* * *

 Гур снова пропал и не показывался более недели. С ним ничего не случилось - каждую ночь я по-прежнему слышала его мягкие кошачьи шаги по коридору мимо моей двери. Под утро он возвращался к себе и, похоже, забыл о моем существовании.
          Поначалу его отсутствие меня даже радовало - я была слишком занята собой в связи с очередным открытием. По всей вероятности, я не избежала участи Риты и тоже влюбилась в Гура. Или Рита была не при чем и это случилось с Ингрид Кейн, которая когда-то пожалела, что ей не двадцать? Или а Гура влюбилась новая Николь, которая вместе с ним открывала Землю-альфа, чтобы, постигая того человека, постичь себя?
          Я думала о нем все время. Даже когда не думала о нем. Когда сидела в тайнике одна перед экраном, в наушниках или с книгой. Представляла себе, что бы он сказал в том или ином месте, соглашалась, спорила. А потом откладывала книгу и просто думала о нем. Хаос из его реплик, жестов, мимики. Гур, Гур, Гур...
          Открывать в одиночку Землю-альфа не хотелось - мне не хватало Гура, его души, мыслей. Впервые в жизни я заскучала наедине с собой.
          Мне нужно было его видеть.
          "Мне все время хотелось его видеть..."
          Можно было позвать его, но мне нужна была иллюзия. Что я по-прежнему спокойна. Инстинкт самосохранения. Если бы Гур не откликнулся, я оказалась бы безоружной.
          Я боялась его власти над собой. Теперь я знала, откуда она.
          И когда Гур, наконец, пришел как ни а чем не бывало, будто мы лишь вчера расстались, я приняла правила игры.
          Гур был подчеркнуто равнодушен - это его выдавало. Я знала, что он играет. И он знал, что играю я. Мы оба, перестав быть бетянами, играли в бетян. Как те, с Земли-альфа. Никаких чувств, никакой зависимости друг от друга. Каждый в своей скорлупе, каждый сам по себе.
          Гур опять приходил ежедневно, но больше я не думала о нем. Мне было легко, спокойно и пусто. Мы снова занимались лишь Землей-альфа.
          Это произошло неожиданно. Я поймала взгляд Гура в зеркальной грани какого-то прибора. Он смотрел на меня и не знал, что я его вижу. В нем будто что-то распахнулось, прежде наглухо запертое, а теперь открытое, обращенное ко мне. Он перестал для меня быть бетянином. И хотя я понимала, что это происходит в нереальности, по ту сторону зеркала, что Гур воображает, будто наедине с собой, я не могла оторваться и, как завороженная, увязалась за ним в эту нереальность и тоже ответила ему взглядом, каким посмотрела бы на него наедине с собой.
          Наши взгляды встретились в зеркале. Но ни он, ни я не отвели глаз - нереальность была слишком хороша.
          Мы смотрели друг на друга, было очень страшно. Бетянка во мне бешено сопротивлялась, но я ее скрутила. Преодолеть себя, рискнуть. Преодолеть спокойствие. Еще хотя бы несколько мгновений...
          Гур улыбнулся. Не так, будто он наедине с собой, а улыбнулся мне, как бы переводя в реальность то, что произошло между нами. Выдержать, рискнуть. И вот уже зеркала нет, его руки у меня на плечах. Лицо в лицо, глаза в глаза. Я - ТЫ. ТЫ. ТЫ.
          "Не может быть",-подумала я, закрывая глаза.
          И все-таки это было - иллюзия, что я не одна. Всего несколько секунд, но ради них... Страдания ради иллюзии? Пусть.
          Что с нами теперь будет, Эрл Стоун? Мы больше не бетяна, мы вроде сиамских близнецов, связанных одним кровообращением. Каждое неосторожное движение будет причинять боль другому. Все, как у них. - Эрл...
          Я назвала его настоящим именем, и он даже не удивился, ничего не спросил. Как я бы не удивилась, если бы он назвал меня Ингрид. Все предыдущее было чудом. Всего лишь пара небольших чудес в придачу.

