- Скажите, под каким угаром
Москва разборкам  и базарам
На откуп отдана?

Честь, совесть - сделались товаром,
А души...раздаются даром.
Так...За бутыль вина.

Ведь были схватки боевые.
Да, говорят, - ещё какие! -
Бог спросит:
 - Чья вина?

 Воскликнет:
- Верь. Взойдёт Она!

 Народ смолчит:

- А на хрена?

       B БЕСЕДКЕ С: Игорем Игнатовым, Александром,
                              Иоанной и Денисом

Вокруг – пляска нечисти

       Игнатов Игорь: “Вокруг – пляска нечисти”.

       Юлия:
 - Благодарю за возможность вместе помечтать о “сообществе единомышленников, в кругу которых можно было бы “преломить хлеб”, а не только “распределять заказы”.
 Мы же пока лишь на теоретической стадии поиска “хлеба насущного”.

       Вокруг действительно “пляска нечисти”.

       Что касается Вашей просьбы, могу посоветовать вот что.
 Помогает “снисхождению Святого Духа, силы и благодати” прежде всего известная молитва Святому Духу, она есть в православных молитвенниках.

       Ещё монахи от “пляски нечисти” рекомендуют следующее:

       “Крест честной, на весь мир освящённый благодатью и Кровью Господа нашего Иисуса Христа, данный нам на попрание всех врагов, видимых и невидимых. Во имя Отца и Сына и Святого Духа”.
 С последними словами широко крестите (можно мысленно) людей, углы комнаты – всё, что Вас смущает.
Очень сильная молитва.
       Ну и, конечно, великопостная молитва Ефрема Сирина - “Господи, владыка живота моего”. Тоже есть в молитвенниках.
 О ней чудесно написал Пушкин:

       Отцы пустынники и жёны непорочны,
       Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
       Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
       Сложили множество божественных молитв.

       Но ни одна из них меня не умиляет,
       Как та, которую священник повторяет
       Во дни печальные Великого поста;
       Всё чаще мне она приходит на уста
       И падшего крепит неведомою силой:

       Владыка дней моих! Дух праздности унылой,
       Любоначалия, змеи сокрытой сей,
       И празднословия не дай душе моей.

       Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
       Да брат мой от меня не примет осужденья,
       И дух смирения, терпения, любви
       И целомудрия мне в сердце оживи.

       Ну а “раскрытию канала” мне больше всего помогает доброе дело в ответ на чью-нибудь пакость.
 Разумеется, это касается только личных обид. Простишь, ответишь добром – сразу Господь рядом.
       И, конечно же, для достижения “высоких состояний” очень помогает Причастие.

       Вы спрашиваете, нужна ли помощь.
 События не тороплю – Господь обычно сам указывает, что и когда.
 А впрочем, приглядитесь к окружающим – может, отыщутся “наши”?
 Когда проект Изании будет более-менее завершён на бумаге, хотелось бы перевести текст на английский.

       Храни Вас Господь, Игорь, держитесь.
 Я Вас понимаю – “Бывали хуже времена, но не было подлей”.
Когда станет особенно трудно, представляйте себя “благоразумным разбойником”, распятым на Кресте рядом со Спасителем.
 Верьте и помните, что именно Крестом Он (они оба) победили смерть.
       2002-02-04

*   *   *

       Александр:
 - “Бомбить” – это методы исключительно коммунистические (“если враг не сдаётся, его уничтожают”).
 Помните, как СССР помогал устанавливать мир во всём мире с помощью танков и самолётов?

       Юлия:
 - Каемся, запамятовали.
 Но зато прекрасно помним, как Штаты бомбили “исключительно коммунистическими методами” Вьетнам, Камбоджу...
Затем Ирак, Югославию, теперь вот по Афгану за Бен Ладеном гоняются, все горы раскурочили.
 Уж полночь близится, а Ладена всё нет...
 Вы нам поведайте, бдительный вы наш, какие такие коммунисты завелись в ЦРУ, Пентагоне и Белом Доме, что за Штирлицы?
 Мы их быстренько разоблачим, а за вознаграждение хоть Китежу поможем заплатить за телефон и электричество.
       А пока разрешите Вашими устами на нашем форуме передать злобным коммунякам, пробравшимся в ангелоподобное НАТО, призыв Христа:
       “Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас”.
       Может, послушаются, аспиды. А то ведь грозятся вдарить по Саудовской Аравии, Ираку, Ирану, Пакистану.
 А там, глядишь, и до Москвы доберутся...

