Библиотека

*   *   *
 - Антошка, Антошка! Иди сажать картошку! -
Так в 91-м, в мае,
Антона зазывали.

Послушался Антошка и посадил картошку.
Вернулся к ночи. С сошкой.
Глядь - семь амбалов с ложкой!

- Ты не взыщи, Антошка, -
Гульнули мы немножко,
Измяли все постели,
Что было  в доме - съели.

Проспись и ты, Антошка!
Нет, в дом нельзя. Вот кошка.
Нам лишнего не надо,
Возьми её в награду.

Твоя? Как кличут?
Ирма?
Теперь тут - наша фирма.

Вон на дворе скамейка -
Ложись...Постой -
Допей-ка!

Какая ещё Маша?
Она нам варит кашу
С икрой и трюфелями...
С ней разберётесь сами!

Какая ещё дочка?
Провёл я с дочкой ночку.
Она теперь мне - Ева,
Двенадцатая слева.

Какая, блин, сберкнижка? -
Бежала мимо мышка,
Знать, хвостиком вильнула -
Все денежки смахнула!

Где прежде были тыщи -
Теперь лишь ветер свищет.

Какого ЭсЭСЭра? -
Другая нынче эра.
В одни лишь бабки вера -
Всё прочее - химера!
А ты гляди, Антошка, -
Не спёрли бы картошку!

Рисунок автора.

B БЕСЕДКЕ С: Филиппом П., Виталием Третьяковым

                              и Александром

Может, жара виновата?

Филипп П.:
 - Вы меня не так поняли - расшифровываю!
 Христианство есть соединение с Богом или, по крайней мере, стремление к нему.

 А возникновение “государственной церкви” (как организации) при святом Константине повлияло на формирование некоей религии на основе христианства, которую сейчас обычно и называют “православием” сами “православные” (навроде многих наших монархистов).
 Которые пришли сюда не потому, что Отец привёл, а по ряду других причин. И для которых мир всё ещё делится на “чужих и своих”, как для язычников”.

Далее, в Вашем продолжении “Про Берлиоза”:

“Все древние люди делили мир на своих и чужих, даже иудеи.
  Но пришёл Христос и возвестил страшную истину – ВСЕ СВОИ, ЧУЖИХ НЕТ, (выделено Ф.П.).
  Поэтому, достигнув покоя на уровне духовном, святой человек всё равно будет страдать физически – потому что он не один и мы должны прорваться все вместе”.

Юлия:
 - Золотые слова!
 Именно этим и будет заниматься Изания!
 Но далее Вы пишете:
 “Бог спасает всех Своими путями. Но есть только один путь к Нему (вы не находите, что уже в этой фразе – противоречие? – Ю.И.) – это путь через покаяние (1) и соединение с Христом в Церкви (2).
 Чтобы принять Бога, надо отречься от мира в себе – иначе не получится соединиться с Ним и “христианство” будет внешнее. Ритуальное и никакое на самом деле не христианство”.

Юлия:
 - Ого, какие строгие рамки (пусть даже справедливые)!
 Так ведь никаким “своим” мирянам не спастись, не то что “чужим”.

Филипп П.:
 - Я всеми руками за то, чтобы всех одеть и накормить и спасти от панели! Это хорошо.
  Но есть ряд “но”.
 Главное же моё возражение на вашу попытку придать Изании религиозный характер.
 Были бы вы не христианкой – это было бы ваше личное дело.
 (Как же так, вы ведь только что назвали тех, для кого мир делится на “своих и чужих” – язычниками? – Ю.И.)
 Объявлять союз христиан и не христиан избранниками неба – это ненормально.

Юлия:
 - Ну, во-первых, я никогда не планировала придать Изании “религиозный характер”. Духовный – другое дело.
 Изания – это “Исполни Закон Неба” – что неоднократно повторялось и в романе, и на форуме.
 Никакие не “избранники” - такое было бы, безусловно, гордыней, а “исповедники". "Исповедающие” тот самый вписанный в сердца Закон, имеющий приоритет в Изании над лукавыми человеческими законами:

 “Ибо заповедь сия, которую Я заповедаю тебе сегодня, не недоступна для тебя и не далека; но весьма близко к тебе слово сие; оно в устах твоих и в сердце твоём, чтоб исполнять его”.

“СтоИте выше вы закона, но вечный выше вас Закон”, - обращался Пушкин к земным правителям.
 Ну и про Канта с его “нравственным законом внутри нас” вы, разумеется, слыхали.

Кроме того, ежели я и употребляю часто эту цитату: “много званных, но мало избранных”, то ведь из евангельского контекста ясно, о ком тут речь:

 “Ибо Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой”.
 Далее речь о том, что пришедшие работать первыми, получив по динарию, как и пришедшие последними. Стали роптать. На что хозяин ответил:
 - Возьми своё и пойди; Я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе;
 Разве я не властен в своём делать, что хочу?
 Или глаз твой завистлив оттого, что я добр?
 Так будут последние первыми, а первые – последними; ибо много званных, а мало избранных”.

