Дверь 5. Лужино. - В поте лица.

Содержание материала

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В поте лица.

  *   *   *
Великий граф с его религиозно-нравственными исканиями, ремонтировавший крышу бедной вдове, граф пахарь и сапожник, был ей теперь понятен и близок. Хоть отец Тихон и считал, что граф пал жертвой собственной гордыни.

 /"В безумии дерзнул Евангелие переписывать! А гордыня - стена, отделяющая от Бога"/.

Иоанна понемногу "воцерковлялась". Ходила по воскресеньям и праздникам в храм, старалась соблюдать посты, регулярно читала утренние и вечерние молитвенные правила, бывала на исповеди и причащалась.

Привыкла к долгим службам, к тычкам бесноватых бабок, которые тоже к ней привыкли и даже разрешали подежурить у подсвечника перед иконой Спасителя.
Ей это нравилось - менять догоревшие свечи, гасить подушечками пальцев, почему-то не обжигаясь, принимать новые, перекрестившись с поклоном.
Расставлять полукругом по росту, снимать с подсвечника ещё тёплые подтёки воска - так она, казалось, могла стоять часами, испытывая странно-блаженное состояние умиротворения.

И ещё ей нравилось, что теперь она хоть отчасти могла оградить впервые или случайно пришедших на службу, на которых накидывались бабки: не так стоишь, не так крестишься, чего без платка, чего губы накрасила, чего в брюках - ну и так далее - с явной целью навсегда отвадить от храма.

Она тут же брала жертву под защиту, ставила её свечку на лучшее место, и улыбалась, и ободряла, и шепотом просила простить старух, которым во времена богоборчества приходилось защищать храм от беснующихся хулиганов едва ли не клюками...

Вот и бдят по привычке, охраняют святыню, как умеют. Так что надо нам всем приходить в храм почаще, становиться хозяевами и исправлять грехи отцов и дедов.
Вот в хор нам голоса нужны...

Самой Иоанне петь в церковном хоре тоже нравилось - подвязавшись под подбородок платком, тоненько выводить со старухами: "Бога человекам невозможно видети, на Него же не смеют чины ангельские взирати..."

Но в общем-то ей, наверное, так и не удалось воцерковиться по-настоящему, как, например, лужинской общине, Глебу и Варе...
Они жили этим. Не говоря уж о Гане.

Бог и церковь для неё всё ещё не слились в одно, но её уже тянуло в храм. К подсвечнику, к бабкам из хора, к отцу Тихону, который считал её своим духовным чадом.
И она, выросшая без отца, по-детски безропотно исповедовала ему то, в чём никому другому ни за что бы не призналась.

- Мне кажется, я никого не люблю, - опять сокрушалась она, - Вот родные, семья... Я, конечно, исполняю, что надо, но это так, поневоле...
Отношения поддерживаю только с нужными людьми, от которых что-то могу получить, друзей у меня нет.

Для меня что люди, что вещи - захотела, теперь имею. Они требуют внимания, иногда это приятно, иногда тяготит.

Маме писала неохотно и редко, открытки в день рождения и на новый год. Она мне сначала писала длинные письма, всё жаловалась на тоску и одиночество...
Потом, наверное, поняла, что кричит в пустоту, писала всё реже.

И я не знала, что она тяжело больна. Даже на похороны не приехала, не стала прерывать заграничную поездку.
"Возлюби ближнего"...
Но как возлюбить, батюшка, если не получается?

- А ты хочешь, чтоб получилось? "Возлюбить", Иоанна, значит пожертвовать. Самостью пожертвовать, то есть собой.
Ближний съест твоё время, покой, жизненные силы, сядет на шею.
И отплатит порой самой чёрной неблагодарностью... Человек лукав и грешен.

Это великий подвиг - отдать себя на распятие ради других.
И опять же человек лукав.
Как совместить слова: "Возлюби ближнего, как самого себя" и "Кто ради Меня не оставит мать, мужа, детей, тот не достоин Меня"?

Надо отличать любовь к ближнему от идолопоклонства и человекоугодия - это всё грехи тяжкие, а грань иной раз едва различима...
Увидеть в каждом Образ Божий и Образу этому служить, очищать от скверны - вот к чему призывает Господь.