       Александр:
 - Да и территории у Изании нет, так что технически бомбардировки не осуществимы.

       Юлия:
 - Вот потому-то и приходится конструировать глобально-всемирный вариант спасения.
 Чтоб в каждой ихней Гаване – по “нашему человеку”.

       Александр:
-Так что я б изанцев не бомбил (чего уж, коль нет территории – Юлия). Я б их, будь моя воля, на ТВ снял и по всему миру показал, на манер передачи “Последний герой”.
 Вот, мол, полюбуйтесь, до чего эксперименты доводят.
 Пусть другие смотрят и не повторяют ошибок.

       Юлия:
 - Ну, спасибо, человеколюбивый вы наш.
 Нынче по ящику - то бомбёжки, то разборки, то колются, то трахаются, то города замерзают, то дети прямо на полу на вокзалах спят.
То в Нью-Йорке башни взрывают, то в Москве многоэтажки...
То учёные с тоски пускают пулю в лоб – приелась зрителю эта идиллия, ему ужастики про Изанию подавай.
Ну что ж, снимайте – в “Дремучих дверях” уже и сценарные наработки есть.

Добро пожаловать в Златогорье – штаб Изании.
Кстати, после окончания съёмок можно разбомбить.

       “Когда врачи сочли возможным перевезти Дениса в Златогорье, она без колебаний переехала туда, оставив дом и Анчара (собаку) в надёжных руках.
 Это тоже было чудом – обычно так трудно найти подходящих людей. А тут и дом под присмотром, и всякие неполадки, мелкий ремонт – будто по мановению волшебной палочки вершится сам собой.

       Ей дали комнату в бывшем главном здании профилактория – гостиничного типа, с балконом. Комната и совмещённый душ с туалетом.
 В коридоре стояли три газовые плиты – если надо что-то разогреть, вскипятить чайник или сварить кофе. Посудомойка и контейнер для мусора.
А вообще питались в столовой.
 Напоминало советские дома творчества.
Меню заказывалось на три дня вперёд, еда была простая и вкусная, в том числе и диетическая.
 Шведский стол – капуста, чеснок, свежие овощи и зелень из златогорьевской теплицы.

 Работающие вдали от Златогорья получали при необходимости специальный “тормозок” – обед в лёгком компактном изан-термосе.
 По возвращении – ужин.
Так что принцип “хлеба насущного” соблюдался неукоснительно.

 В комнате – двуспальная кровать, встроенный платяной шкаф, письменный стол-секретер с откидной шторкой, типа шведского.
 Также встроенный в стену небольшой холодильник и что-то вроде телевизора, по которому, однако, кроме обычных телепередач, можно было заказать и посмотреть любой фильм, художественный или учебно-познавательный.
 Отсюда же осуществлялась связь со всем Златогорьем. И с любыми точками системы Изан-нет.

       Можно было не ходить в столовую и попросить принести обед или завтрак в номер. Или заказать деликатес (за дополнительную плату), принять гостей.
 Для большого торжества – арендовать специальный зал.
Если сумма превышала предел разумной нормы, тебя предупреждали, а потом могли и исключить за “несоблюдение принципов Союза”.
В общем, можно было позволить себе всё, что разрешалось среднему советскому гражданину – кроме загульного пьянства.
Плюс дозволялись ещё кое-какие “слабости”, связанные с развлекательными поездками, индивидуально-бытовой техникой, фирменной косметикой и даже приобретением пса редкой породы.
       Но жили в Златогорье, в основном, аскетичные фанаты-трудоголики. Которые, дорвавшись, наконец, до возможности выкладываться на полную катушку, не отвлекаясь на быт и прочие досадные мелочи жизни, самозабвенно это делали.