                * * *

          Ночью я ждала его в своей комнате, уверенная, что он придет. И Эрл действительно пришел и молча сел на край тахты, не решаясь ко мне прикоснуться. Я подумала, что этого, в сущности, могло бы и не быть. Визит Риты, мой последний эксперимент, все, что произошло потом... Цепь случайностей. Я ушла бы из жизни, и ничего бы не было. Ни этой сырой, похожей на дно колодца комнаты, ни жужжания кондиционера, ни Эрла Стоуна, не решающегося ко мне прикоснуться, ни нашего молчания.
          И все же чудо происходило. Мне было двадцать, и я была гораздо красивее, чем Ингрид Кейн в те годы, и Эрл Стоун пришел ко мне и сидел рядом, не решаясь ко мне прикоснуться...
          Спасибо тебе, Рита! "Спасибо" - их слово. Оно слишком мало, а другого нет. Почему их слова значат так мало?
          Спасибо за чашку кофе. Спасибо за жизнь.
          И еще я подумала, что ему проще - ведь Николь уже была прежде его подружкой. Но когда ею стала Ингрид Кейн и умирала в его руках, когда это произошло и его лицо в моих ладонях снова стало реальностью, лицом Эрла Стоуна, я услышала:
          - Ты не Николь. Может, я сошел с ума, но ты не Николь. Кто же ты? Кто ты?
          Я знала, что никогда не отвечу ему. Как бы близки мы ни были.
          Он мог бы быть моим внуком.
          Нет, я слишком женщина. А он - мужчина. Это нас сблизило, и это нас разделяет. Я остаюсь Ингрид Кейн, вещью в себе, я не могу открыться ему полностью. В чем-то я боюсь его.
          Потому что я женщина, а он мужчина.
          В чем-то мы всегда останемся тайной друг для друга.
          И на Земле-альфа тоже было так.

                * * *

          Они сравнивали любовь с огнем - наивно, но точно. Я "горела". И все тепло, все лучшее во мне - ему.
          Мое тепло как бы материализовалось в нем, каждый раз Эрл уносил с собой часть меня. И чем больше я в него вкладывала, тем сильнее привязывалась к нему. Тем больше любила.
          Теперь я понимала Риту - она отдала ему слишком много, чтобы продолжать жить без него. Для себя ничего не осталось. Она сгорела совсем, ей было двадцать. А может, это действительно прекрасно - сгореть дотла?
          Иногда я жалела, что не способна на это. Всегда останется несгораемый сейф, надежно запертый изнутри, куда никому нет доступа. Даже Эрлу Стоуну.
          Мои сто двадцать семь. Последний эксперимент. Наверное, поэтому мне не по силам было то, что они называли СЧАСТЬЕМ. Это когда думаешь "не может быть", когда ты до предела натянутая поющая струна, которая вот-вот оборвется. Оно абсолют, оно "слишком", чтобы его можно было вынести долгое время.
          "Вечное счастье" - бессмыслица. Все равно что "вечная молния". Разве что в настоящем раю.
          Я "горела". Даже не знаю, хорошо мне было или плохо. По-всякому. Но все мое прошлое я бы отдала за полчаса с Эрлом. Даже когда мы играли в бетян, даже когда было плохо. Когда его взгляд вдруг останавливался на мне в мучительном недоумении:
          - Ты не Николь. Может, я сошел с ума... Кто ты?
          Он осмелился спросить это вслух лишь однажды. Он знал, что я не Николь. Он сомневался в очевидном, сомневался в самом себе. Вопрос был слишком интимен, все равно что признаться в потере рассудка.
          Только я могла бы ему помочь. Но не могла. Оставляла одного и сама оставалась одна. Нам обоим было плохо в такие минуты. Но уже эта схожесть состояний вновь сближала нас, уже это казалось чудом.
          Я по-прежнему не знала, куда и зачем он уходит по ночам, и не стремилась узнать. Эта его тайна как бы компенсировала мою. Так было легче удирать от его мучительного: "Кто ты, Николь?"
          Будто причиняя боль себе, я частично избавляю его от боли. Иллюзия? Возможно, Спасительная жертва. У них тоже так было.
          Но я знала - рано или поздно Эрл мне все расскажет. Моя неосведомленность тяготила его самого едва ли не больше, чем меня. Он был человеком абсолюта. Отдать все. Дотла. В этом отношении он походил на Риту. Или просто они оба были молоды?
          Почему Эрл не полюбил ее?..
          Гаснет сеет, мы на дне колодца. Жужжит кондиционер. Тело Риты, душа Ингрид. Кто из нас умирает в твоих руках?
          Ингрид была совсем другой. Любопытно, понравилась бы она тебе? Или все-таки я с тобой остаюсь Ингрид? Ты разжимаешь руки. Опять тот взгляд: "Кто ты, Николь?"
          Притворяюсь, что сплю. Мы играем в бетян. Ты одеваешься и крадешься к двери с бесшумной грацией зверя из семейства кошачьих. Стараешься не разбудить меня, хотя знаешь, что я не сплю.
          Твои шаги по коридору - куда и зачем, не знаю. Мы встретимся через сутки, а я уже жду.
          Всю ту жизнь за полчаса с тобой. Даже когда нам плохо. Ты не должен знать, что я ненастоящая. Я не могу, Эрл!