Или милосердие.
Накорми, приюти, перевяжи раны, утешь, посети в тюрьме.

Но и тут можно запутаться.
На днях вот ко мне парень пришёл, сын одной прихожанки. Руки дрожат, сам весь трясётся. "Дай, говорит, батюшка, трёшку опохмелиться, сил нету, а то грех будет, украду или повешусь".
Ну что с ним сделаешь - дал. Прав или не прав - сам не ведаю. А если бы и впрямь что сотворил? А так вроде пронесло.
Потом трезвый приходил, лечиться пообещал...

Лишь на Господа упование наше, сами мы и добра от зла порой отличить не можем, своих грехов не видим. Это большой дар - видеть свои грехи, это уже полдела. Благодари за то Господа.
Но и спрос с тебя строже, коли ведаешь, что творишь.

Молись так: Господи, у меня холодное сердце, и я даже не хочу, чтобы Ты его растопил, ведь так? Я как тот отрок из сказки, у которого сердце превратилось в кусок льда и он ничего не чувствовал.

А ведь сказано: даже если чудеса творишь, а любви не имеешь - не войдёшь в Царствие. Как же нам, немощным, быть?
Только молиться смиренно молитвой мытаря: "Буди, Боже, милостив Мне грешному".

Верю, Господь услышит, ибо "жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит".

Предай свою жизнь Господу, Иоанна, и устроит Он всё чудесным образом. И сердце оживёт для добра, и душа расправит крылья.

"Отвергнет прах земных сует", как Пушкин писал, и полетит, полетит...

- Батюшка, вы же сами благословили зарабатывать трудом на земле, и цветы продавать благословили. Сами говорили: "Побудь, Иоанна, Марфой..."

- Благословил. А несвежие цветы продавать - грех, сама поняла. Убыток понесёшь материальный, а так - душа пострадает, куда хуже.
Покупатель букет принесёт жене на именины, а цветы облетят - стыд-то какой!

И выскажутся в твой адрес, а Господь слушает... Кладёшь в карман, а крадёшь-то у души, у вечности!
Об этом мы, безумные, не думаем. Рубля нам жалко, а души не жалко...

- Я больше не буду, батюшка...

- Будешь, Иоанна.
Господь сказал Никодиму: "должно вам родиться свыше". То есть от духа.

Вон даже апостолы после распятия Господа... Поначалу испуганные, растерянные, а как сошли на них в день Пятидесятницы огненные языки, так исполнились все Духа Святого и заговорили на незнакомых языках, и все их понимали...
И не колебались боле, шли на смерть, Ибо почувствовали, что бессмертны, как боги.

"И на рабов Моих и на рабынь Моих в те дни излию от Духа Моего, и будут пророчествовать,.. - читал из Евангелия отец Тихон, - Солнце превратится во тьму, и луна в кровь, прежде нежели наступит день Господень великий и славный; И будет: всякий, кто призовёт имя Господне, спасётся".

Есть, Иоанна, хорошие сказки, мудрые. Вот лежит красавица и спит, и вокруг всё царство спит. В паутине все, во грехе.

Но так сладко спать! И ждём - вот явится принц и разбудит...

Все мы до поры до времени спим, Иоанна. А спать нельзя - лес дремучий и волки вокруг.


Когда осознаешь неправедность земного бытия и собственную немощь этой неправедности противостоять, и невозможность жить во зле и тьме, тогда закричишь:
- Спаси, Господи, погибаю!
3акричишь, как роженица в муках - к таким Он приходит.
И преобразует, рождает свыше.

Всякий плод должен созреть. А иные так и висят до зимы, пока не сгниют или замёрзнут.

Теплохладностью надо переболеть, как коклюшем или ветрянкой, и молить о выздоровлении.

И кто записан в Книге Жизни, обязательно родится свыше.

"А я? - думала Иоанна, - Записана ли я? Вроде слышу Зов, и иду, но так медленно. И опять играю..."

- Не горюй, - будто читая её невесёлые мысли, ободрял отец Тихон, - сказано нам в утешение: "Ты никогда бы не искал Меня, если б Я уже не нашёл тебя"...