       Они-то и составляли основной контингент первых изан вместе с романтической молодёжью, - егоркиными фанами – фиалочками и сизарями.
Верующими различных конфессий, пассионариями всех мастей, жаждущими живого дела.
 Здесь все вполне уживались, поскольку религиозные и национальные споры были строго запрещены.
       Очень важным для Изании было – состояние земли, бережное к ней отношение.
 Родина – вверенная тебе Небом экологическая ниша. Защита детей и немощных, участие в различных прогрессивных начинаниях, движениях, протестах.

 И вообще – тактика вытеснения “хищников”, вампирского сознания из жизни, включая твоё собственное сознание.
Поэтому подразумевалось, что бороться с излишками и низменными желаниями изанин должен сам, коли встал на этот путь.
Кстати, куда более либеральный, чем толстовство, не говоря уже о монашестве.

       Уборка и смена белья производились регулярно, как в гостинице.
 Обои, шторы, светильники, весь интерьер легко мог быть заменён по желанию жильца.
Был небольшой набор посуды, на балконе – кресло-качалка, которое Иоанна тут же перетащила в комнату.
 Работалось здесь дивно – любая книга, любая информация.
Иногда ей удавалось выкроить час-другой для английского.
 Слушала она и музыку – классику и старый джаз, особенно когда Денису отменили больничный режим.
       Златогорье спасло её. Снова хотелось жить – ненасытные и зубастые уже не внушали ужас.
Нет, они никуда не делись.
С чревом, напитанным чужой кровью, дорогим коньяком, омарами и спермой, они продолжали свой сатанинский пир над растерзанной Родиной, не веря в свой грядущий ад.
 Не в тот дантовский, мрачно-величественный, а пошлый, с кипящими котлами и сковородками, шустрыми гоголевскими чертями с кисточками на хвостах.

       Да, плохо и тошно...Да – мешают, да – распродают, грабят и разоряют землю... Да – заражают всё и вся вокруг своим непотребством...
 Но ведь и мы, те, которым тошно – смотрите, как нас много...
 Мы ходим и дышим по своей земле.

 Пусть захваченной упырями, как тараканами или клопами, но ведь повсюду всегда можно найти людей, для которых не национальность, не сословность, не цвет кожи или степень набитости кошелька имеют подлинную ценность.
 А некая глубинная стрелка, зовущая и ведущая сквозь все соблазны, ухабы и трясины бытия в “даль светлую”, в “царство Свободы”.
 Мимо мнимых ценностей по восходящей дороге “к солнцу от червя”.

       Там, в римской клинике, было чувство не только утекающей жизни, но и утекающих денег. Что вызвало у всегда практичного и подозрительного Дениса (муж Иоанны – Юлия) некий невроз, которому ещё вроде бы не было названия.
“Брось, это дорого”! “А сколько это будет стоить?”
 Физиотерапия, массаж, тренажёры, компьютерное диагностическое кресло, которое Денис называл “электрическим стулом”, а всё вместе “живодёрней”, долго внушали ему страх.

 Пассажир, которого везут в морг, да ещё при этом щёлкает счётчик.
“Ничего не надо, я и так в порядке, эти блаженные (изане – Юлия) тебя разорят... Все эти утопии плохо кончаются.
 Бесплатный сыр – в мышеловке”...

       Иоанна терпеливо убеждала, что её занятия со златогорскими детьми, куда даже окрестные “крутые” охотно водят своих отпрысков, и сдача в аренду машины, гаража и лужинского дома с участком - не просто безболезненно для неё, но удобно и желанно. Что работа ей нравится, приносит удовлетворение.

А в Лужине у них живут хорошие люди. Они наконец-то приведут всё в порядок – что прежде простаивало и разваливалось.
Земля будет в надёжных руках, принесёт урожай, Бог даст.
 И попавшим под колесо постсоветского апокалипсиса – даст крышу, хлеб насущный.
 Ей же – свободу и непередаваемое ощущение мира с Небом, собой и окружающими.
 То самое “Царствие внутри нас”, которое всё чаще посещало её в Златогорье.

