всего несколько лет. Брат отца Транквилин погиб.

 Мать, Людмила, работала экономистом, сдавала кровь для раненых, была награждена медалью “За доблестный труд в годы Великой отечественной войны”.
 Вырастила Бориса и старшую Зою, воспитав в полном неведении о прошлом. И я в недоумении гадала, откуда в их коммунальной довоенной квартире такое шикарное пианино и антикварные вазы. А в семейном фотоальбоме - господа с лорнетами, дамы в колясках на фоне “дачи в Анапе”.
 Но спросить не решалась. У моего Борьки были заплаты на брюках и обычная стипендия, хоть и повышенная за “пятёрки”.
 И мне, воспитанной на русской классике с её презрением к богатству, вовсе не хотелось докапываться до истины.

       Он хорошо пел, аккомпанируя себе на пианино, был действительно потрясающим рассказчиком и имел ещё кое-какие достоинства...
Сидел в нём, правда, и бес, который меня люто ненавидел.
 А может, и легион. Но в бесов я тогда не верила и объясняла некоторые борькины странности просто “сдвигом по фазе”.
 Во всяком случае, замуж не собиралась – ни за него, ни за кого-либо ещё. Это совершенно не входило в мои планы.

 Если уж не Мата Хари и не Жанна д Арк, то, по крайней мере, Франсуаза Саган.
 Но родичи, словно сговорившись, мечтали меня “окольцевать”.

       Очень стыдно признаться, но окончательно перетянули чашу весов в пользу нашей совместной жизни красные болгарские туфли-лодочки за 15 рэ. Которые я примерила в обувном на Полянке и горестно положила обратно на полку, потому что в кармане было пусто.

 И вдруг Борис молча пошёл в кассу и купил мне эти туфли, оставшись с пятирублёвкой до стипендии.
 Я была потрясена и произнесла мысленно вторую историческую фразу: “С ним можно пойти в разведку”.

 На пятёрку мы купили бутылку коньяку и отправились отмечать помолвку в шашлычную в Сокольниках, откуда до его дома было километра три.
 После этого я, мягко говоря, нетвёрдо держалась на ногах.
 Шёл ливень, и Борис меня нёс на себе километра два.
 Потом выгрузил на коврик в прихожей, снял с меня промокшие болгарские туфельки и сказал:
 - Знакомься, мать, моя жена.

       Наутро туфли мои были сухими и чистыми, а я со стыда не знала, куда деваться. Ничего себе, смотрины!

 – Ну и что она сказала”? – спросила я Бориса о реакции матери на такое “явление невесты народу”.
 – Сказала, что ты симпатичная.

Отвезла в книжный киоск двухтомники “Дверей”, получила деньги – кое-что реализовали.

 С недавно вышедшим “Последним экспериментом” вышла неувязка – евтушенковское предисловие двадцатипятилетней давности вызвало скандал и книжки отказались брать на продажу.
 Пришлось срочно покупать что-то вроде чёрного фломастера и из каждого экземпляра вымарывать “Евгения”.
 Особенно не расстроилась – “Последний эксперимент” в пять печатных листов никакой финансовой ценности не представлял, предназначаясь для подарков и прочих далеко идущих планов, связанных с будущей Изанией.

       Но зато повесть, как и статья про мои мытарства на торгово-цветочной ниве, помогли делу продвижения в Союз Писателей России.
 Хотя вряд ли кто-то там проникся изанскими идеями – просто пожалели “тётку с фиалками”. Во всяком случае, мне было предложено собирать рекомендации.
 Получила в “Современнике” от Куняева. От отца Димитрия Дудко.
 И от Виктора Сергеевича Розова:

       “Юлию Иванову я знаю с 1962 года, когда она пришла в мою творческую мастерскую , поступив на Высшие Сценарные курсы после нелёгкой победы на отборочном конкурсе. Уже тогда её представленные на конкурс очерки и рассказы отличались необычной по тем временам масштабностью представления о роли человека в мире, размышлением над самыми “глобальными” вопросами бытия.

       Её дипломный сценарий “Откройте – свои”, о советской девочке, искалеченной в фашистском концлагере в условиях “естественного отбора”, превратившегося в озлобленного волчонка, а затем постепенно оттаивающей под влиянием иных, христианских ценностей взаимопомощи и добра, получил высокую оценку и был сразу принят на Мосфильме.
 Хотя и лёг впоследствии на полку по “не зависящим от автора причинам”.