Это я насчёт Книги Жизни. Будь ревностна - "Много званых, но мало избранных".
Господь любит и зовёт всех, но мало кто избирает Царство, оставаясь теплохладным.

Тогда приходят скорби, лишения, страдания - чтоб через них смягчилось сердце, пришло отвращение к греху.
Господь кого любит, того наказует. Господь всех призывает, но знает, чем всё кончится, ибо для Него нет времени. Нет настоящего, прошлого, будущего - Он  изначально всё знает.

Время течёт для нас, и в нём мы свободны выбирать между добром и злом.
Вот Пушкин знал, что Татьяна не станет прелюбодейкой, и за то любил её, так?..
Тебе даны разум и Образ Божий. И закон в сердце, и свобода выбирать - свет или тьму.

Всякий грех, помни, кража у себя самой. Тот же букет с изъяном - кладёшь в карман, отнимаешь у души.
Искушение - брань, то есть сражение, бой. Выиграл-проиграл.
Проиграл, согрешил - значит, ранен.
Много ранений - возможная смерть.

Никто бы не спасся, но мы искуплены Божественной Кровью, Господь победил смерть.
Веруй и моли о милости.

"И, по молитве их, поколебалось место, где они были собраны, и исполнились все Духа Святого и говорили слово Божие с дерзновением.
У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее.

Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного.
И полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чём кто имел нужду".

/Деян.4:31, 32,34,35/

Вот он где, настоящий-то коммунизм...

А она думала о Гане, которому было даровано рождение свыше. И о том, что у избранников и искушения бывают огненные.
Никогда она не заговаривала с отцом Тихоном о Гане, ни так, ни на исповеди. И снова и снова благодарила Господа, что тут ей не в чем было каяться...

Всё лето они не виделись - она вкалывала по-чёрному - на стройке, на участке, на рынке, отрабатывая долги. И ещё ухитрялась по вечерам со слипающимися глазами сочинить несколько страничек.
Спать удавалось по пять-шесть часов, она себе изумлялась, что выдерживаетю
И выдерживала.

И вот, наконец, в октябре дом был, в основном, готов, цветочный сезон окончен. Сценарий сдан, долги почти все выплачены.
И тогда остро захотелось увидеть Ганю, которого она целую вечность видела лишь во сне.

Один и тот же сон: они бредут рука об руку среди закатных лужинских сосен, и рыжий дух Альмы невесомо, как и их похожая на полёт поступь, едва касается росистой травы в бесконечно длинных прыжках.

Он куда-то исчез, этот дух, с тех пор как началась суета со стройкой, торговлей и долгами. С тех пор как появился в Лужине привезённый Денисом "немец" Анчар - от медалистов Антея и Чары, которого купил Филипп.

Но потом из пушистого трогательного комочка вымахал здоровенный волкодав, которого нужно было не просто выгуливать регулярно, но "с нагрузкой", который в квартире грыз с тоски всё подряд...
И и поскольку дома сидела, в основном, свекровь, перед ней стала трагическая дилемма: или ходить целыми днями по комнатам с валидолом и тряпкой, или спускаться во двор и там гоняться за Анчаром.
Который, в свою очередь, гонялся за всеми движущимися предметами - другими собаками, кошками, машинами и мотоциклами.

Денис приходил только ночевать, Филипп с невесткой Лизой укатили в Пицунду, а свекровь торжественно заявила, что хоть и очень любит собак и вообще мухи не обидит, и Анчар красавец и умница, но вопрос стоит о её жизни и смерти.

И раз уж у них теперь есть дача, а она лично освободила Иоанну от забот по дому, воспитания внука и стирки денисовых рубашек, то пусть она, невестка, хоть в чём-то поступится личным комфортом ради семьи и возьмёт Анчара хотя бы на лето.

Напрасно Денис втолковывал, что лужинский "личный комфорт" напоминает скорее полевой стан и стройплощадку - свекровь лишь твердила, что они все сговорились сжить её со свету.