       Скептик Денис, может, никогда и не увлёкся бы Златогорьем, если б не болезнь и связанное с пережитым новое состояние души.
Прежде от всякой пакости он ждал ещё большего зла. Добро казалось ловушкой или лицемерием, и он чувствовал себя поначалу не в своей тарелке, как выпущенный из привычного болота в чистый пруд.
 Однажды Иоанна сказала:
 - Знаешь, а ты попробуй поверить, что вот, хомо сапиенсы действительно додумались наконец-то освободить друг друга.
 Меня – от хлопот по даче, хозяйству и участку – некоторые это умеют лучше меня.
 От бестолку простаивающей в гараже машины, от беготни по врачам и аптекам из-за больного мужа.

 Я их – от бездомья. От необходимости где-то доставать позарез нужный транспорт, нанимать дорогого репетитора для талантливых детей. Да и где они наймут писателя?

 Тебя – от страданий, от немощи и отчаяния по поводу корысти и бестолковщины эскулапов. А ты, глядишь, набрав силу, поверив в их благие намерения, тоже снимешь что-нибудь новенькое про доброго Кольчугина. В которого будут играть их дети, вместо того, чтобы баловать травкой в подъезде.
 И круг замкнётся...
 Почему бы нам не поверить, а?
Что тут такого невероятного - освободить друг друга от лишнего, нудного, недостойного? От этого обрыдлого быта, жрущего время и нас.

    -  У тебя нет иного выхода, как поверить златогорцам, - убеждала Иоанна, - Кто нас защитит?
 Согласись, когда висишь на нитке, а вокруг шастают эскулапы со скальпелями, глупо всякий раз трястись, что они возьмут да перережут нитку.
 Они б давно это сделали, если бы хотели.
Что из тебя здесь просто куют совершенство, отсекая лишнее...
 Чтоб ты стал полегче и не сорвался с этой самой нитки.
 И что, как это ни невероятно, ты им живой нужнее, а?

       Денис вымученно улыбался. Веря и не веря, что все эти заграничные и незаграничные сверкающие приборы, бережные руки, улыбки и драгоценное время врачей, составленный специально для тебя режим, уход, весь этот продуманный до мелочей, обволакивающий такой невероятной в наше время трогательной заботой мир - действительно твой.
Надо лишь принять его законы.

       Детская болезнь, страсть к сказочкам?
 “Будьте как дети” – повеление Неба, ибо скрытая от мудрецов Истина открыта младенцам. Туда вход по детскому билету.

       - Давай, Денис, на старости поиграем в сказку, - предлагала Иоанна.
 Она была влюблена в Изанию, в революцию Духа.
 Как когда-то жаждущие Истины были влюблены в революцию социалистическую, в Октябрь 17-го, в сладкое слово “Свобода”.
 Ещё не ведая, что, в конце концов, прекрасные пьянящие идеи, закиснув в обветшалом обывательском сознании, изойдут легковесной пеной. Разнесут эти мехи в клочья, забрызгав всё вокруг удушающей липкой кислятиной.
 И народятся в протухшей питательно-кровавой и уксусно-алкогольной среде бойкие кусачие твари, разбегутся по израненному жертвенному телу Руси-мученицы.

       Ты сам себе хозяин, хранитель кувшина.
И вино Изании – светлое, святое, настоящее – из того самого единого виноградника.

       “Я есьм истинная виноградная лоза, а Отец Мой – Виноградарь”...

       2002-02-08

*   *   *

       Юлия - Игнатову Игорю: “Наилучшие пожелания и поздравления с Новым годом и Рождеством!
Спасибо за хорошее письмо, во многом прозвучавшее для меня открытием.
 Желаю, чтоб Ваши русичи и мои изане когда-нибудь продолжили бы вместе возрастание великого древа Богочеловечества, о чём Гумилёв замечательно написал:

       О если бы и мне найти страну,
       В которой мог не плакать и не петь я,
       Безмолвно поднимаясь в вышину
       Неисчислимые тысячелетья!”