  Так что же крамольного в том, чтоб объединить людей различных вероисповеданий или просто совестливых в сопротивлении наступающему НМП (а может, и антихристу)?
 Ведь Господь избрал и “благоразумного разбойника”, и даже Савла в момент, когда тот бежал убивать христиан?
 А спасает Он часто через людей. Причём вовсе не через проповедь христианства, а любовью и добром совсем чужого человека, даже иноверца, убеждая в истинности Своих ценностей.

 Поэтому решите хотя бы для себя, кого всё же Христос призывает спасать:
 “всех, потому что чужих нет”, или только “первых”, “соединившихся с Христом уже при жизни”?
 Иными словами, “своих”?

*   *   *

Если не мы, то кто?

Филипп П.:
 - Вас послушаешь, так Церковь для каких-то самых одарённых людей!
 А это не так, она для всех – и интеллигентов, и “простых сердцем”. И святость достижима не особыми людьми, а всеми.

Юлия:
 - Кто ж с этим спорит?
 Более того, “простота сердца” (“Будьте, как дети”) – гораздо большая одарённость, чем “лжеимённый разум” интеллигентов.
 Изания исходит из того, что все люди талантливы в той или иной области.
 Не только в науке, творчестве или ремёслах, но и в терпении, нравственной чистоте, душевной теплоте и самопожертвовании.

 Об этом прекрасно сказано в “Притче о талантах”.

 Изания полагает, что, следуя этой притче, человек обязан не зарывать свой талант в землю, не служить им самому себе или, не дай Бог, чужому господину, а вернуть умноженным Творцу.
 Иначе - приговор:
“А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю, там будет плач и скрежет зубов”.

  Кстати, любопытная деталь: рабу, вернувшему свой талант не умноженным, зарывшему его в землю, господин говорит:
 “надлежало тебе отдать серебро моё торгующим, и я пришед получил бы моё с прибылью”.

  Я это так понимаю: каждый, не имеющий возможности развить и умножить свой талант, должен помогать это сделать другим, и таким образом обогатить господина через других, вложив свою долю в их дело.
 Ну чем не Изания?
 Чем не изанская касса взаимопомощи, где каждый умножает свой капитал, участвуя в проектах друг друга?

  Но не будет Церковь этим заниматься, да и не её это дело.
 И культура не будет, особенно в нынешние содомские времена. Хоть она и от слова “культ”.

А, если не мы, то кто?

*   *   *

Чтобы не быть многословной

Филипп П.:
- Это не первоисточник”.(О Лопухинской Библии – Ю.И.)

Юлия:
  - Первоисточник в данном случае мало чем отличается от толкования – я просто привела мнение толкователя в свою поддержку.
 Нужен первоисточник – перечитайте хотя бы Отк.18. 1-24.

*   *   *

  Мы с тобою оба правы…

Филипп П.:
 - Создав этих личностей, Бог пошёл на своего рода риск. С одной стороны, они были необходимы для Его замысла о мироздании. С другой стороны – недаром и те и другие называются “сынами Божьими (ангелы ведь тоже) – на них невозможно было 100% влиять.

  Но не в силу некоего уважения Божьего к ним, а в силу “самой их сущности”!

Юлия:
- Давайте по порядку.

 1. Бог открылся миру как “Сущий” (единственно сущий, единственный источник жизни).
 Все прочие “сущности” сотворены Им.

2. В так называемом “Предвечном Совете”, ещё до начала сотворения мира и исторического процесса (Бог, как известно, сотворил не только пространство, но и время), Творец замыслил создать “богоподобные сущности”.
 Сделав эти твари “по образу и подобию” и тем самым проявив уважение к своим “изделиям”. 
  То есть сотворил себе не игрушек, не рабов, а сынов.
 Внешне эта дарованная свобода явилась возможностью съесть запретный плод.
 Т.е. ослушаться Бога и испытать на себе все трагические последствия этого непослушания. 
Ибо там, где нет выбора, нет и свободы.

3. Вы же говорите об этих “личностях” и их свойствах уже во времени, в историческом процессе.
 Так, замыслив Татьяну не клятвоотступницей и не шлюхой, Пушкин проявил к ней уважение (моя точка зрения).
 Но затем Татьяна, уже действуя в силу заданной ей Александром Сергеевичем уважительной “сущности” (ваша точка зрения), заявляет настырному Онегину:
 - Но я другому отдана и буду век ему верна.

 Кстати, отрекается она от внешней свободы (отвязанности) во имя Свободы высшей (в Боге) – покорности Его седьмой заповеди.

  Теперь, ежели Онегин запер бы дверь покоев, как принято в наш демократический век, и овладел бы Татьяной силой - это вряд ли обесценило в Божьих глазах её выбор.
  Пусть бы она при этом даже получила удовольствие, учитывая её любовь к вышеуказанному “наследнику всех своих родных”.
 Потому что тут она была несвободна.
 Как несвободны и вы, когда лежите на диване и думаете – “вставать или не вставать варить картошку”.
  Здесь лишь видимость свободы, тот самый “эффект Берлиоза”.
 Потому что, как только вы решили “встать и сварить”, вдруг можете почувствовать (не дай Бог!) запах гари.
 Или раздастся телефонный звонок, или в окно влетит шаровая молния, или случится приступ аппендицита, когда вам уже будет не до картошки.
 То есть тысячу раз были правы святые, которые на все долгосрочные планы отвечали одним:
  -Если Богу будет угодно.
 Или:
  - Человек предполагает, а Господь располагает.