В Лужине Денис появлялся редко, в основном, чтобы обговорить тот или иной сценарный эпизод.
Стройка и связанная с ней разруха, горы мусора, досок и щебня внушали ему ужас. Как и новый облик жены - отощавшей, дочерна загорелой, в драном спортивном костюме, стоящем на ней колом от подтёков клейстера, раствора и краски.

Яна, одна среди всего этого апокалипсиса, непостижимым образом с ним управляющаяся. Не требующая ни денисовых мужских рук, ни денег, чего тот ужасно боялся, ибо ни того, ни другого не было...
Яна, перескакивающая с высокой духовной тематики на строительно-торговый жаргон, а то и срывающаяся в выяснении отношений с "работничками" на площадную брань.

Он не понимал, что происходит. Каким образом из скромной запущенной дачи, на которую они весной кое-как наскребли деньжат, вырастает нечто масштабно-фундаментальное.
И откуда в литературной даме, с которой он прожил уже четверть века, проснулся вдруг эдакий многопрограммный строительно-огородный (он ещё не знал, что и торговый) суперробот.
Квалифицированно ныряющий то с пассатижами в забарахливший газовый котёл, то с кистью на стремянку под потолок, то корчующий ломом старый смородиновый куст...

- Погоди, я сейчас! - орала она, продираясь мимоходом через тысячу неотложных дел. Когда можно будет, наконец, умывшись и переодевшись, приложиться к его щеке и вернуться на несколько часов в обычную жизнь. Помирая со смеху - такое у него было лицо!

Он боялся, что она его попросит помочь и одновременно боялся её новую - супербабу с отбойным молотком, всезнающую и всесильную, ни о чём не просящую.

И когда она, наконец, становилась прежней и они работали бок о бок, как всегда, и он сидел за дяди жениным столом, потягивая любимый свой жасминовый чай /"твой барин", как говорил дед/ - он постепенно успокаивался и заговаривал о том, о сём.
А Яна делала вид, что ей интересно.

И он понимал, что она лишь делает вид, но предпочитал не докапываться. "Докапываться", будить спящую собаку он терпеть не мог.

Да и что она могла ему рассказать? Про неведомую силу, которая так властно и настойчиво уводит её от знакомого, привычного. А она, страшась Огня, играет в чужие игры, порой самозабвенно, до изнеможения.
Сама не очень-то понимая, зачем этот дом ей, жаждущей полёта, свободы от суеты, а ставшей батрачкой, рабой дома и куска земли. Прикованной к этим строительно-садовым делам и долгам...

Теперь вот Анчар, в восторге носящийся за птицами и бабочками, с которым надо было не только регулярно гулять, но и ухаживать за ним, как за младенцем - больше чем на несколько часов не отлучишься.
И которого всё же пришлось взять, потому что свекровь была права - Иоанна действительно ей подкинула, вольно или невольно, свою семью, жила своей жизнью.

Надо было хоть как-то её уважить. Да и вообще на даче собака нужна.

Иоанна стряхивала, сдирала с себя прежнюю жизнь, привычки, связи, как пловчиха тину, выбравшаяся наконец-то на желанный, но незнакомый берег из какого-то опостылевшего замкнутого водоёма.

Новое рабство принёс этот берег или это какой-то неизвестный покуда, непроявленный вид свободы?
Она не знала. Просто неведомая сила, которой она своей волей подчинилась, распорядилась так, а не иначе.
И возможно, это добровольное подчинение и являлось свободой, как осознанной необходимостью подчиниться этой Воле...

Послушание воле?
Наверное, - размышляла она, - весь вопрос в том, чья она, эта воля.
Два, казалось, бы взаимоисключающих начала заложены Творцом в человеке: свобода и послушание.
Рабство и бунт - вот история человечества, особенно России. И путь каждого конкретного человека.

Мы жаждем свободы, а наша злая, греховная, разрушительная воля разрушает и нас, и всё вокруг. И тогда... мы жаждем рабства.

Подчиниться чьей-то иной воле - мудрой, справедливой, очищающей, благой.
И мы творим себе кумиров, не находим таковых в лице грешных земных правителей, тоже рабов кого-то и чего-то.
Разочаровываемся во всяких "измах", в собственных рабских страстях, похотях и кумирах, и вновь жаждем призрака свободы.