       Игорь:
 - По вашим сообщениям, Юлия, я убедился, что Вы считаете причастным к Руси каждого индивидуума с отметкой “русский” в паспорте.

       Юлия:
- Нет, “русский” для меня – это не национальная принадлежность, а мироощущение.

 И “русская способность - незримо возрождаться в зримом умирании, да славится в нас воскресение Христово!” – как сказал И.А.Ильин.
       2002-02-08

Плакат из Интернета

(1985 год)

 Начало смутного времени под названием “перестройка” вспоминается как череда странных новостей и событий...
То шокирующих, то, вроде бы, незначительных, но так или иначе возвещающих (я это мистически чувствовала) о некой грядущей катастрофе.
Как тихие сполохи зарниц в ту душную летнюю ночь, когда я спешила от станции домой, молясь – только бы успеть!
  Но куда бежать из собственной страны, на которую невесть откуда надвигается землетрясение?
Разве что по-собачьи выть да лаять…

  Хуже всего, что почти все вокруг, во всяком случае, домашние, знакомые и соседи или ничего не замечали, или, ликуя, приветствовали “свежий ветер перемен”.
Которые вершил симпатяга с кровавой отметиной на лысине.
  “Что они творят?” – эта мысль всё чаще принуждала меня выползать из “астрала” и мучительно искать хоть какое-то приемлемое объяснение и оправдание происходящему.

Перемены, безусловно, были необходимы – кто ж с этим спорил!
Застой, идиотизм, мертвечина, разложение, перерождение и всё такое.
И властей, и народа, потому что “рыба тухнет с головы”.
Но нужно было укреплять, завинчивать, расставлять повсюду новые кадры...
И лишь затем, имея чёткий позитивный план, осторожно отпускать гайки, давая людям инициативу.
Менять не главный курс, а команду, которая бы этим курсом следовала.

Но вместо этого...

  Однажды вечером привычно включила “Свободу” – её уже перестали глушить.
“Горбачёв позвонил в Горький Сахарову и сказал, что тот может вернуться в Москву!"   
  Балерине Наталье Макаровой, невозвращенке, разрешили посетить родной Ленинград.
“Это фантастика, я не верю до сих пор”! – воскликнула балерина”.

  Вроде бы ничего такого, мир не перевернулся.
Но для меня, сидевшей в кресле со стареньким ВЭФом на коленях, он именно “перевернулся”.
Что-то случилось со временем...
Оно вдруг с бешеной скоростью промоталось передо мной вперёд, как на кассете.
И в этом беспорядочно-визгливом хаосе будущих событий я каким-то глубинным оком прозрела и крушение страны, и всеобщие раздрай, ложь и предательство.
И грязные кровавые лавины – то ли природные, то ли символические.
И жуткие кривляющиеся маски из ночных кошмаров, и вакханалию обнажённой плоти, и серые лица побирающихся детей…

  - Что с тобой? – Борис тряс меня за плечи.

  Я сказала, что увидела будущее и что оно ужасно.
  Но всё ерунда, потому что такого не может быть.

- Чего “такого”?

- Будто русских станут гнать из других республик, а Черёмушки потребуют суверенитета от Москвы.

  Это были самые оптимистические из “прозрений”.
Но я от них отмахнулась, - мало ли что привидится в полнолуние! Этого не может быть никогда.
  И до последней минуты, когда самое мрачное и невероятное стало сбываться, прятала голову под крыло.

  Да и что я, без пяти минут пенсионерка, давно оторвавшаяся от светской и вообще мирской жизни, могла сделать?
Новые батюшки, к которым обращалась с вопросами и недоумениями, мои тревоги не разделяли, рекомендуя спасать себя и семью, поститься и молиться, положившись на волю Божию.
  К тому же, стали ремонтироваться и открываться храмы, разрешили печатать религиозную литературу, крестить младенцев...
То есть надо бы однозначно возносить Богу хвалу.
Даже поговаривали о возможности восстановления храма Христа Спасителя, что само по себе звучало как дивная сказка.
Я в восторге пожертвовала на эту мечту тысячу рублей.
Никогда б не поверила, что через десять лет храм действительно восстановят.
А ещё более не поверила бы, что ни разу у меня не появится желание зайти туда.
  Что, проезжая мимо на троллейбусе, буду разглядывать его с холодным интересом, как музей, макет – и только.