 Вот немцы обладали “абсолютной свободой” взять Москву 6 октября 41-го – путь был открыт.
 Но случился небывалый мороз, горючее и масло потеряли свои свойства, машины встали.
 А какой внутренний выбор народа или самого вождя повлиял на это Божье решение даровать победу России – нам неведомо.

  Повторяю: нам дарована лишь одна Свобода, имеющая принципиальное значение “в каждый момент времени”, как вы пишете, - свобода выбора между послушанием и непослушанием Творцу.
 Эта Свобода не подчиняется времени и пространству. Именно поэтому она определяет наши судьбы в вечности.

  Поэтому её и символизирует древо познания добра и зла.
 Не просто слепое, заданное послушание или непослушание Отцу (допустим, не ешь яблок, и всё тут), а осознанное отношение к действительности (ведаем, что творим, т.е. подсудны).
 
 Для того и понадобилось вмешательство Змея, обладавшего той самой Свободой.

  Для меня дело спасения – принятие сердцем сути замысла Творца о мире и человеке, истекающего из понятия Святой Троицы, единосущной и нераздельной (“да будут едины, как Мы едины”).

 Мира, где каждый – индивидуальность, творческая личность, но раскрывается во взаимопомощи, востребованности, взаимодополняемости и единении друг с другом.

 То есть в Боге, в Любви к Нему и ближнему, “как к самому себе”.
 Потому что, делая зло ближнему, ты делаешь его себе.

 Вот и вся революция сознания.

Понимание, что всякий грех – не просто нравственная догма, а уход от Замысла.

Потому я так и ношусь с Изанией, в которой для меня важна именно её духовная сторона – союз “избравших” Закон Неба в соответствии с Замыслом.

“Да будет воля Твоя на земле, как на небе” - разве нам не заповедано так молиться?
 Для таких “царствие внутри нас” наступает уже в земной жизни...
Освобождённой, хотя бы частично, от зависти, вражды, всевозможных непотребств, суеты и родовой необходимости.
 Вот почему так важно дать друг другу “хлеб насущный” и дело по душе.
 Ведь сказано: – “Безделье – мать всех пороков”.

  Вот видите, опять получилось “многословно”.
 Приходится всё время уточнять и расшифровывать – слишком важна тематика.

 Лучше уж показаться занудой, чем быть неверно истолкованной.

Конечно же, разговор не для сети, но выбирать не приходится.

  Кроме того, мне непонятно, почему вы отказываете собаке в праве самой решать, укусить, залаять или погнаться за кошкой, несмотря на вопли хозяйки.
 Насчёт атома и Солнца я согласна, здесь управляют законы природы.
 Но собака обладает такой же ориентированной координацией своих поступков, что и мы.   
  Кстати, не всегда направленной просто на выживание, но и зачастую хулиганской.
 Хотя она, в отличие от нас, вроде бы “не ведает, что творит”.
 Но, как собачница, полагаю, что очень даже “ведает”.

 Собака несвободна не потому, что не обладает свободой воли – она ею наделена, а потому, что “не ведает, что творит”.
  Высшая свобода, отличающая человека от собаки, именно в различении добра и зла. В возможности восходить (или скатываться) по духовной “лествице”.

 Это – то самое историческое сито, через которое “пшеница отделяется от плевел”. И начало всему – насаждение древа добра и зла.

 А древо жизни чревато возможностью “бессмертия зла”.
 Но это уже другая тема.

Филипп П:
 - Бог не спасает людей насильно, так как не может это сделать...
 Спасение есть соединение с Богом в Любви.
 А чтобы произошло это соединение в любви, у человека должен быть определённый духовный настрой, который стопроцентно нельзя сформировать извне никакими внешними обстоятельствами.

Юлия:
 - Согласна.
 Стопроцентно нельзя. Но если предоставляется возможность хотя бы одного процента, нужно им немедленно воспользоваться.

Филипп П.:
  - Смысл человеческого процесса, о котором вы спрашивали, не в отобрании капелек, а в спасении всех.

Юлия:
 - Вы опять путаете “Предвечный Совет” и исторический процесс.
 Замысел Творца – действительно “спасти всех”.
  К этому и Он, и мы, грешные, стремимся и в историческом времени. Но, поскольку это нереально, давайте хотя бы по возможности защитим поле от плевел.
 Господь в конце времён отделит, а мы попробуем “умножить жатву”.

  Иначе – зачем мы здесь? Спасать себя?
  Но для меня суть христианства – именно в спасении других, пусть даже ценой крестной смерти.
 В этом и символика Креста.

Филипп П.:
 - Я знаю, что я лично, будучи “зрячим верующим” и пережившим встречу с Богом, могу попасть в ад.
 Но, зная божественную любовь ко мне, верю, что Бог этого не попустит.

Юлия:
- Я тоже верю в это в отношении себя.
  До такой степени, что даже не думаю ни про какой ад – просто делаю, что должна.
 Это сильнее меня.
 А какому господину служу – конечно, хочется верить, что именно Творцу.