Заколдованный круг.

Свобода не как противодействие, противостояние, а как единение, слияние - такое возможно лишь в Боге.
Святая Троица, триединство, свободно соединённое любовью. Трое в Одном.
Лишь Истина абсолютно свободна. Добровольное подчинение самой Свободе - только здесь могут примириться две бездны.

Слившись свободно, свободно подчинившись абсолютно свободному, я сама становлюсь свободной.
Дух свят и свободен и, слившись добровольно с Духом, я становлюсь свободной.
"Я сказал, вы - боги", т. е. Дух Божий присутствует в нас, животворит и "ходит, где хочет".
Это - наша суть, тоскующая по родной стихии.

Свобода - освобождение от всего, мешающего соединиться со Свободой. Две бездны, по Достоевскому, - они необходимы.

Без них не было бы свободы, была бы бессмысленна история.

Их совмещение - конец всемирной истории. И в этом совмещении, примирении свободы и послушания - глубинный смысл истории, путь от грехопадения и распятия до воскресения.

Дорога "к солнцу от червя"...

Но если без выбора нет свободы - Он, Творец... Имеет ли выбор Сама Истина?

-  Да, конечно, - разъяснит впоследствии отец Тихон, - Уничтожить падшее ослушавшееся человечество или спасти? Искупить собственной мукой на кресте...
Бог стал человеком, чтобы падший человек вновь обожился.

Искупленное Божественной Кровью возвращение каждого человека к первичному богоподобию /по образу и подобию/ - смысл земного пути.

И горе тому, кто крадёт у Бога. То есть, соблазняя других, заставляет их отдавать своё время, здоровье, способности не делу спасения и просветления бесценной человеческой души, а собственной неограниченной похоти.
На чём и основано все общество потребления. То есть она в корне порочна и противна Богу.

Ты воруешь не только у своей души, у её судьбы в вечности, но и других заставляешь служить своему греху.

"Вы куплены дорогой ценой"... Христос свободно и добровольно избрал крестную муку, чтобы нас спасти.
"Да минует Меня чаша сия... Впрочем, не как Я, а как Ты хочешь".

Вот он, выбор, вот где сомкнулись две бездны. Свобода и послушание.

Свободное послушание делу несения общей муки, твари и божества, делу великой жертвенной любви во имя восстановления единства мира. Бога и человека...
"Твоя от Твоих Тебе приносящих о всех и за вся"... - Вот указанный нам путь.

Свобода - осознанная необходимость послушания Творцу, Который есть Путь, Истина и Жизнь.

Ну а как её узнать, эту Божественную Волю?

Вручить свою жизнь, единственную и неповторимую, простому деревенскому священнику - миру это показалось бы безумием. Миру, из которого она ушла.
Иоанна осознала себя окончательно беглянкой, как и благословил отец Тихон.

Кто же она теперь? Помещица? Цветочница?

Наступит осень, она заколотит окна, вернётся в Москву и надо будет жить, как прежде. Играть себя прежнюю.
Иоанну умершую, но не родившуюся свыше.
Кто она теперь? Как жить дальше?

- Господь укажет, - отвечал отец Тихон, будто предвидя, что Денису удастся, как заслуженному деятелю искусств, выхлопотать разрешение на первоочередное подключение газа - этой осенью, а не будущим летом, как планировалось.

Пришли на разведку шустрые ребята и, поскольку она на радостях не стала торговаться насчёт щедрых "премиальных", сходу притащили ацетилен-кислород, трубы, шланги.

И работа закипела.
А через несколько дней на кухне неиссякаемая дальняя огненная речка прорвалась четырьмя горячими трепещущими голубыми гейзерами.
И ожил, зашумел натужно нагревательный котёл. Что-то там завоздушило, долго не пробивало, котёл постукивал, гудел, распалялся. Ребята колдовали с ключами и вёдрами, что-то сливали, подливали, подкручивали, матерились.

И вот, наконец, пробило.
Котёл загудел ровно и умиротворённо, одна за другой теплели, оживали под рукой Иоанны ледяные радиаторы, и всё это здесь, в Лужине, казалось чудом.