  Да и лично у меня в конце восьмидесятых-начале девяностых повода для уныния не было.
Дома всё более-менее спокойно, книга продвигается - благо окрылила надежда её опубликовать.
В Польше в 89-м впервые издали “Последний эксперимент” отдельной книжкой.

Неплохо теперь зарабатывалось и на цветах - тут я стала уже почти профессионалкой и постепенно перекочевала с вокзала на рынок, поладив с царящими во фруктово-цветочных рядах азербайджанцами.
  Нам, двум-трём русским “дачницам”, дозволено было торговать, как они говорили “ромашками”. К коим причислялись и тюльпаны с нарциссами, и георгины с гладиолусами, и астры с “дубками” - мелкими хризантемами.
Строгое табу лежало лишь на розах, даже со своего сада, на каллах, на крупных привозных хризантемах и прочем “серьёзном” товаре.

  Вокруг продолжало твориться что-то несусветное – исчезали с прилавков самые привычные вещи – мыло, сахар, сигареты, или, страшно сказать, сама водка.
  Появились талоны, длинные очереди с перебранками и драками. Потом прилавки и вовсе опустели.
Никто ничего не мог понять.
  Вернувшись с рынка, я кидалась к ящику за газетами и к телевизору.
Стыдно признаться, но в то время занимал меня, в основном, вопрос финансовый – на сберкнижке лежало 15 тысяч, в то время сумма немалая, заработанная, можно сказать “потом и кровью”.
  Насколько я поняла, слушая и читая всяких “экспертов”, трудовым моим сбережениям грозила серьёзная опасность.

  Между тем, хоть цветочно-рыночный сезон и заканчивался, было ещё много неотложных дел в огороде, посадка луковичных и всё такое.
В общем, “созрела” я лишь к ноябрю – пошла в сберкассу и забрала весь вклад, оставив на счету трёшку.

  Это было по тем временам весьма “круто” – никакой паники вокруг.
Рыбки плавали себе в пруду, увиливая ловко от наживок и сачка – мол, всё равно слабО всех поймать.
“Простейшей как мычание” мысли, что из пруда можно просто выпустить воду и побросать съедобное содержимое дна на сковородку, ни у кого не возникало, – граждане ещё верили власти.
  Мои попытки поделиться опасениями с домашними и знакомыми вызывали в лучшем случае усмешку, а то и негодование – как же такое может быть?
  Наоборот, сейчас как раз за всякое номенклатурное жульё возьмутся, чтоб людям лучше жилось.
Ну не сразу как в Америке, так пусть хоть как в Финляндии.
Все пребывали в какой-то эйфории, будто на воландовском сеансе магии с грандиозными разоблачениями и даровым забугорным ширпотребом.
Скопом проклинали “засидевшихся коммуняк” и жаждали от новых слуг народа халявных червонцев с неба.

  Пришлось выбираться из финансового аквариума в одиночку, причём весьма доморощенным способом. Поскольку доллары тогда покупать было рискованно, а к золоту и антиквариату, как к предметам роскоши, у меня выработалось стойкое табу за годы добровольного отшельничества.

Короче, я не придумала ничего лучше, как каждое утро ездить к открытию в ГУМ, где ещё выбрасывали к концу года “дефицит”. Занимать сразу несколько очередей, исписывая руки чернильными номерами.
Набивать покупками пару дорожных сумок и рюкзак через плечо и затемно тащиться домой на электричке по осенней хляби, страшась разбойников.

Бог миловал, хотя это “спасайся, кто может” продолжалась не менее двух недель.
Я скупала всё подряд: постельное бельё, лён, хлопок, ситец, всевозможные импортные ткани...Дефицитную посуду, часы, электронную бытовую технику, включая компьютер, - им мы тут же расплатились с другом из Чехословакии, к которому как-то ездили гостить.