 В “прелесть”, само собой, впасть очень бы не хотелось. По поводу своих “откровений” всегда делюсь с монахами-духовниками, которым доверяю.
 Они обычно предостерегают от всевозможных “видений”, похвал в твой адрес, восторженных голосов и т.д.
  У меня ничего такого не бывает – одно сплошное “должна”.
  Чуть начнёшь сопротивляться, шагнёшь влево или вправо – в челюсть.
 Но что поделаешь, если “чудеса” на девяносто процентов определили мою судьбу? Об этом пишу в новой книге.
 Теперь уже поздно что-либо менять.

2002-07-18

*   *   *

Высказывание демократа в день 120 летия Иосифа Сталина

Корр. Телеканала “Культура”:
 - Неужели великая русская литература осталась в прошлом вместе с цензурой и тоталитаризмом?

Вит. Третьяков, учредитель премии “Антибукер”, бывший главный редактор “Независимой газеты”:

- Судя по результатам этого года – да...
 Как читатель, я бы выбрал великую русскую литературу, вместе с цензурой, тоталитаризмом, сталинизмом и чем угодно вместо той неограниченной свободы словесного самовыражения, которая сегодня существует и которая не способна рождать великие произведения.
 (21 декабря 1999года)

- Сталин – наше всё. Как и Пушкин. Два полюса русской культуры...

 Что такое, по сути, Сталин?
 Жёстко и жестоко целеустремлённый прагматик. Рассматривающий государство, как доверенную ему историей…геополитическую систему, нуждающуюся в совершенствовании до уровня государства идеального. Где счастье государства равно счастью людей...
  Если бы Сталин жил сегодня, никаких концлагерей, конечно, не было бы.
  Сталин знал границы допустимого в собственной стране и в мире для каждой исторической эпохи.

*   *   *

Филипп П. - Александру:
 - Я к Сталину относился по-разному, сейчас с огромным интересом.

 Мне он интересен не как культовая или мифологическая фигура (к несчастью, мы все страдаем тягой к мифологизации людей и событий), а как реальный человек.

 Я думаю, что в реальности с военной точки зрения, Сталин был мужик на редкость умный.

 Кстати, с точки зрения практической Сталина и, естественно, Ленина, очень полезно читать – они блестяще формулировали на бумаге свои мысли – ясно, метко и лаконично.
 