"Чудо" тут же обмыли под солёные огурцы и сваренную на плите картошку в мундире. Ребята ушли, весьма довольные, получив, кроме денег, по экземпляру детской книжки Кравченко-Кольчугина с фото и автографом /украла у Дениса - счастливый новоявленный писатель отвалил пачку для группы/.
Ребята почему-то никак не хотели верить, что Кравченко - тот самый Кольчугин, так и эдак вертели фото, мол, "не похож".

Кравченко был похож. Просто он старел, старел и их сериал.

Иоанна подумала, что печальный закон "ничто не вечно под луною", в том числе и бесконечные сериалы, может обернуться для неё счастливым освобождением.
Когда не надо будет ездить ни на Мосфильм, ни в Останкино, ни на съёмки, и ничего не надо будет сочинять. И никаких тебе поправок и замечаний, никаких худсоветов...

При этой мысли она испытала невыразимое блаженство и вознесла к Небу молитву, чтобы сбылось это как можно скорее. И давнишние мечты Дениса о совместных зарубежных постановках всяких столь любимых дядей Женей "ихних" детективов, наконец, осуществились.

Вскоре в доме воцарилась африканская жара. Иоанна открыла на ночь окна, но котёл не отключила, так ей нравилась эта новая игрушка.

Весь следующий день она будет красить окна и батареи, печь в духовке картошку, без конца кипятить чайник...
Лужинский дом всё более подгонялся под неё, её привычки, вкусы, становясь таким же увесисто-необходимым и удобно-защитным, как панцирь для черепахи.
Каждый уголок, каждая деталь были продуманы ею, дом становился незаметно её частью, она уже не могла без него, еще не отдавая себе в этом отчёта.
С привычной тоской думала о неизбежном переезде в Москву /не зимовать же, в самом деле, на даче, как медведица!/.
В конце концов, у неё семья, обязанности, надо совесть иметь...

Прошёл август, наступил сентябрь, грянули первые заморозки. Цветы, вроде бы, кончились, а работы в саду становилось всё больше, конца не видно.
Выкопать георгины, гладиолусы, посадить под зиму тюльпаны, нарциссы, всё подсушить, уложить на хранение... А сад, огород, всякие там перекопки, обрезки, консервы...

Грязная, одичавшая, с по-крестьянски загрубевшими руками /если случалось по необходимости появиться в свете и кто-то пытался привычно поцеловать ей руку, она протягивала сжатый кулак/, - Иоанна питалась, в основном, хлебом, молоком и чаем с "подушечками" по рублю килограмм.
Денег у неё не осталось, долгов тоже. Анчара кормили соседи - он охранял и их участки.

Однажды она поехала на электричке на склад за гвоздями. Повезло - купила "семидесятку", да ещё в магазине на последний рубль - буханку горячего ржаного хлеба и полтора кило маринованных килек.

Был дивный тёплый день, бабье лето.
Она сидела на скамье, подставив лицо солнцу, жевала кильку с хлебом, думала, что дома от души ещё и чаю напьётся... И неожиданно поняла, что ничего другого не хочет.

"Мой дом - моя крепость". Покой и воля.
"Какое счастие - не мыслить, какая нега - не желать"...

Однако вдруг захотелось увидеть Ганю. Только его домик она почти не тронула в своей глобальной перестройке - лишь кое-где необходимый ремонт.

Здесь всё было, как при Гане.
Она входила, затаив дыхание, как в храм, садилась на потёртый диван и закрывала глаза.

Ганя был рядом, она это чувствовала.
И они вели молчаливый диалог без слов, где было неважно содержание, где всё заменяло чудо его незримого присутствия, даже запах его сигарет.
Хотя Варя сказала, что Ганя принял постриг и теперь совсем не курит.

И вот она не выдержала и поехала в Лавру, дав себе слово просто глянуть на него незаметно и тут же уйти.

Как она и рассчитывала, Ганя направлялся с братией к трапезной, она его различила мгновенно. В монастырском облачении, как и другие, он нёс что-то белое - рулон бумаги или свёрток, не разберёшь.