                * * *

          Прошла осень, кончалась зима. За все это время произошло лишь одно пустяковое событие - у меня выпала пломба. Возможно, об этом и упоминать бы не стоило, если бы...
          У Риты не было запломбированных зубов!
          Я твердо это знала, так как в свое время обследовала на приборах каждую клетку ее тела - от пальцев ног до пепельных, с зеленоватым отливом волос.
          И впоследствии я ни разу не обращалась к дантисту. Но вот, чистя зубы, обнаружила справа вверху маленькое аккуратное углубление, несомненно, искусственного происхождения, и вспомнила, что, когда накануне грызла орехи, мне действительно показалось, будто выскочила пломба.
          Может, приборы ошиблись?
          Или Рита, готовясь к смерти, за те два отпущенных ей дня решила запломбировать вполне здоровый зуб? Сомнительно.
          Или... Или я не Рита? Забавно.
          Или...
          Ореховую скорлупу мой Раздирающий Душу успел выбросить, и я тоже постаралась выбросить из головы это происшествие. Кто я? - не все ли равно. Я замечала, что даже для Эрла Стоуна этот вопрос постепенно теряет былую остроту.
          Мы были слишком поглощены друг другом: тем чудом, которое они называли ЛЮБОВЬЮ.
          Земля-альфа, лучшее, что когда-либо было создано тем человеком, принадлежало нам. Шекспир, Гёте, Достоевский, Толстой, Бетховен, Чайковский, Моцарт... Все, что они называли КРАСОТОЙ, ПРЕКРАСНЫМ.
          Теперь мы почти не разлучались - его ночные прогулки прекратились. Я и радовалась этому и чего-то боялась. Я знала, что он принял решение один, без меня, но ему необходимо, чтобы я его одобрила. Он ждал моих расспросов, но я молчала, опасаясь его откровений.
          Он и так уже слишком был мной, а я не могла ответить ему тем же.

БЫЛ МЕСЯЦ ДЕКАБРЬ

B БЕСЕДКЕ С: Александром и Генрихом Боровиком

Чтоб не отлетело колесо

Александр:
 - Должна ли цена в Изании зависеть от соотношения спрос-предложение?
 Единственный непонятный мне момент – будет ли цена зависеть от соотношения спрос-предложение или будет целиком подчинена Госплану.

 А в остальном, всё в точности напоминает биржу, а никакой не “координирующий центр”.   
  Вот только одна из основных задач биржи – точно установить цену на продукт в данное время, несколько завуалирована.
 Надеюсь, Юлия нам это прояснит.

Юлия:
  - Цену на свои услуги и товары, повторяю, изанин устанавливает сам.
 И, поскольку в развитой Изании в базе данных будет несколько, а то и не один десяток одинаковых предложений, то потребитель, естественно, получит возможность выбирать.

 Так что завышение цен не пройдёт, равно как и халтура, из-за внутренней конкуренции.
 А если цена у какого-то монополиста будет выше рыночной, то изанский потребитель, естественно, просто обратится на обычный рынок и монополист тоже прогорит.

  Но мы, в отличие от биржи, именно “координирующий центр”. И вот почему.
 Допустим, у нас в Московской области неурожай яблок, а в соседней Рязанской – изобилие.

 Машины не у всех, энергия и инициатива – и подавно, рынки схвачены мафией. Так что яблоки в Рязани скармливаются свиньям или идут в компост.

 В это время отдельные шустрики, как правило, кавказцы, скупают их за бесценок и везут на “биржу” в Москву. Где оптовые цены, естественно, завышены, а на рынках со всякими накрутками - и вовсе поднебесные.