2002-07-02

                * * *

          Прошло несколько дней. Я отдыхала, поселившись в отеле на берегу моря. Днем купалась, загорала, а вечером аэробус за сорок минут довозил меня до Столицы, где ждал Унго. Мы неплохо проводили время. С ним я была не Ритой и не Ингрид, а Николь Брандо - смазливой девчонкой без определенных занятий. Я ухитрилась даже попасть в прессу как одна из призеров теннисных состязаний - сказались регулярные тренировки "наверху". Еще одно подтверждение версии о "выздоровлении" было для ВП как нельзя более кстати. Особенно сейчас, когда мысли Ингрид - Риты были, как никогда, заняты Дэвидом Гуром.
          В цирке он больше не выступал. В Бюро труда мне сказали, что сейчас Гур - всего-навсего рядовой участник развлекательной программы в небольшом вечернем ресторанчике на окраине Столицы. Он ушел из цирка по собственной инициативе, чем очень удивил сотрудников Бюро. Ведь его "сеансы гипноза" нравились публике и приносили Гуру немалый доход и популярность. Сменить собственную большую программу на два-три номера в жующем зале - это ли не глупость!
          Мы с Унго не без труда разыскали этот ресторанчик и видели номера Гура. "Мраморная женщина", еще несколько трюков, включая второразрядные карточные фокусы, и ничего похожего на прежние сенсационные "опыты". Но я не была склонна квалифицировать поступок Гура как глупость - у меня было свое мнение на этот счет.
          Я отдыхала и обдумывала предстоящий разговор с Гуром. Был лишь один способ вызвать его на откровенность - правда. Разумеется, не правда про Ингрид Кейн, а правда про Риту, агента ВП номер 423, которая вела за ним наблюдение и в результате сама стала "объектом наблюдения" благодаря странной жидкости с запахом хвои. Предложить ему сотрудничество. Информацию в обмен на информацию. Ведь фактически мы стали соучастниками с того момента, как я убедила ВП в своем полном "выздоровлении", дезинформировав ее относительно симптомов "болезни Гура".
          Вполне вероятно, что Гур мне не поверит, сочтет мое предложение провокацией. Но в любом случае он будет вынужден вступить со мной в какой-то контакт - вряд ли он так легко оставит меня в распоряжении ВП, чтобы она беспрепятственно изучала развитие пресловутых "симптомов"! Разумеется, я отдавала себе полный отчет в том, насколько рискован мой будущий визит. Но, в конце концов, что могла потерять в этом мире Ингрид Кейн, удачно завершившая - в чем я уже убедилась - свой последний эксперимент? Разве что возможность удовлетворить в последний раз свое любопытство!
          Главное было решено, теперь оставалось лишь продумать детали. Первое: встретиться с Гуром лучше всего на его вилле - в любом другом месте он сможет легко увильнуть от разговора. Причем надо застать его врасплох, взять штурмом - Рита своей несносной навязчивостью порядком осложнила мне задачу.
          Второе: никто не должен знать о моем визите, а поскольку мне придется опять лезть через ограду, то лучше всего это проделать, когда на улице темно и безлюдно. Роботы в ночное время тоже обычно выключены, и у меня больше шансов беспрепятственно проникнуть на виллу. Поэтому я выбрала ночь.
          Уже накануне назначенного дня тело Риты совсем вышло из повиновения - я буквально не находила себе места и ни о чем, кроме Гура, думать не могла. Мысли мешались, наскакивали одна на другую, перехватывало дыхание, вдобавок еще бессонница. Короче, чувствовала себя прескверно, и это обострение болезни было очень некстати. Странная история - желание видеть Гура было чрезвычайно сильным, а тело будто отказывалось подчиниться этому желанию. Парадокс. Противоречие тела и духа.
          Я уже убедилась на практике, что от такого рода приступов в какой-то мере помогает спиртное, но не хватало, чтобы я заявилась к Гуру навеселе! Нашла еще одно лекарство - движение. Дать телу максимальную физическую нагрузку. И весь день я таскала" Унго по бассейнам и кортам, а вечером так отплясывала в ресторане, что он бросил меня и бежал с инфантильной блондинкой из секции фигурного плавания. Но я добилась своего - у тела больше не было сил. Хотелось лишь одного - лечь или по крайней мере сесть. Я представила себе, как, придя к Гуру, развалюсь в мягком удобном кресле, и тело послушно поддалось обману, нетерпеливо заныло в предвкушении блаженного покоя.
          И я отправилась к Гуру.
          Мне везло. Пошел дождь, и на улице не было ни души. Кроме того, окно на первом этаже виллы оказалось открытым и не пришлось "расшифровывать" замки, чему я, кстати, так толком и не научилась "наверху". Через окно я попала в оранжерею, оттуда в холл, одну за другой обошла все комнаты, включая спальню,- Гура нигде не было. И снова меня удивило, насколько легко я ориентируюсь в этом незнакомом доме. Одна, в полной темноте.
          Я знала, что стою перед дверью кабинета. Гур, видимо, не изменил своей привычке работать в ночные часы и должен быть здесь. Что же делать? Постучать? Тело Риты опять забарахлило. Я постучала, прислушалась. Тишина. Постучала громче - тот же результат. Я с силой толкнула дверь и вдруг... Невероятно, но факт - дверь отворилась.
          Она оказалась незапертой!
          Яркий свет из кабинета ослепил меня, и я застыла на пороге, не в силах даже шевельнуться, настолько была ошеломлена. И не меньшим сюрпризом оказалось отсутствие здесь Гура. Может, я попала не в ту комнату? Но нет, все совпадало с описанием Риты - стены без окон, массивный полированный стол, рядом - сейф, куда прятал Гур свою колбу.
          А свет в кабинете? Что, если иллюзионист только что был здесь и сбежал? Над таким предположением можно было посмеяться, но мне не хотелось смеяться. Где же Гур?
          Я обследовала комнату. На первый взгляд в ней не было ничего необычного-стандартная кабинетная обстановка, и все же при более внимательном изучении она начинала казаться странной. Кабинет производил впечатление необитаемого. В нем не было обжитости, которая неизбежно накладывает отпечаток на помещение, где человек работает регулярно. Тем более ежедневно.
          Вдруг за спиной послышался какой-то звук. Я обернулась - по-прежнему никого. Но звук повторился. Еще, еще. Приглушенные равномерные хлопки слышались откуда-то из-под пола, из-под небольшого пушистого коврика, в котором, однако, все отражалось, как в зеркале. Подобный ковер, только гораздо больший, я видела на представлении Гура.
          Я подошла ближе. Звуки прекратились, но неожиданно что-то снова глухо хлопнуло в самом центре ковра. На ощупь он был мягким, как мох. Я опустилась на колени, прижавшись ухом к тому месту, откуда доносился звук. И в ту же секунду ковер рванулся из-под меня, я провалилась куда-то в темноту. Что-то подхватило меня, прижало к земле, в нос ударил тошнотворный лекарственный запах, и я потеряла сознание.