Она стояла в молчаливой толпе женщин в платках, была в таком же платке и тоже не шелохнулась.

Он не остановился, увидев её, лишь чуть замедлил шаг.

- Иоанна... - эта его улыбка из "прекрасного далека"...

- Я знал, что ты сегодня придёшь... Да, я тебя звал. Такой период - одиноко и трудно... Но искушения пройдут, ты молись за меня... Как хорошо, что мы увиделись, Иоанна... Иоанна...

Он молча, без слов, всё это сказал ей, удаляясь с толпой братьев.

Эта улыбка по имени Иоанна...
Свободной от свёртка рукой он перекрестит, благословляя, всё более разделяющее их пространство, и она непостижимым образом ощутит на лбу, сердце и плечах обжигающее прикосновение его пальцев.

"Во имя Отца и Сына и Святого Духа..."

Остановись, мгновенье.

А дальше всё устроится само собой. С наступлением холодов она неделю поживёт в Москве, мотаясь каждый день в Лужино. Основными проблемами было отключение котла /оставлять - страшно, совсем отключить - дом промёрзнет, залить антифриз - ядовито, а вдруг где течь?/

Ну, и Анчар, конечно, - кормить его, прогуливать... А забрать в Москву - мучить всех, и людей, и пса.

И однажды соседка, которая до смерти боялась подходить к анчаровой будке, каждый раз принимая перед кормёжкой валерианку, проворчит Иоанне:
- Носит тебя холера, сидела бы дома!

Она явно имела в виду не московскую квартиру, а Лужино.

"Дома"...
Да, Валя права. Её дом уже давно здесь. Московская квартира Градовых так и не стала ей "домом", в отличие, например, от невестки Лизы, которая там сразу прижилась, безраздельно господствовала, совершенствовала и благоустраивала.

Не стала Иоанна и горожанкой, москвичкой, задыхаясь от беспросветного одиночества на фоне массы ненужных знакомств, мероприятий, дел и развлечений.

- Не могу же я бросить дом и Анчара...

Она это представила как подвиг, самопожертвование.
Домашние особо не возражали - с появлением Лизы действительно всё утряслось, вплоть до стирки денисовых рубашек.
Только сочинять сценарии Лиза, к сожалению не умела. Поэтому Иоанне приходилось всё же время от времени появляться "в миру".
Ну, и не уклоняться от супружеских обязанностей /впрочем, достаточно приятных/, как ей велел отец Тихон, чтобы "не вводить мужа во грех блуда" и приезжать иногда в Москву.

Потом в Лужине выпал снег, который как-то сразу прекратил все дела.
Иоанна наслаждалась его первозданной белизной, тишиной, лыжными пробежками с Анчаром, иногда даже ночью, по серебристо-лунной лыжне под звёздами.
Лёгкой постной едой - /винегреты да кашки с салатами, орехи, мёд/ - и духовной пищей в изобилии: Варя попросила отвезти в Лужино и сохранить несколько коробок с книгами.

У них были какие-то неприятности с ксероксом, упрекали в слишком активной религиозной деятельности. "Своего" парня в типографии, кажется, даже арестовали - расспрашивать Иоанна не стала.

- Скажешь, книги остались от прежних хозяев, в случае чего, - вполголоса наставляла Варя, загружая коробки в машину.
Она была не на шутку напугана и призналась со стыдом, что совсем не готова к подвигу. Случись что, как же дети, что с ними будет?

А Иоанна всё никак не могла понять ни прежде, ни теперь - какая необходимость была коммунистам брать на вооружение атеизм, богоборчество? После полувека советской власти, которой церковь доказала свою лояльность?

Поскольку большевиков жизнь после смерти не интересовала, то и не было никакого противоречия между земной жизнью праведного коммуниста и верующего.

Грядущее счастье человечества, если разуметь под этим не ненасытный разгул страстей, всемирную обжираловку и общих жён, а царство духовности, высоких идеалов, творчества...Единения человечества, свободного от греха, преодолевающего зверя в себе и познавшего Небо уже в земной своей жизни - это ли не общая мечта?