Сваливала в сумки французские духи и турецкие кремы для бритья, отечественную перламутровую губную помаду и тени для век, кассеты для видака и магнитофона, мельхиоровые позолоченные ложки, меховые шапки и воротники.

  В ГУМе, как всегда, было много приезжих, граждане сметали с прилавков всё более-менее стоящее.
Однако никакой паники.
Мелькали одни и те же лица – и спекулянты, и просто охотники “разжиться дефицитом”, который обычно выбрасывали в конце года.

Я приобрела здесь знакомых – вместе было легче “держать” сразу по несколько очередей.
   
  Ну и, само собой, “митинговала”, предрекая, что ничего путного от свежего ветра перемен не жду. Поэтому надо покупать “ва-банк” и при этом спешить, потому что “через полчаса вашей даме будет сто лет”.
И опять мне никто не верил, поднимали на смех. А однажды чуть не поколотили как недобитую коммунистку, проникшую в светлые демократические ряды покупателей, чтоб сеять панику.
Я обозвала баб “клухами” и ретировалась с авоськой “печени трески”, цена которой вскоре подскочит во много раз.

  Спустя полгода встречу в метро одну из “клух”.
Она заключит меня в объятия и воскликнет, что всю дорогу обо мне вспоминает и клянёт себя, что тогда не послушалась.
Попросит прощенья, ежели обидела, и шепотом поинтересуется, откуда я всё знала, какая такая у меня лапа в верхах.
  И даст свой телефончик – ежели что ещё пронюхаю об ихних вероломных замыслах, чтоб не помнила зла и предупредила.
Хотя, впрочем, спасать лично ей уже почти нечего – плакали денежки на квартиру.

  Под занавес я приобрела в коммерческом ларьке джинсы и турецкую кожаную куртку.
Куртка стоила, как сейчас помню, три тысячи.
Примерять пришлось в закутке, у меня от волнения руки не слушались, купюры рассЫпались.

Подбирала их в страхе, что продавец огреет сзади по башке, а труп запихнёт в одну из пустых коробок. Чтоб к ночи вывезти куда-нибудь на свалку, оставшись и с моими тремя тысячами, и с турецкой курткой.

  Новоиспечённым буржуям я не доверяла.

Обошлось.
Итак, оказавшись без гроша и с грудой распиханного по шкафам и углам “дефицита”, я стала приставать к Борису, у которого тоже было кое-что на книжке, с предложениями помощи, пока его финансы не спели романсы.
  Надо сказать, что мой супруг был, пожалуй, единственным человеком, который, хоть и часто роптал, и крутил в мой адрес пальцем у виска, в конечном итоге всё же оказывался попутчиком.

  Короче, он вручил мне три своих тысячи и пришлось потолкаться в ГУМе ещё пару дней.
Полторы тысячи мой благоверный утаил, за что впоследствии и поплатился.

  Оставались ещё облигации так называемого “золотого займа”.
Мы отправились в ту самую сберкассу, где я оплачивала когда-то штраф за лишние метры, и получили взамен облигаций энную сумму.
На которую в ближайшем магазине мы купили пару больших картонных коробок с красными пачками индийского чая по 36 рэ за пачку.

  Это у меня врождённое. Помню номера машин, телефонов и цены.

  А вскоре всё грохнулось.
Жидкость из водоёма выпустили, рыбками закусили и вновь наполнили водой, накидав других наживок – всяких там ваучеров и “полей чудес”.
Где господ-товарищей призывали закапывать оставшиеся золотые, суля наутро обросший червонцами куст.
Было совершенно ясно по размаху телевизионной и газетной рекламы, что за мелкотой типа Алисы и Кота стоят новые хозяева Кремля.
Карабасы-барабасы, которые не замедлят, в свою очередь, ободрать раскатавших губы котов и Алис вместе с толпами Буратин и прочих кукол.
Но об этом ниже.