                * * *

          Где я? Похоже, что на дне колодца. Хотя нет, вон потолок, только очень высокий и сделанный, как и стены, из серебристого материала с холодным блеском.
          Я была привязана к креслу. Напротив сидел Гур. Он молча смотрел на меня и курил. На разделяющем нас шахматном столике лежал поясок от моего платья, в пряжку которого был вмонтирован замковый шифроопределитель. Вещественное доказательство, как бы символизирующее проигранную мною партию. И не менее символичным было кресло, о котором я так мечтала днем и где так прочно "отдыхала" сейчас. Вместо явки с повинной - арест на месте преступления, полный провал в буквальном и переносном смысле. Необходимо что-то срочно придумать, а я совсем отупела. Голова еще кружилась, мутило от лекарственного запаха во рту.
          - Как ты попала в кабинет?
          Впервые я видела Гура так близко. Сейчас, без грима и нелепого факирского парика, он выглядел гораздо моложе, чем со сцены. Худощавое бледно-матовое лицо с резко обозначенными скулами, жесткая щетка волос - удачное сочетание природного русого цвета и седины, очень красивые руки. И эта птичья манера сбоку, не мигая, смотреть на собеседника. Будто петух, собирающийся клюнуть.
          Так уже было однажды. Он так же сидел в кресле напротив, с сигаретой в длинных подвижных пальцах, так же щелчком стряхивал пепел, по-птичьи скосив темные немигающие глаза. Я знала этого человека! Моя уверенность не имела ничего общего со смутным подсознательным узнаванием всего, связанного с Гуром, - наследство Риты - Николь. Сейчас его узнала я, Ингрид Кейн, несомненно встречавшаяся с Гуром в своей прошлой жизни.
          Где же это было? Когда?
          - Как ты попала в кабинет? Только не ври, что при помощи этого.- Гур швырнул мне на колени "вещественное доказательство".
          Я медлила. Слишком уж неправдоподобной была правда!
          Гур совсем склонил голову на плечо, глаза еще больше округлились и потемнели.
          - Послушай, Николь, ты не глупа. Ты довольно ловко меня дурачила, пора бы перестать, а? Или я тебя спалю вместе с креслом. Ты ведь этого не хочешь, верно? Ну!
          Вид его весьма красноречиво подтверждал, что свою угрозу он выполнит. Наша встреча в прошлом была, кажется, гораздо приятнее. Но мне уже не до воспоминаний. Огонь, дым - б-р-р... Я терпеть не могла боли и поспешно принялась убеждать Гура в своих благих намерениях. Не могла его нигде найти, попала в кабинет...
          - Как попала? - перебил он.- Через дверь?
          Далась ему эта дверь!
          - Она была незапертой.
          - Что? Незапертой?
          Я не зря, кажется, опасалась правды. Гур взвился пружиной, шагнул ко мне. В его руке блеснуло что-то острое. Я зажмурилась. И почувствовала, как путы ослабли.
          - Встань. Та дверь тоже незаперта. Открой ее.
          На первый взгляд ничего, кроме стены. Но потом на ее фоне я разглядела более темный, намертво впаянный прямоугольник.
          - Она тоже незаперта. Ну!
          Делать было нечего. Набрав в грудь побольше воздуха, я всем корпусом врезалась в прямоугольник, пальцы скользнули по холодному металлу и, потеряв опору, ткнулись в пустоту. Я будто проскочила сквозь стену, едва не упав.
          За спиной щелкнуло - и полная темнота.
          Постояла, прислушалась. Гур не подавал никаких признаков жизни. Ловушка? Что если он решил спалить меня здесь, сохранив кресло?
          Я рванулась обратно, вновь проскочила стену, но на этот раз не удержалась на ногах и, сидя на полу, ждала, когда Гур начнет смеяться. Вот уж поистине ломиться в открытую дверь!
          Но Гур не смеялся, он был очень бледен. За шиворот, как котенка, рывком поднял меня и, не отпуская, хрипло выдавил:
          - Как ты это делаешь?
          Мне стало не по себе. У Гура и пальцы были птичьи - так и впились мне в плечо.
          - Не знаю.- Я тщетно пыталась освободиться.-Я правда не знала. Иначе к чему была волынка с кондиционером?
          - С кондиционером?
          Вот оно. Шанс направить разговор в нужное русло.
          - Если ты согласен выслушать...
          - Да,- сказал он, наконец отпуская меня.- Да. Говори.
          Мы опять сидели в креслах напротив друг друга, и я пересказывала ему отчет Риты о наблюдении над объектом 17-Д. Все мое внимание уходило на то, чтобы говорить о Рите в первом лице. Гур молча слушал, нацелив на меня неподвижный птичий взгляд из прошлого Ингрид Кейн. Я рассказала про кондиционер, про жидкость с запахом хвои, про то, как качнулась комната.
          - Если б знать, что дверь можно было открыть просто так...
          - Это мог только ЧЕЛОВЕК.
          Я сочла нужным переспросить.
          - Че-ло-век,- повторил он.- Я был единственным на Земле-бете. Адамом. А теперь вот ты... Ева из ВП.
          Он хрипло рассмеялся.
          Что он такое говорит?
          - У нас это назвали "болезнью Гура". Дэвид, что со мной?
          - Охотники не смогли найти барсучью нору и решили справиться о ней у самого барсука.