 Но зато в Московской области переизбыток предложений водителей со своим грузовым транспортом.
  Поскольку Изания, по замыслу, представляет собой “единый организм”, то и нашим садоводам из Рязани, и любителям яблок из Москвы, и шофёрам, желающим не прогореть, достаточно кликнуть нашу базу данных и найти для себя оптимально выгодный вариант

 То есть к рязанцам приедут простаивающие московские шофёры и отвезут яблоки в наши районные столы заказов, откуда их назавтра заберут счастливые изане.
 А желающим и на дом доставят за дополнительную умеренную плату.
  Также рязанцам в аварийной ситуации можно вызвать для сбора и сохранения урожая помощников с передвижным рефрижератором или мини-цехом по консервированию.
 И никто при этом не пострадает, всем будут зачислены надлежащие иуе.

  Ежели у нас перепроизводство преподавателей–компьютерщиков или строителей – перебрасываем их в те районы, где таковых нехватка.

 Допустим, в живописные сельские края можно поехать на лето с семьёй отдохнуть. А заодно на практике обучить молодёжь строительной профессии, автоделу, организовать компьютерные классы.
 Врачи различных профилей могут ездить по вызовам в краткосрочные командировки в отдалённые районы, давая консультации, проводя обследования и несложное лечение, а по необходимости направляя к нашим специалистам в центр.
 Тоже всё без накруток и поборов, потому что счета в иуе на виду.

  То есть Изания, в отличие от биржи, где каждый желает получить максимальную прибыль, пусть за счёт других, представляет собой гибкий единый организм связи всех “своих” со всеми, независимо от места жительства.
 Имеющий возможность посылать рабочую силу, товары и услуги туда, где это необходимо, и по разумным, внутренне регулируемым ценам.

 Изания, в отличие от биржи, оберегает своих членов от убытка и разорения.
 Она кровно заинтересована в нормальном функционировании и благоденствии всех – в этом её отличие от рыночной экономики вообще.
 
Потому что для нас прибыль – не самоцель, не нажива, а возможность помочь друг другу реализоваться на максимуме духовно-творческого потенциала.
  И чтоб у нас тоже были профессиональные кадры во всех областях жизнедеятельности, обеспеченные всем необходимым. Свои врачи, учителя, строители, садоводы, водители.

 Потому что, если у кого-то в дороге отвалится колесо или разболятся недолеченные зубы, пострадает не только водитель или дантист, но и мы все по цепочке.

2002-12-24

*   *   *

Три истории, рассказанные Генрихом Боровиком
в передаче о Сталине

ИСТОРИЯ 1.

Шёл просмотр трилогии молодых режиссёров Козинцева и Трауберга о Максиме.
 Козинцев очень волновался и не отрывал глаз от лица Сталина.
 В какой-то момент вождь повернулся к соседу и явственно изрёк:

- Это никуда не годится.

Козинцеву стало плохо, он завалился на бок, задел какую-то аппаратуру и вырубил звук.
 Кадры, когда Максим лезет на столб и произносит пламенную речь, прошли беззвучно.
 Наконец, Траубергу удалось звук восстановить, фильм продолжался.
 Потом началось обсуждение. Вождь спросил:

- Вот я не понял – к чему эти новации со звуком?

  Трауберг дрожащим голосом объяснил, что в замысел немая сцена не входила. Просто Козинцеву стало плохо и он случайно отключил аппаратуру.

- А почему товарищу Козинцеву стало плохо?

  Козинцев признался, что из-за слов “Это никуда не годится”.

 Вождь помолчал и произнёс с усмешкой:

- Эти слова не имеют никакого отношения к хорошей картине товарищей Козинцева и Трауберга.

Все облегчённо зааплодировали, заулыбались. А Сталин добавил:

- Кстати, враги советской власти за рубежом ежедневно повторяют, что работа товарища Сталина никуда не годится. Но он от этого в обморок не падает.

ИСТОРИЯ 2.

 Младший сын вождя Василий что-то нашкодил. Распекая его, отец сказал:

- Ты думаешь, что ты – Сталин. Но ты - не Сталин. Даже я – не Сталин.
 Сталин – там.

И указал куда-то вверх.

ИСТОРИЯ 3.

 У Сталина был друг по семинарии, священник, которого он как-то пригласил к себе. Священник долго думал, в какой одежде явиться к вождю, главе коммунистов-безбожников. Решил снять рясу и облачиться в гражданское.

  Его проводили в кабинет. Сталин поднял голову от бумаг и укоризненно покачал головой, указав на небо:

- Его не боишься. Меня боишься.