       Надо сказать, что и дальнейшая творческая судьба Юлии Ивановой сложилась непросто. Видимо, из-за всё более проявляющегося духовно-религиозного смысла её произведений, отпугивающего номенклатурных цензоров.
 Её повесть “Последний эксперимент” (“Земля спокойных”) – о “мёртвом” человечестве, потерявшем глубинно-духовную связь друг с другом, увидела свет на родине лишь в журнальном варианте и в сборнике фантастики, хотя и обошла полмира.

       А пророческая книжка “В стране ловушек” (“Лунные часы”), где автор предупреждает об опасностях, грозящих гибелью советскому строю, пролежав несколько лет в Детгизе, превратилась в многосерийный мультфильм. Который даже в выхолощенном виде так напугал цензоров, что был после единственного просмотра снят с эфира.

       Юлия Иванова работала штатным редактором-сценаристом на телевидении (т.о. “Экран”), по её сценариям снято немало игровых и документальных фильмов.

       Последние двадцать лет она жила в своеобразном “затворе”, купив дом в Подмосковье. Работала над романом о путях её поколения к Богу.

Роковое для страны десятилетие “перестройки” внесло в книгу неизбежные коррективы. Опираясь на огромный документальный материал, автор по-новому, с духовно-религиозных позиций, исследует роль Иосифа Сталина в отечественной и мировой истории.
 А также пытается ответить на извечный наш вопрос: “Что делать”? – придумав проект “Изания” (Исполни Закон Неба”).
Модель “коммунизма с богочеловеческим лицом” – не социальной, а духовной Революции Сознания, на базе нашего самобытного исторического пути.
 Духовного наследия святых отцов, религиозных мыслителей и “красных мучеников”.

       Двухтомник “Дремучие двери” вышедший в 2000 году в издательстве “Палея”, не только является глубоким анализом катастрофы, происшедшей с нашей страной. Но и обладает несомненными литературно-художественными достоинствами.

       Недавно опубликована также повесть Юлии Ивановой “Последний эксперимент”, готовится к изданию “В стране ловушек”.

       Полагаю, что вышесказанного вполне достаточно, чтобы рекомендовать мою бывшую ученицу Юлию Иванову в Союз Писателей России.
 Она с 1973 года состояла в Союзе Литераторов РСФСР и ранее никаких попыток вступить в Союз Писателей не предпринимала.

Виктор Розов”
2000-09-19

*   *   *


       “Тема, которую подымает автор - в самом деле, похоже, для многих, если не для всех – дремучие двери.

       Как говорил поэт Есенин: “Большое видится на расстояньи”, - видимо, мы ещё прошли не так большое расстоянье, чтоб всё увидеть.
 Но честь автору. Что она повернула наше зрение на то, чтоб мы увидели.
 Видят не только глазами, тут нужно к этому прибавить и сердце наше, да и разум, как это сделать, если всё ещё настолько кипит, что трудно повернуться.

 А надо. Самобытность России, всё, что здесь происходит, пытаются опорочить или вообще зачеркнуть. Если мы хотим жить, всему этому надо ставить препон.

       Препон ставить нелегко, тем более, что его нужно ставить в одиночку. Помогающих и понимающих, к сожалению, мало.

       Я ещё, нужно сказать, поверхностно ознакомился с романом, но сказать что-то хочется.

       Нравится мне, как совершается действие: одновременно рисуется картина настоящего, выплывает образ Вождя.
 По свидетельству разных документов, мы знакомимся с тем, не как преподносилось, а как было на самом деле.
 Конечно, документы тоже не всё могут сказать, но всё же...
Личное участие во всём происходящем и становление мятущейся души в поисках веры, тут развёртывается всё так.
 Как в жизни было преподавание Закона Божьего в действии.