- А что это вы здесь делаете? - полюбопытствовала Варвара.
- Ждём у моря погоды.
Мы удивились и спросили, какой тут можно ждать погоды, если Море на Куличках никогда не меняется, то есть ждать, в общем, нечего.
 На что они ответили, что ждут у моря погоды с одной-единственной целью - убить время. И пригласили нас ждать вместе.
Мы ответили, что времени у нас и так в обрез.
А жители сказали, что в их посёлке столько времени, что его буквально девать некуда, поэтому его убивает, кто как может.
Вроде как в некоторых странах уничтожают избытки товаров.
 - Интересно, - сказала Варвара, - Вот бы поглядеть.

*   *   *

Мы у моря ждём погоды
Сутки, месяцы и годы...
Дни проводим кое-как.
Пусть давно прогнил лежак -
Жди и верь -
Настанет час,-
Солнца луч блеснёт для нас!

(конец семидесятых)

       И вот на плите загорелся голубой огонь.
 То, что в Москве было само собой разумеющимся, здесь, в сорока километрах от Центрального телеграфа, казалось чудом.
Посёлок ликовал. Рассказывали о какой-то бабке, которая в порыве чувств поцеловала плиту и обожгла нос.
       Для меня же газ пока был лишь очагом в голых стенах, ещё мало напоминающих жильё.
   Предстояло “начать и кончить” отделку, хотя бы вчерне, чтобы провести в доме отопление и подключить АГВ.
 То есть нужны были батареи, трубы, всякие там углы, вентили и сгоны. Бойлер для ванной, который предстояло как-то исхитриться замаскировать, чтобы не придралась комиссия при приёмке.
 И ещё, раз такое дело, надо было провести в дом воду из колодца со всеми вытекающими отсюда затратами. И всё это не считая стоимости работы, которую можно было доверить лишь профессионалам.
       Уже не хватало никаких борисовых зарплат и гонораров, никаких моих договоров в “Экране”, никаких займов.

 Не понимаю как, но я ухитрялась что-то урывками писать – давно задуманную трагическую историю любви...
 Когда во время съёмок по сценарию героини-журналистки погибает оператор... Кто-то в снежную бурю, спасая свою шкуру, бросил раненого в лесу и сбежал.
 Главный подозреваемый – режиссёр будущего фильма. Он же - возлюбленный героини.
 Ей предстоит написать о нём обличительный материал, и она мужественно идёт на это, жертвуя личными интересами ради принципов.
 Но продолжает “копать”, пока не узнаёт, что с погибшим был совсем другой человек...

       Очерк ещё не напечатан, никто ничего не знает.
 И главный редактор говорит ей, что всё легко можно исправить, оставив обличительный пафос, лирические отступления и “художественные особенности”, заменив лишь имя героя и кое-какие детали.
Она идёт на это во имя опять-таки “высшей цели” (обличительный острый материал должен быть напечатан). Но сообщает герою, что предала его и не имеет права стать его женой.

 Её поражает, что он эту историю принимает неожиданно спокойно, - мол, не исключено, что первый вариант очерка не так уж далёк от истины...Что он не знает, как бы повёл себя в той ситуации, когда нужно было выбирать между возможной гибелью и подлостью.
 Этого никто о себе не знает, не побыв в той шкуре...Потому и сказано: “не суди”.

 Ему удаётся сломить её сопротивление, они вместе.
Но приключается с ней едва ли не худшая беда – приступы отвращения к чистому листу бумаги.
 Она больше не может писать и боится, что навсегда потеряла свой талант.

       Я ещё не знала, чем кончу эту историю, и тем более не знала, что уже пишу свою будущую мистерию “Дремучие двери”.

 Я вообще до "любви" ещё не добралась, а успела поведать лишь о военном и послевоенном детстве героини.
 Но очень нужны были деньги.
 Решила настрогать из рукописи несколько притч-рассказов, предложив в “Смену” и “Работницу” – авось, где-то возьмут.
 Результат получился неожиданным – взяли сразу в оба журнала.

Пришлось мне извиняться и делить между ними “рассказы” по-братски.
 Правда, две притчи и там, и там отвергли - историю с пленным немцем (пацифизм) и с бабкой Ксенией (религиозная тематика).
 В “Смене” рассказы были признаны лучшим материалом года и отмечены премией.