          - Если ты думаешь, что меня подослала ВП... Давай рассуждать логически. Я больна и не совсем нормальна, значит, во-первых, не являюсь полноценным агентом. Во-вторых, я же для них ценнейший экспонат, единственный в своем роде объект для изучения "болезни Гура", Зачем им было отправлять меня одну прямо тебе в руки?
          - И все же тебя отпустили...
          - Просто я их убедила, что здорова. Обманула ВП, чтобы встретиться с тобой и...
          - Но если ты их убедила, что здорова, то тебя снова можно использовать как агента. Не так ли? Твоя логика трещит по швам.
          Пришлось предъявить последний козырь.
          - В конце концов... Я в твоих руках. У тебя всегда есть возможность меня убрать. И если мы перед этим обменяемся информацией, ничего не изменится, правда? Только, пожалуйста, не надо огня. Что-нибудь другое, а, Дэвид...
          Гур потерся щекой о плечо, скосив на меня глаза.
          Где же? Когда?
          Он опять выпрямился неожиданно, как пружина, и прошел в соседнее помещение (на этот раз через обычную дверь). Я услыхала шум льющейся из крана воды. Гур вернулся с наполненным стаканом, что-то бросил туда, отчего вода приобрела голубоватый оттенок, и протянул стакан мне.
          - Это "что-нибудь другое". Ты умрешь через два часа после того, как это выпьешь. Мгновенный паралич сердца, абсолютно безболезненно. А я за это время успею удовлетворить твое любопытство. Идет?
          Вот и все. Я отлично понимала, что Гур никогда меня отсюда не выпустит и его предложение в данной ситуации, пожалуй, лучший для меня выход. То, ради чего я сюда пришла, ради чего жила эти два месяца, сейчас исполнится. Барсук покажет охотнику свою норку и убьет охотнике. Забавно. Я хочу знать, где нора.
          Я взяла стакан. Жидкость оказалась безвкусной, и я выпила с удовольствием, так как хотелось пить.
          Гур усмехнулся.
          - А ты вправду изменилась. Прежде ты ценила жизнь и интересовалась лишь тем, чем тебе приказывали интересоваться. Ты была на редкость нелюбознательна, Николь.
    Я взглянула на часы. Без восемнадцати четыре.
          - У нас не так уж много времени.
          Он с интересом разглядывал меня, почти положив голову на плечо.
          А напоследок я задам ему вопрос: "Ты когда-либо встречался с Ингрид Кейн?"
     - Хорошо,- сказал он.- Пойдем.
          Я убедилась, что дверь в стене он умеет "открывать" не хуже меня. Вспыхнул свет, и мы оказались в помещении с таким же высоким потолком, только гораздо просторнее. Огромный куб из серебристого материала с холодным блеском. Вдоль стен громоздились полки, сплошь заставленные картонными прямоугольниками, напоминающими старые коробки из-под конфет. И вообще все вокруг было до отказа забито странными предметами, о назначении которых я понятия не имела. Одни из них походили на мебель, другие - на приборы, третьи - вообще ни на что. Они были очень ветхие - выцветшие, потрескавшиеся краски, ржавчина. Даже в воздухе, несмотря на мощные кондиционеры, ощущался музейный запах старья.
          Уж не хранит ли здесь Гур ту самую загадочную "аппаратуру", в существовании которой я прежде сомневалась? Я взяла с полки одну из кооробок". Внутри оказалась стопка пожелтевших бумажных листков со старинным шрифтом. Древний способ фиксации мыслей...
          - Это книги с Земли-альфа.
          - С Земли-альфа?!
          - Да. Здесь все с Земли-альфа.
          Невероятно! Более трехсот лет существует закон, по которому любой предмет, несущий в себе информацию о родине человека, подлежит немедленному уничтожению. За нарушение этого закона-смерть. Земля-альфа - проклятая Богом планета, куда Господь изгнал человека из рая в наказание за грехи, вот и все. Чтобы через несколько тысячелетий люди вновь обрели утраченный рай здесь, на Земле-бета.
          - Здесь редчайший архив. И, видимо, единственный. Я обнаружил его случайно, когда в моей лаборатории на первом этаже разворотило взрывом пол. До сих пор не знаю, кто и зачем это оставил. Я тогда занимался химией. Земля-альфа интересовала меня не больше этого окурка.
          Химией. Он щелчком сбил с сигареты пепел. И тут я все вспомнила. Эрл Стоун! Лет двадцать назад Дэвид Гур был Эрлом Стоуном, лучшим учеником Бернарда. Талантливый химик, восходящая в науке звезда, впоследствии внезапно исчезнувшая с горизонта. Я узнала его, когда-то худого долговязого мальчишку, которого Бернард привел однажды к нам на обед. У мальчишки был волчий аппетит, он смеялся над нами, что мы живем по старинке, семьей, а Бернард доказывал, что в старости это удобно - есть с кем поболтать о своих болячках и посидеть за картами.
          Потом Бернард пошел в спальню отдохнуть, а мы за чашкой кофе проговорили на веранде до вечера. Эрл был отлично осведомлен о моих исследованиях, хотя Ингрид Кейн в то время уже давно забыли и вообще мои работы не имели никакого отношения к тому, чем занимался он сам. Он привлек меня совершенно необузданным любопытством - в этом мы были схожи. И вместе с тем я уже тогда была развалиной, беседа меня утомила, отвечала я не сразу и еле слышно. А Эрл, по-птичьи скосив на меня круглые, любопытные глаза, нетерпеливо щелкал длинными пальцами по сигарете, а потом вдруг выпрямлялся пружиной со своим "Ну же! Ну!" - ему, видимо, очень хотелось стукнуть меня, встряхнуть, как старый забарахливший прибор.