       Роман сложный и нужно привыкнуть к чтению, чтоб не было искусственным, а естественным.
Теперь много появилось оригиналов, тьфу, играющих в оригинальность...да, это хорошо, но когда оно естественно.
 В романе, на мой взгляд, оригинальность естественна и в то же время не зачёркивается классическая традиционность.
Но не это главное. Главное, что автор, не оглядываясь ни на кого, старается повернуть наше сознание на Сталина.
 О нём много написано, ещё больше говорено, много создано мифов и даже анекдотов, но это не Сталин.
Сталин где-то таинственно скрывается, мудро смотрит на нас и хочет спросить: ну как вам без меня, лучше или хуже - вот что мы скажем?
На этом хочу прервать своё впечатление, ещё для меня не всё отстоялось, хотя образ Сталина всё больше и больше меня привлекает.
 И мне хочется повторить выражение архиепископа Луки: “богоданный вождь”.
 От себя ещё скажу: “мудрый, в безбожное время он делал так, чтобы мы жили по-христиански.
Сам он был аскет, бессеребренник, беспокоился о людях – разве это не от христианства?

       Ну а вера – это тайна души. Я, как священник, имеющий дело с человеческой душой, скажу: он был верующим.
Об этом не только можно догадываться, а есть на то и прямые свидетельства.

       Основное достоинство романа в том, что автор на примерах хочет нам сказать, чем мы можем жить и как выдержать всю нагрузку нашего запутанного времени.

       Ю.Иванову рекомендую в Союз писателей России.

Священник Дмитрий Дудко,
член Союза писателей России”
16-08-2000

*   *   *

       Итак, на дворе октябрь 2000-го. В “полевой” сумке через плечо, кроме рекомендаций батюшки Димитрия и Стасика Куняева, теперь ещё и приведённая выше от Виктора Сергеевича Розова.
 Пожала на прощанье его сухонькую прохладную руку, стандартно пожелала здоровья.

Проносится мысль, что видимся в последний раз. Комок в горле.
 Где-то в этом доме на Аэропортовской, где была писательская поликлиника, жил и Александр Аркадьевич Галич. И мы с Борисом приезжали к Галке, дочке Ангелины Николаевны, играть в преферанс.
 Иногда к нам присоединялся и сам хозяин – помню его прекрасную библиотеку, китайскую собаку Чапу и огромные голубые глаза Ангелины Николаевны, которую мы все боялись.

 “Только не рассказывай Нюсе”, - часто шепотом просил меня Александр Аркадьевич.
 А я так даже понять не могла, какую он видит крамолу в наших невинных походах - то к кому-то в гости с гитарой или без, то в храм, то в клуб, где за столиком всегда набивалась куча народу, в том числе и дам.
 И о ком именно мне велено было хранить молчание от супруги этим, казалось бы, ничего и никого не боящимся, “без руля и без ветрил”, человеком, я не разумела.
 И просто молчала как рыба об лёд обо всех и вся.
 А Ангелина Николаевна только укоризненно покачивала стриженой своей головкой.

       Кодового замка тогда на воротах у входа во двор не было. А так – будто ничего не изменилось...
Вон в том подъезде жила Тюлька Полякова, которая потом слиняла в Америку.
Её мать, бывшая жена юмориста Владимира Полякова, автора песни “Какая чудная земля вокруг залива Коктебля”, с молодым мужем Эдиком, врачом и владельцем авто, потихоньку продавали антиквариат, готовясь к отъезду.
 Мы с Борисом и Тюлькой пили пунш из серебряной крюшонницы, слушали редкие пластинки (Пола Анку и “Боже, царя храни!”) и время от времени звонили домой – уложила ли свекровь спать дочку Вику...
Тогда я тоже мечтала вступить в Союз Писателей или Кинематографистов.

       “Но где ты, прошлогодний снег?”... - и Кучборская, преподававшая на факультете зарубежку, читая нам с кафедры Франсуа Вийона, с коротким смешком воздевала глаза и руки к небу...
       А теперь у меня в сумке как раз три необходимые рекомендации. И ещё всякие там полезные бумажки, и ксерокопии из статей, и реклама книжек...
И стою я на Киевском вокзале, поджидая электричку. И смотрю на мента, который недавно волок меня с вёдрами и букетами в автобус на предмет несанкционированной торговли цветами.

       В цивильной упаковке он меня, само собой, не узнаёт.

       - Привет, - улыбаюсь, - Не признал? Ты мне ещё вёдра помогал в автобус затаскивать, брюки свои водой облил, помнишь?
 Ещё спрашивал, почему я не борюсь...