Этот бунт был скорее не только против во многом дискредитировавших себя церковников, но и результатом невежества в вопросе понимания основ Божественного откровения, Замысла о мире и человеке.
Роковое недоразумение, ибо нет более неприемлемого явления для мечтающей о светлом будущем человеческой души, о всеобщем счастье и справедливости, чем материализм, грубое обуржуазивание бытия.

- Не волнуйся, с меня что взять? - отшутилась от Вари Иоанна, - Тётка с ума съехала, сидит у себя в дыре, починяет примус.

Так, наверное, про неё и думали.
Отдельные неудачные попытки "достать" её, импровизированные набеги с вином и шашлыками уже создали ей в свете ту же репутацию "трехнутой", что когда-то была и у Гани.
Знакомых гнало в Лужино любопытство, иногда корысть, возможность дачного прикола для самых разных и сомнительных целей.

Ахали, восхищались, расспрашивали. Иоанна же, помятуя о тайной возможной духовной подоплеке каждого визита /от врага - искусить, от Неба - за вразумлением/, выпив рюмку-другую, оживлялась, заводила иногда вдохновенную проповедь.

И нельзя сказать, чтоб её не слушали. Тоже ахали, задавали вопросы, иногда даже плакали.

Растроганная Иоанна звала приезжать ещё. Но при повторном визите убеждалась, что гость начисто не помнит предыдущего разговора, всё надо начинать с нуля, а затем опять с нуля... И заканчивается всё, в конечном итоге, отсутствующим взглядом, зевком и "осетриной с душком".

Обычные разочарования неофитки... Вскоре она к ним привыкла, не впадала в отчаяние по поводу потерянного драгоценного времени, а просто отфутболивала всех непрошеных гостей то хитростью, то ссылками на крайнюю занятость или нездоровье.

А потом и вовсе, чтобы их отвадить, подыгрывала слухам о "съехавшей крыше" каким-либо экстравагантным поступком или заявлением.

В общем, её в конце концов оставили в покое в ту первую лужинскую зимовку - наедине с прекрасными вариными книгами, снегом, тишиной /если не считать лая Анчара/.
И с Небом.

В погребе было вдоволь припасено картошки, солений, компотов, яблок; можно было спокойно соблюдать посты и в магазин не ходить вообще, разве что за хлебом.

По воскресеньям бегать на лыжах к отцу Тихону, сунув в рюкзак юбку /в лыжном костюме входить в храм не полагалось/. А по дороге, купив хлеб на всю неделю, сидеть целыми днями у камина с ногами в кресле и вместе с великими избранниками Неба размышлять о смысле жизни, замысле Творца о человеке и о путях восхождения к Нему.

А после причастия светло и радостно лить слёзы, потому что на душе покойно и чисто, и любишь весь мир.

И, о чудо! - синицы, которых ты кормишь, клюют прямо с ладони, и прибегает белка, и кажется, само солнце клонит тебе на плечо голову.
И здоровается идущий из школы незнакомый пацан, и всё прекрасно, и кажется, так будет всегда.
Если б навеки так было...

Казалось, так и будет всегда. Отрадные весенние хлопоты в саду, азартная летняя торговля, дающая возможность по благословению отца Тихона постепенно высвобождаться от материальной зависимости у телевидения, Дениса, государства...

И Денис постепенно освобождался от неё.

Как-то сам собой приказал долго жить их сериал, постаревший Кравченко ушёл в театр играть Чехова. И писал свои сказочки.

Денис наконец-то пробИл совместно с французами проект о международной мафии, сценарий написал сам - Иоанна лишь чуть-чуть помогла, радуясь, что он оперился и теперь сможет летать.
Взял сниматься Лизу, которая произвела фурор неземной своей красотой, ухитрилась между съёмками родить и вести хозяйство.
Свекровь впилась в правнука, как когда-то в Филиппа, но скандалов не было, Лиза крепко держала вожжи в прелестных своих ручках, умело укрощая даже дурные страсти Филиппа по части Бахуса и Эроса.
Во всяком случае, он её боялся и буквально умолял, заехав как-то в Лужино с какой-то двухметровой манекенщицей /Иоанна их, разумеется, выгнала/:

- Ты, мать, только Лизке не брякни!..