          - Надеюсь, мы когда-либо продолжим нашу беседу, мадам Кейн...
          Он сказал это, с сомнением оглядывая меня, будто прикидывая, сколько я еще смогу протянуть. Я наблюдала, как он уходит по ярко освещенной аллее парка, двигаясь с бесшумной грацией зверя из семейства кошачьих, и впервые за много лет пожалела, что мне не двадцать.
          Эрл Стоун... Я чуть было не отступила в тень, однако тут же сообразила, что он-то никак не сможет меня узнать. Я была Николь Брандо, которой двадцати еще не исполнилось. И не исполнится никогда. Забавно.
          - Когда догадался, что к чему, первой мыслью, естественно, было сообщить куда следует.- Я заставила себя слушать Гура.- Но кое-что в этом хламе меня заинтересовало. Решил подождать. Потом все откладывал. Любопытно. Мне никак не удавалось их понять, существовала некая преграда... Я сам должен был измениться, стать человеком с Земли-альфа. И я им стал. Я назвал эту жидкость "альфазин". Достаточно ввести два кубика...
          - Но откуда она взялась?
          - С Земли-альфа. Колба была упакована в одном из ящиков.
          - Как же ты смог догадаться о ее назначении?
          - Случайно. Просто экспериментировал. Что это такое, понял потом, когда стал сопоставлять симптомы своей болезни с этим.- Гур указал на полки.
          Он явно что-то недоговаривал.
          - Но состав, формула? Природа действия? Альфазин исчезает из обычного сосуда и моментально всасывается в кровь...
          - Какое-то неизвестное нам вещество.
          - Однако его должны были знать на Земле-альфа.
          - Возможно. Никаких сведений на этот счет.
          Гур наверняка хитрил. Он был химиком и слишком любопытным, чтобы не докопаться до сути. Чего он боится? Я почти покойница,
          - Эта колба здесь?
          - Альфазин кончился,- сказал Гур,- ты слишком много хлебнула. Я даже не смог продержаться а цирке до конца сезона. Там отлично платят, но их интересовали лишь сеансы гипноза. И не только их.- Гур насмешливо скосил на меня глаза.- Что ты еще хочешь знать?
          - Чем они отличались от нас?
          - Способностью чувствовать.
          - Что ты имеешь в виду?
          - Во всяком случае, не те пять чувств и инстинкты, вроде самосохранения, которыми обладают и животные. Я говорю о чувствах друг к другу. Можно назвать это совестью, общественным самосознанием - как угодно... Наш рай убил человека, позволил ему убежать в себя.
          - Не понимаю...
          - Они умели мечтать и жалеть, любить и ненавидеть. Непонятные слова, да? Они совсем иначе воспринимали мир и себя в мире. Гораздо обостреннее, глубже, полнее. Тот человек знал и страдания - пусть! Но это заставляло искать выход, бороться, переделывать мир. У них было искусство.
          - А разве у нас...
          - У нас искусность. Искусные маляры, танцоры и джазисты, которые хотят выразить только то, что умеют раскрашивать холст и стены, отплясывать лучше всех "чангу" и барабанить по клавишам. Они развлекают толпу и получают за это чеки. У равнодушных не может быть искусства. Человечество остановилось в развитии. Оно ничего не хочет и никуда не стремится. В науке осталась лишь горстка любознательных, которые удовлетворяют свое яичное любопытство и плюют на человечество. Любопытство кошки, гоняющейся за собственным хвостом. Земля спокойных, земля живых мертвецов.
          Впервые в жизни я ощущала себя безнадежной тупицей. Предположить, что Гур попросту помешался на Земле-альфа и его странные утверждения не стоит воспринимать всерьез, было бы легче легкого. И все-таки и "болезнь Гура", и его власть над Ритой, и загадочное решение Риты умереть, и двери, которые открывались непонятно как, и тайник - все это было реальностью и требовало объяснений.
          Но мое время кончилось.
          Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Поспать бы! То ли дала себя знать усталость, то ли начало действовать средство Гура, но я совсем отключилась и даже не сообразила, где я, когда в мое плечо впились пальцы Гура.
          - Не поняла? Не веришь? Николь...
          Судя по часам, я уже давно находилась на том свете. Но Гур с его птичьими когтями никак не походил на ангела.
          - Не поняла? Хочешь понять?
          Я хотела только спать. Я будто скользила по наклонной плоскости куда-то в небытие, и если это была смерть, то я желала ее. Но меня удерживали пальцы Гура,
          - Хочешь понять? Ты останешься здесь. Тайник в твоем распоряжении. Если хочешь понять... Я дал тебе подкрашенную воду... Я сам... я сам этого хочу. Чтобы ты поняла. Чтобы был кто-то еще. Я больше не могу...
          Его пальцы разжались, и я тут же полетела в бездну. Моя последняя мысль все-таки была о смерти - я уже забыла, как засыпают в двадцать лет после сильной усталости.

  Мне снился ад...

  Засохший сад,
  Плоды там чёрные висят.

  Пчёл нет. И птицы не поют.
  В тоске все пробужденья ждут...

  Там мёртвым сном царевна спит.

     Принц не приедет.

       Он убит.