       - А, писательница… Ну как же...
       - Так вот, я борюсь.
       - Это что? - вертит он в руках ксерокс статьи из “Завтра”, - Нажаловалась?

       - Да ты не бойся, никаких фамилий, ни номера отделения. Даже вокзал неизвестно какой.
 Так, ставлю проблему.

       - А-аа. Слушай, дай почитать? А можно я начальству покажу?
       - Бери, бери, для вас и ксеранула.
 Ну ладно, а то скоро электричка.
       - Сегодня не торгуешь?
       -Чем?
       - Ну этими своими… Лютиками.
       - Ромашки спрятались – мороз на дворе. Теперь до весны.

       - А розы? – улыбается он, - Бабки ваши шмыгают тут с букетами. Дохлые, правда.
       - Бабульки?
       - Да розы. Бабок хоть в рефрижератор, ничем не возьмёшь...

       - Роза вянет от мороза, но цветёт бабуля Роза, - сымпровизировала я и рванула на платформу.

       Не знаю, что там конкретно говорило начальство, но вскоре легальный цветочный базар прикрыли на несколько месяцев.
 Не ведаю, имела ли к тому отношение моя статья, но в результате, насколько удалось узнать, дело кончилось повышением и упорядочением налогов (разумеется, для арендаторов).

 Возобновится к началу нового сезона и наша несанкционированная торговля. Но до этого ещё добрых полгода.

*   *   *

Сонное Царство Лени так и манит.
- Устали? Я вас к матушке отвезу, - зазывает Тит в кисельное болото.
Продолжаем копать и видение исчезает.

Завтрак новоиспечённых помещиков. Юлия с Викой.

(1973 год)

       В конце зимы мы почти договорились о покупке садового домика за четыре тысячи рублей - неподалёку от совхоза “Первомайский” по Киевскому шоссе. Даже скрепили сделку, распив с хозяевами поллитровку.
 Но душа не лежала – природа там хоть и живописная, однако на электричке не подъедешь, да и с оформлением ненадёжно.

       Вернулись домой – свекровь сообщает, что звонила по объявлению какая-то старуха. Предлагает настоящую дачу в сорока километрах от Москвы и двенадцати минутах ходьбы от станции.
 Участок – десять соток, цена – восемь тысяч.
 И предупреждение: если намерены торговаться, пусть не приезжают – семь пятьсот ей уже дают.
       Какие там восемь – у нас и четырёх-то не было. Но съездить всё же решили.

 Место действительно хорошее – небольшой посёлок, кругом лес.
 Почти у самого леса ровно в двенадцати минутах ходьбы – искомая “дача”, представляющая собой одну большую комнату со шлакозасыпными стенами и странной узкой террасой, окружавшей её с трёх сторон. Причём часть террасы использовалась под кухню.

 Крутая лестница вела наверх, где тоже была каморка с предбанником. Вот и всё.
 Поразила нас большая русская печь с подтопком и плитой, на которой кипел чайник.
 В нижней комнате было тепло, в подтопке гудело пламя. Старуха сказала, что можно топить и русскую печь, но надо много дров.

       Участок был тоже не ахти – шесть соседей, какие-то отнюдь не плодовые кустики и деревца, а кругом – наполненные талой водой рытвины.
 Хозяйка пожаловалась, что участок долгое время был бесхозным, а злыдни-соседи снимали верхний слой почвы и тащили к себе.
Стало ясно, что бабка, получив участок, построила дом исключительно на продажу. Ей было уже за семьдесят, а родне дача не нужна.
 Хозяйка провела нас по окрестностям, показала лес – аж до Внукова, и пруд.
 Пруд – одно название, но зато лес замечательный – дубы, ели, сосны, липы, лиственницы, берёзки...

       Бабка вышла за дровами, а мы пили чай с вареньем и размышляли.
 С одной стороны – слеплено кое-как, сплошные прорехи, но с другой – почти все можно исправить, ничего катастрофического.
 Дом перестроить, огородить новым забором. Вырыть колодец, навезти земли, насажать яблонь и смородины...
В общем, есть, где силы приложить. Но что путного можно купить в хорошем месте, в сорока километрах от Москвы и двенадцати минутах ходьбы от станции за восемь тысяч?
Которых, кстати, у нас и не было.

       Покорила нас русская печь, из-за неё и сказали “да”.
 А бабке понравилось, что Борис – журналист и кандидат исторических наук, то есть сможет получить с работы соответствующие бумаги при оформлении. Мы договорились через несколько дней привезти тысячу рублей задатка.

       И всё же это была настоящая дача, на правах собственности, а не какой-то там садовый домик.
 Борис колебался, однако я инстинктивно чувствовала – надо брать.
 На следующий день было воскресенье, мы собирались куда-то в гости. Но я вдруг заволновалась, наскребла тысячу и решила рвануть к бабке. Борис отговаривал и наотрез отказался за компанию “мучиться дурью”.
 Тогда я уговорила прокатиться за город давнюю свою приятельницу Оксанку, лёгкую на подъём.
       Приехали – будто не уезжали. Всё так же сипел на плите чайник, сидела за столом старуха, алело в банке варенье. Деньгам она обрадовалась, тут же деловито нацарапала расписку и извлекла из буфета графинчик и миску солёных огурцов.

       Едва успели разлить по рюмкам, как просигналила за окном машина и на дорожке показалась парочка – шикарная дама в длинной нутриевой шубе и такой же нутриевой шляпе. За ней - внушительного вида господин в дублёнке.
       - Опять явились торговаться, - злобно прошипела бабка, - Из-за пяти сотен удавятся, жмоты. Третий раз ездят.

       - Здравствуйте, Александра Николаевна, - заворковала с порога дама, - Вот видите, курочка по зёрнышку клюёт. Клевала я клевала, да и склонила Петра Антоныча на ваши условия. Две тысячи задатка привезли.

       У меня всё внутри оборвалось – что моя жалкая тысяча против их двух?
Но тут неожиданно оказалась на высоте хозяйка. В прямом смысле “на высоте” - потому что вдруг резко встала, грохнув табуреткой, и с торжествующей ненавистью хохотнула:
       - Сдохла ваша курочка, вот что. От жадности и сдохла. Вот она, новая хозяйка. Проторговались!

       И выстрелила в меня указующим перстом.
Оксанка потом со смехом живописала, каким заморышем я выглядела в своём видавшем виды свитере и с девчачьими хвостиками, перетянутыми за ушами черными аптекарскими резинками, под презрительно-негодующим взглядом ошарашенной дамы.
Я видела, как заливает её лицо и шею пунцовый румянец, как она передёргивает плечами, хватает накрашенным ртом воздух, подыскивая слова. Но не находит и вдруг совсем по-базарному обрушивается на мужа:
       - Ну, чего рот разинул? Пошли!

       Они идут по дорожке к машине, отчаянно переругиваясь. Хозяйка провожает их взглядом Петра с картины “Утро стрелецкой казни”. Похоже, они действительно её достали этими пятью сотнями.

       А у нас снова понеслось – деньги в долг (выручили мой дядя-атомщик, школьный учитель Бориса, мой отец и кое-кто из друзей).
 Затем – оформление со всевозможными справками и ходатайствами. И гонка - то за гонорарами на телевидении, то за богатенькими любителями антиквариата (кое-что пришлось реализовать – долги я терпеть не могла).
 Продала несколько картин и рабочий стол-паучок – всё в несколько раз дороже. Борис, который считал мои антикварные увлечения блажью, был ошеломлён.
 23 марта дача стала нашей.
 Я тут же написала заявление в “Экран” об уходе - на штатную работу уже не оставалось ни времени, ни сил.

       Немчиновская хозяйка Мария Кузьминична сказала Оксане:
 - Юлька-то всё в твоём сарафане бегала, щи из костей варила, и на тебе!

       Насчёт сарафана и щей – сущая правда. Всю жизнь меня увлекали глобальные сверхзадачи (не только по части приобретений), а уделять внимание нарядам и жратве казалось недостойным.
  Нет, я вовсе не была аскеткой – мы ходили и по гостям, и по ресторанам, и принимали друзей, - тогда всё это было доступно.
 И покупала понравившиеся тряпки, но так, по случаю.
 У меня на всё это уходил минимум времени, сил и средств.

*   *   *

Мы - в самом эпицентре взрыва, но пламя даже не обжигает.

- Не бойтесь. Правду нельзя убить!